Получать новости по email

Творческая лаборатория

ЛАБИРИНТ ИЛИ МЕМУАРЫ НЕПРОЖИТОЙ ЖИЗНИ

Лабиринт – это такое странное явление, в котором не знаешь, где начало и где конец пути. Преодолевая множество извилистых поворотов, ты думаешь, что скоро увидишь мир во всей красе, с легкой утренней дымкой и щебетом птиц, но сворачиваешь за угол – и видишь новый путь, которому нет конца. Лабиринт внутри нас и снаружи. Лабиринт мыслей, судеб, потоков энергии. Конец лабиринта всегда наступает, ждешь ты этого или нет, радуешься этому или скорбишь. Сама жизнь на Земле есть лабиринт случайных явлений и неожиданных поворотов…

1977 год

Мое право на начало этой жизни и вхождение в Лабиринт было оспорено и обсуждено множеством лиц. История начиналась очень просто и в то же время очень сложно. Жизнь маленького зародыша уже билась внутри молодого женского организма, но вокруг него происходили события, которые могли повлиять на начало его пути.
Молодой женский организм принадлежал, собственно, моей матери. Назовем ее Ирой и вообще познакомим читателя со всеми действующими лицами. Будущей молодой матери 19 лет, она окончила школу в пригороде Ленинграда и после окончания школы лелеяла мечты стать стюардессой Аэрофлота. Но с поступлением в специальное учебное заведение что-то не заладилось, и мама находилась в поиске своего места в жизни.
Хранилище памяти. Вот молодая мама на фотографиях – у нее всегда грустное выражение глаз. Мама сидит на мопеде (откуда мопед?) на деревенской улице. Вот мама у родственников в Базарово, сидит с удочкой на завалинке у простого рубленого дома. Мама – школьница старших классов в белом фартуке.
Бабка Люся и бабка Нина – другие участники рассказа. У нас в семье не говорили «бабушка», говорили «бабка», и никто не обижался. Жизнь так сложилась, что маму воспитывала моя прабабка – бабка Люся. Она была стара к тому времени, у нее было доброе морщинистое лицо и сварливый язык. Много позже, когда я на нее смотрела, у меня почему-то всегда возникала мысль, что старухи всегда красивее стариков. Бабка Люся была родом как раз из Базарово, что в Тверской области, поэтому свято чтила традиции предков и религию. У бабки Люси имелся сын Владимир (её опора в старости) и дочь (моя «непутевая» бабка Нина). Бабка Нина была активисткой всех государственных начинаний в СССР: ездила шофером в геологической партии, строила БАМ и многие годы отсутствовала в жизни своих родственников.
Хранилище памяти бабки Люси. «Нинка всегда была непутевая. Бывало, отправлю ее в школу, а она залезет в сад к Никифоровым и целый день ест черную рябину. Меня с работы в школу вызовут, спрашивают: где ребенок? Весь день ее ищем. Под конец дня Нинка возвращается домой – весь рот черный, а портфель и не открывала. Но строгая девка была: если какой парень начнет с ней интересничать, так и в морду могла дать».
Так как бабка Люся была вдовой, а бабка Нина разведенкой (видимо, потому, что каждому могла в морду дать), то семейный совет по поводу моего будущего рождения возглавили именно они. На повестке дня стоял вопрос, вызвавший скандал в «благородном семействе»: моя мать оказалась беременной без брака. Отцом назвался иностранный студент, гражданин Кубы.
Хранилище памяти бабки Люси. «Он (мой отец) когда в первый раз приехал, сказал, что все дела по хозяйству переделает. Для начала ему велели ветки с тополей обрезать. Так он лазал по деревьям как обезьяна! Все ветки обрезал и на грузовик погрузил. Но ему ж не впервой, они там у себя за бананами лазают».
Свадьба поможет избежать позора – вот выход из положения. К счастью, гражданин Кубы оказался разведенным.
Хранилище памяти. Вот фотографии со свадьбы моих родителей. Мама в белом платье и простом венке прикрывает ощутимо наметившийся животик. Отец везде сфотографирован так, что видно только полголовы, верхняя часть её – за отрезом фотографий.
Мне дана путевка в этот Лабиринт.
 
Браки заключаются на небесах, а расторгаются на земле

Счастливые годы учебы в институте, успешные или неуспешные, рано или поздно заканчиваются.
Хранилище памяти мамы. «Мы долго думали, что будет дальше. Я периодически впадала в отчаяние, потому что не могла решиться ехать за мужем на Кубу и жить там, не зная языка, обычаев, без образования и профессии, оторваться от дома, Ленинграда, который я не покидала ни разу в жизни. Мигель мне рассказывал, что у него на Кубе живет младшая сестра Минерва и младший брат Марио. Главой семьи считается его мать. Бабка Нина подзуживала: «Поезжай на Кубу, будешь свекрови ноги мыть и есть жареные бананы». Видя мой страх перед будущим, Мигель утешал меня: «Я смогу остаться при консульстве Кубы в Ленинграде. Мне поможет хорошее знание русского языка».
Однако остаться при консульстве Кубы не удалось. Правительство Кубы отправило на обучение специалиста по железнодорожным перевозкам, а не по иностранным языкам.
Хранилище памяти мамы. «Мигель лучше меня понимал, что я никогда не приеду на Кубу. Мне же периодами казалось, что я решусь. Прощались мы так, как будто должны были скоро встретиться. Мигель улетел».
Мне в это время исполнилось два года. На память остались маленькие старые черно-белые фотографии, которые мама делала на загранпаспорт, а мы свернули на новый путь в нашем Лабиринте жизни.

«Ешь, а то Боженька тебе уши отрежет»

В яслях каждое утро на завтрак была каша. Я не любила кашу вообще, но манную особо ненавидела. Мне нравился компот из сухофруктов. Собственно, манную кашу не любили все дети, а многие при этом еще и плохо пользовались ложкой. Тех, кто не хотел есть кашу, докармливали. Много позже один мой знакомый вспоминал, что у него в детстве с этим тоже были проблемы.
Хранилище памяти знакомых. «В летнем лагере для детей дошкольного возраста была превентивная мера по освоению выделенных на завтрак объемов манной каши: «Кто не съест завтрак, гулять не пойдет». Но мне хотелось не просто гулять, а первым прибежать и построиться, уцепившись за веревочку, с помощью которой нас водили. Долгое время мне это не удавалось. В конце концов, однажды я просто запихал манную кашу себе в штаны и первым прибежал на построение. Моя уловка, естественно, сразу была раскрыта».
На лето меня отправляли в ближайший пригород, в частный дом бабки Люси. Дом казался мне очень большим, и в нем всегда было прохладно. Бабка Люся готовила на чугунной дровяной плите, обложенной кирпичом, с двумя, опять же, кирпичными дымовыми трубами и множеством заслонок. Насчет питания у бабки Люси был особый пунктик, который встречается у многих людей, переживших ужасы войны. Она готовила не просто много, а ужасно много и вкусно. Еда, разложенная на тарелках, просто физически не могла уместиться в маленьком ребенке. «Вот, смотри, Боженька видит, как ты портишь еду!», – говорила бабка Люся, указывая на чадящую лампаду в углу большой комнаты. – «Ешь, а то Боженька тебе уши отрежет!»

Это коммунальная квартира…

После свадьбы родителей бабке Нине удалось выбить для нашей маленькой семьи комнату в коммунальной квартире, в которой жила она сама. В квартире проживало много семей (их количество я не могла тогда сосчитать), но в более позднем возрасте, уже после частичного расселения, связанного с увеличением нормы площади на жильца, в квартире осталось семь семей.
Бабка Нина имела активную позицию в жизни и завоевала себе определенный авторитет среди соседей, показав полную компетенцию в вопросах уничтожения тараканов и прочих мелких вредителей, сбора средств на оплату коммунальных услуг (ее расчет, сколько и за что с кого собирать, всегда был точен), а также контроля за очередностью дежурств по уборке мест общего пользования. В случае невыполнения основных правил совместного проживания бабка Нина всегда шла на открытую конфронтацию с нарушителем. И однажды у нее произошел конфликт с соседкой, которую она презрительно называла «Асолоткина», а я – «тетя Аня».
Суть конфликта, естественно, трехлетнему ребенку не была понятна, но его последствия запомнились мне на всю жизнь. Асолоткина перешла к активным действиям против тирании бабки Нины и начала с того, что демонстративно обрезала бельевые веревки, на которых сушилось наше постельное белье. Акция не возымела практического эффекта: моя мама просто скрыла этот факт. Тогда тетя Аня решила перейти к более продуктивным действиям и вылила бабки Нинин суп, найденный на газовой плите, в унитаз. Но тут приключился конфуз, потому что суповая кастрюля принадлежала многодетной семье Бурунчановых, и разразился огромный скандал, но совсем не там, где нужно. Тут-то и выяснилось, что все эти провокации направлены исключительно против бабки Нины.
Финал противостояния был таков. Однажды вечером они столкнулись в нашем длинном, плохо освещенном, узком и извилистом коридоре на встречном движении и начали толкаться, так как комплекция у обеих дам была очень даже широкой. Когда бабке Нине все эти телодвижения надоели, она просто с размаху возложила сырые яйца, которые несла на кухню в обеих руках, на голову Асолоткиной. Враг капитулировал, вопя и причитая.

Баба Яга

Наш дом выходил окнами на железнодорожную станцию Ленинград – пассажирский – Витебский (проще говоря, находился возле Витебского вокзала). Днем и ночью на вокзале объявляли прибытие и оправление поездов. Слова было не разобрать, но речь отчетливо слышалась. Меня долго донимало любопытство, кто это разговаривает, пока Виталик Асолоткин, который был на два года старше, не сказал из вредности: «Это кричит Баба Яга, костяная нога». Я к тому времени уже привыкла засыпать под вопли Бабы Яги и ничуть не пугалась, но мне ужасно хотелось сходить и на нее посмотреть. В конце концов, я утвердилась во мнении, что Баба Яга не такая уж злая, как рассказывают в сказках, потому что только кричит, а детей не утаскивает, как в сказке «Гуси-лебеди».
«Гуси-лебеди» – это враньё, таков был мой вердикт.

Мой жених Лешка Перчук
 
В средней группе детского сада у меня обнаружился друг – Лешка Перчук. Не помню, почему мы подружились и даже во что играли, но запомнился один короткий эпизод с побегом из детского сада.
Дело было зимой. У нашего детского сада была просторная детская площадка, оборудованная всем, что по законам советского воспитания требовалось детям дошкольного возраста. В этот день шел мокрый снег крупными хлопьями, и радостная детвора катала снежные шары на спор: кто накатает больше. У нас с Лешкой получился такой большой шар, что мы не смогли вдвоем переместить его на середину площадки. Взмокшие и удовлетворенные результатами своей работы, мы построились и пошли на обед.
Вечером наступила оттепель, на игровой площадке образовалось море разливанное талой воды, и детей туда не пустили. Средняя группа толпилась на заасфальтированном подъезде для продуктовых машин, а мы с Лешкой очень переживали за судьбу нашего снежного шара. После долгих раздумий было принято решение навестить его, когда нас придут забирать родители. Первой пришла моя мама и завела беседу с дежурным воспитателем. Теперь, когда взрослые были заняты, мы и выбрали момент для нашей маленькой вылазки. Там нас ждало глубокое разочарование: на месте красавца-шара мы обнаружили бесформенный жалкий комок снега в глубокой луже. Я ужасно расстроилась, а Лешка вдруг сказал: «Пойдем ко мне домой. Я покажу тебе свои игрушки». Никаких сомнений не возникает, когда друг предлагает пойти в гости, и, взявшись за руки, два несознательных ребенка побежали прочь из детского сада.
Отчаявшаяся воспитательница с разъяренной моей мамой настигли нас, когда мы уже благополучно миновали две автомобильные дороги. Началось разбирательство, при этом мы даже не думали переваливать вину друг на друга. В роли адвоката выступил Лешка, заявив: «Мы идем ко мне домой, потому что Юля моя невеста». Это был случай, после которого мне здорово досталось на орехи, а воспитатели долго потом говорили друг другу: «Иди, посмотри, на месте ли жених с невестой».

Сказки на ночь

Мама поступила в институт на вечернее отделение. Теперь она днем работала, а вечером училась. Я ее видела только утром. Когда она возвращалась домой, я уже спала. Усилилась роль бабок в моей жизни. Бабка Люся специально приезжала из Горелово, чтобы забрать меня из детского сада. Мне объясняли, что мама скоро станет железнодорожником.
Хранилище памяти бабки Нины. «Как-то утром ты проснулась и обнаружила маму спящей на диване. «Мама, мама, когда ты вернулась? Я же специально не спала. Ты в форточку влетела?»
Потом начались сессии. Какие-то непонятные сессии заставляли маму не спать все ночи напролет. Я просыпалась, видела склоненную мамину голову под настольной лампой и засыпала снова. В книжках, которые мама читала, были странные, непонятные картинки. А в одной была нарисована голова человека с хоботом как у слона, здоровенные облака в форме гриба и лысые люди. «Это просто противогаз и ядерный взрыв», – объясняла мама, рассеянно заглядывая в конспект. – «Если на нас нападут американцы, то мы сможем спастись с помощью противогаза при газовой атаке и не умрем при ядерном взрыве, если быстро добежим до метро, когда начнется эвакуация». С ее речью в мою голову втекала информация о том, что метрополитен является универсальным бомбоубежищем, что рельсы трамвая, железной дороги и метрополитена одинаковы и могут быть использованы для пропуска эшелонов с оружием и ранеными, что радиацию не увидишь и не почувствуешь, а просто заболеешь и умрешь, и много другой информации, которую сейчас я уже просто забыла.
 «Какие злые эти американцы», – думала я, и чувство, которое приходит однажды к каждому ребенку, чувство страха перед смертью, пришло и ко мне, заполнило мои мысли. На определенном этапе своего развития каждый ребенок осознает, что все люди смертны. Умрут дедушка и бабушка, мама и папа, наконец, умрет он сам. Эта пугающая мысль является первым, основополагающим открытием ребенка и зачастую самостоятельным. Страх ребенка перед смертью пытаются скрасить взрослые, говоря: «Люди долго живут, старятся, дряхлеют и обретают мудрость. Мудрые люди не боятся смерти, потому что много видели и знают». Или: «Бог создал для умерших людей Царствие небесное. Все души умерших попадают на небо, смотрят оттуда на нас и радуются», и так далее. Впоследствии ребенок перерастает страх смерти, отодвигает его на второй план. А у меня наступил страх нападения американцев, из-за которого все могут умереть. Самым страшным при этом было предположение, что мама умрет, а я останусь жить в метрополитене.
В ту же ночь мне приснился сон. Сон был красочный, разноцветный, с удивительно точной детализацией. На дворе лето. Мы с бабкой Люсей стоим в Горелово у высоких берез на нашем участке. Я вижу зеленый забор нашего участка и свою песочницу. Все привычные вещи на месте. И вдруг я откуда-то узнаю, что распространяется газ, хотя не вижу его и не слышу. Противогазов у нас нет, и появляется ощущение, что все противогазы находятся в метрополитене, а в пригороде метрополитена нет. Мы ложимся на землю и умираем. Ничего не происходит, потому что я понятия не имею, как это – умирать. Но точно знаю, что сейчас мы умрем. Прилетает вертолет, оттуда на нас долго смотрят злые американцы в противогазах и потом улетают. Я просыпаюсь от страха.

А у нас – тихий час…

В старшей группе детского сада половина детей уже не спит днем, а лежит, зажмурив глаза. Мы спим на раскладушках, которые разбираем перед сном. В разные дни они собираются и разбираются в разной очередности: ты каждый день спишь на своей раскладушке, но в разных углах комнаты. Раскладушки мы опознаем по пижамам и ночным рубашкам, которые лежат под подушкой. У меня оранжевая ночная рубашка в горошек, а у Лешки Перчука – зеленая пижама с мишками. Я люблю, когда моя раскладушка чудесным образом оказывается у аквариума, тогда можно весь тихий час наблюдать за рыбками.
Иногда мы придумываем игры. В тот раз заводилой была я. А что? Это очень интересная игра – снимать и надевать трусы под одеялом, кто быстрее, при этом так, чтобы не заметила воспитательница. Тогда к нашей молодой воспитательнице пришел кавалер – военный, и они пили чай, пока дети «видели десятый послеобеденный сон». Раз пять я победила, прежде чем мы попались. На шестой раз воспитательница, услышав возню одного из членов нашего преступного сообщества, сдернула одеяло и обнаружила, что её воспитанник «спит» со спущенными до колен трусами. Не знаю, что она подумала по этому поводу, но «преступник» был жестоко наказан шлепками по заднему месту и поставлен в угол. Истории не известно, что было бы, если бы воспитательница обнаружила, что полгруппы «спит» точно в таком же виде.

Шуба

В 70-80 годах в историческом центре Ленинграда во многих домах не было горячего водопровода. Как ни странно, но «огорячивание» дореволюционного жилого фонда было завершено в конце 80-х годов, когда даже продукты питания в Ленинграде продавали по талонам. Спасались хлоркой. Запах хлорки для меня родной с детства. Ею пахло дома и в детском саду. Особенно сильно распространялся этот запах по коммунальной квартире, когда Бурунчановы кипятили постельное белье своих детей, количество которых с каждым годом прибавлялось, пока не было доведено до победной цифры восемь.
По выходным мы ходили в баню на Курскую улицу. В бане обслуживались два женских отделения: душевое и люкс. В душевом были, естественно, кабинки с душами, а в люксе – маленькие отсеки с обычными ваннами, которые сейчас имеются в каждой квартире. Мама брезговала ходить в люкс, говорила, что, сколько ни мой эти ванны, сифилис не выветрится. Мне всегда было интересно, что такое сифилис. В душевом отделении нам выдавали алюминиевые шайки. Это очень смешное слово, ведь бандиты тоже сколачивают шайки. В бане мне всегда надевали тонкие резиновые калоши. Объяснялось это тем, что мама боялась «грибка». Я видела до этого грибки – подосиновики, подберезовики и белые, их привозила бабка Люся из Горелово, чтобы варить из них вкусный суп, и мне очень хотелось вырастить грибок на ноге, поэтому я снимала калоши по поводу и без повода.
Но был при хождении в баню один неприятный момент. Мы жили на Обводном канале, а баня, как я уже говорила, находилась на Курской, следовательно, после помывки нужно было шлепать около километра домой. Для того чтобы я не простудилась на обратном пути, даже в мае на меня надевали черную плюшевую шубу и мохеровую вязаную шапку темно-бурого цвета. При этом я чувствовала себя инопланетянкой, когда проходила мимо детей, играющих во дворе в одних футболках и трениках. Однажды, во время такого моциона, я встретила своего товарища по детскому саду. Но он оказался совсем не товарищем, потому что крикнул на всю улицу: «Юлька, ты что, дура?! Зачем ты шубу надела?»

Хорек за батареей

Все маневры с хлоркой не помогли нам в борьбе с дизентерией. Первым заболел Виталик Асолоткин, его увезли на «скорой», а меня и детей Бурунчановых посадили на карантин. Мама начала обрабатывать всё хлоркой, но так и не успела закончить: для детей Бурунчановых и меня понадобилось две машины скорой помощи.
 В то время в больницах не разрешалось совместное пребывание родителей с маленькими детьми старше двух лет; больничный лист матери при госпитализации ребенка старше трех лет и сейчас выдавать не положено. В больнице Пастера, куда нас привезли всем цыганским табором, родителям запрещалось даже навещать инфицированных детей, допускалось только приносить передачи. Меня положили в изолированную палату с наполовину стеклянными стенами. Рядом за стеной плакал двухлетний Андрюша Бурунчанов, который тоже оказался в палате один.
На второй день мама прислала мне посылку с едой, абсолютно бесполезную: мне разрешалось есть только больничную пищу. Санитарка показала мне посылку, сказала: «Вот видишь – игрушек нет» и унесла ее прочь.
Все дни я проводила, рассматривая через стеклянные стены, что делается в соседних палатах. Андрюша Бурунчанов недолго оставался в одиночестве: на второй же день к нему подселили мальчика лет восьми. Первым делом мальчик отобрал у Андрюши вареную морковку, выданную после обеда. Потом начал с ним «играть». Игра заключалась в том, что мальчик отнимал у Андрюши погремушки и вешал их на недосягаемую для малыша высоту. Андрюша подпрыгивал как мог, но безрезультатно. Наконец, ему это надоело, он сел в кроватке, скривил ротик и заплакал.
Мама прислала мне мою любимую куклу. Я играла с ней ровно один день: на следующий день пришла медсестра и забрала куклу на дезинфекцию, а еще на следующий день мне выдали уже не куклу, а кубик Рубика. Этот кубик мне не просто не удавалось собрать – я даже понять не могла, что с ним надо сделать.
Медицинские сестры никак не могли понять, почему все время плачет Андрюша Бурунчанов. Незнакомый мальчик уже настолько обнаглел, что посадил ему на лоб погремушкой огромную ссадину.
Как- то утром в мое окно ударил комок снега. Прямо у забора, ограждающего больницу, стояла бабка Люся. Умудренная большим жизненным опытом старая женщина доставала из сумки и показывала мне в окно, что она принесла (как будто я могла это потом забрать у медперсонала). Бабка Люся принесла книжки с картинками и небольшого резинового хорька. Через пять минут на сестринском посту разразился скандал. «Что вы! Книжки нельзя! Как мы их, по-вашему, должны обрабатывать?». Но хорек до меня благополучно добрался. Сестры сменились, заступившая сестра про хорька ничего не знала. В пустой палате практически не было места для того, чтобы его спрятать. После долгих поисков, хорек был засунут за батарею отопления.
Хранилище памяти мамы: «При выписке нам не разрешили войти в помещение больницы. Мы стояли у въезда для машин скорой помощи и поджидали, когда тебя выведут. Ты вышла уже полностью одетая, но шагала как-то странно, поминутно прижимая руки к животу. Оказалось, что вся проблема в хорьке, спрятанном за резинкой рейтуз. Как тебе это удалось?»

Мариуполь

Бабка Нина каждый год ездила на юг, к теплому морю. Она в это время работала ревизором в поездах дальнего следования и имела множество знакомых проводников во всех городах и весях, со всеми дружила и всех навещала. В тот год, когда мне исполнилось шесть лет, ее пригласили в гости в Мариуполь. Было решено, что я уже достаточно большая, чтобы не нудить в поезде двое суток, и меня взяли к морю.
Билетов в Мариуполь в разгар сезона было не достать, и мы поехали «зайцами». До этого времени я ездила только на электричках в Горелово к бабке Люсе, поэтому меня поразило в поезде дальнего следования абсолютно все, особенно наличие туалета. Поэтому, когда мы проехали Ленинградскую санитарную зону, я попросилась в туалет и с удовольствием нажала на педаль слива раз так десять.
Сначала мы расположились в купе для проводников, а потом, не мытьем так катаньем, проводники нашли для нас два места из невыбранной «брони» в обычном купе. Мы пили чай из стаканов с красивыми подстаканниками. Потом от избытка впечатлений я уснула на нижней полке, подложив под голову неразобранный, скрученный в колбаску матрас.
В Мариуполе мы жили в отдельной однокомнатной квартире, но далеко от моря. Там повсюду водились колорадские жуки: их было столько, что когда мы шли по асфальту, они противно хрустели под ногами. Еще в Мариуполе находился большой завод «Азовсталь». Его трубы были выше всех зданий в городе.
И еще в Мариуполе было теплое море, очень мелкое и прозрачное. Можно долго-долго идти, а вода все время по колено. Так получилось, что на Азовском море в Мариуполе я оказалась раньше, чем на Финском заливе Балтийского моря в Ленинграде.
Хранилище памяти. На одной из первых моих цветных фотографий я стою на пляже в Мариуполе на фоне моря, «Азовстали» и картонной пальмы с мячом в руках. Но я точно помню, как была сделана эта фотография. По пляжу ходил уличный фотограф с ручной обезьянкой. Мне очень захотелось взять эту обезьянку на руки, и бабка Нина заплатила за фотографию. Обезьянку посадили мне на плечо, но ей, видимо, не очень понравилось сидеть на плече недоростка, и она укусила меня.
Зубы даже у таких маленьких обезьянок, как у собак. Я морщусь от боли и фотографируюсь с мячом.

У бабки Нины гости

Вход в комнату бабки Нины всегда был запрещен. Но в тот день мама была в институте, а у бабки Нины собрались гости. Я чинно сидела за столом в прокуренной комнате с огромным количеством книжных полок и помалкивала. Когда взрослые говорят, их нельзя перебивать – это первое, чему учат в детском саду: сначала вырасти, тогда и говори.
За столом сидят ревизоры (это новое слово, чем они занимаются, я не знаю). Мне скучно, и я рассматриваю фотографию на стене, где молодая бабка Нина стоит на фоне палатки в лесу, рядом с мужчиной, который держит в руках мертвую рысь. «Он, наверное, убил ее из ружья», – думаю я, – «или она попала в капкан и умерла сама». А ревизоры травят байки и громко хохочут.
Хранилище памяти бабки Нины. «В тот год я ездила отдыхать в Лоо на Черноморское побережье Кавказа. Дело было в сентябре, и поток отдыхающих уже спал. Вошла с чемоданом в свой вагон, сунулась к себе к купе, а там сидит пьяная компания. Только посадка началась, а у них все уже в стельку. Я к проводнице, говорю: «Мое место занято другими людьми». Проводница обещает, что все устроит, открывает другое купе, и я вижу, что там тоже пьяная компания. Тут уж я не выдерживаю, показываю корочку ревизора и требую, чтобы «зайцев» в вагоне не было. Проводница начинает бегать по всему вагону и высаживать «зайцев». В результате, когда все, наконец, расселись на свои места, обнаруживается, что я еду в купе одна. Устраиваюсь поудобнее и еду до станции Бологое. А там садится ревизия, и по коридору начинают метаться две тоненькие девочки. Я их спрашиваю: «Нет билетов?». Они качают головой. Заходим ко мне в купе, поднимаем верхние полки и «зайчишки» полностью умещаются за сгибом верхних полок. Последний штрих – забрасываем «зайчишек» матрасами, одеялами и подушками. И через 15 минут входишь ты, Витька Порхун... Помнишь, как ты мой билет проверял?»

22 августа 2010 года

Перечитываю и редактирую свои записи о дошкольном возрасте. Неужели ребенок столь малого возраста может столько понимать и запоминать? Как удивительно устроен человеческий мозг! Может, все эти истории не настоящие, просто «ложная» память, или я их сама себе придумала? Нет, я помню и бабку Люсю, и бабку Нину совершенно отчетливо, хотя их уже больше нет с нами. Откуда в заметке «Мой жених Лешка Перчук» взялась фраза «море разливанное»? Я в детстве так говорила? Точно помню, что говорила. Удивительная штука – человеческая память...
Запомнит ли мой сын свое детство так, как запомнила его я?
Его привозили с дачи домой на два дня для того, чтобы мы купили все необходимое к школе. Он уже пойдет в третий класс. Он стал высокий, сильный и гибкий, как угорь. В нем уже нет детской пухлости и смешной неуклюжести. Девять лет, он со мной уже девять лет... До того, как он приехал, я даже не понимала, как сильно по нему соскучилась, как мне его не хватало. Он стал независимым, и уже не понятно, кто кому больше нужен: он мне или я ему. Он теперь влюблен в девочку Катю, с которой играл на даче. Уехал с двойственным чувством: с одной стороны, ему хочется остаться дома, со мной, с другой стороны – ему на даче весело и там Катя. При всем понимании того, что ребенку летом на даче лучше, у меня в очередной раз будто кусочек сердца откололся.
 
За забором

Остаток лета после Мариуполя я провожу в Горелово, в большом и всегда прохладном доме бабки Люси. Для меня привезли машину речного песка и выгрузили за забором внутри участка. За забором бегают мальчишки, они играют в «войнушку». Мне не разрешается выходить с участка, потому что на улице ездят машины. Точнее, утверждается, что машины не ездят – они гоняют, как безумные. Сейчас смешно даже вспоминать об этом: в то время по нашему Речному переулку проезжал от силы один автомобиль в сутки, причем этот автомобиль принадлежал дяде Володе, старшему сыну бабки Люси и брату бабки Нины.
Один мальчик останавливается на улице прямо напротив меня. Мальчика зовут Алик.
Хранилище памяти. Таким я его и увидела в первый раз – своего будущего мужа. Он был очень загорелый, лопоухий и кривоногий. Алик стоял, смотрел на меня из-за забора и весело посвистывал. Одет он был отнюдь не в детские вещи: на нем была поношенная военная гимнастерка защитного цвета, треники размера на два больше его самого, подвернутые снизу, с пузырями сзади и на коленях. Не могу сейчас вспомнить других подробностей, но физиономия у него была вспотевшая и довольная.
Алик заинтересовался моими игрушками, и я, наивная душа, нисколько не сомневаясь, пригласила его ко мне за забор играть вместе. Машинок у меня не было, зато был построен лабиринт. «Тут живет Минотавр», – гордо объясняла я. Алик в садик не ходил (тогда это называли «неорганизованный ребенок») и хотя был старше меня на два года, про Минотавра никогда не слышал и даже мультик «Мифы древней Греции» не смотрел. «Здесь будет гараж», – деловито поведал он мне и взялся за совок.
Играть с ним было интересно, но бабка Люся, увидав, что у нас за забором создался тандем, выставила Алика без всяких церемоний. «У него родители алкоголики, – увещевала она меня, – он украдет все твои игрушки – порода такая».
Для того чтобы мне не было скучно, привели моего троюродного брата Женю. Женьке было всего три года, и первым делом он сломал мой лабиринт со всеми хранящимися там минотаврами. Такого я потерпеть не могла и огрела Женьку по спине железным совком, продуктом отечественной игрушечной промышленности. Теперь, когда я вспоминаю этот совок, я удивляюсь, как я ему вообще ничего не сломала. На громкий рев Женьки сбежалась вся родня. В тот вечер навещать меня приехала мама. Такой она и нашла меня на крылечке дома – зареванной и наказанной.

Мамины духи

Мама приезжала меня навещать на выходные, в пятницу вечером. Нередки были случаи, когда она приезжала, но, рассорившись с бабкой Люсей, обижалась и уезжала обратно. Бабка Люся как будто не понимала, как важно для меня быть с мамой: каждую пятницу она заводила скандал, из которого я понимала многократно повторенное слово «кукушка». Это мама, значит, была кукушкой. Кукушки сами не растят своих птенцов. Они не вьют гнезда, а когда сносят яйцо, просто подкидывают его в чужие гнезда. Так и получается, что кукушат растят другие птицы. В садике нам рассказывали, что кукушата очень прожорливы, велики размером и, зачастую, выталкивают остальных птенцов из гнезда. Это, значит, я была кукушонком.
Когда мама оставалась, она долго спала в субботу, а я ходила вокруг да около. Для того чтобы я ей не мешала спать, мне было разрешено рыться у нее в косметичке. Больше всего в этой косметичке мне нравились духи «Кристиан Диор», потому что они пахли мамой. В конце концов, чтобы запах мамы оставался у меня надолго, я украла картонную упаковку от духов, и в те дни, когда мамы не было рядом, доставала ее из тайничка, который оборудовала на террасе, и тайно ее нюхала. Особенно это утешало меня в минуты обиды и тоски.

28 августа 2010 года

Я вспомнила про Димкиных кукол. Сегодня я убиралась в квартире и везде на них натыкалась.
В первом классе всем детям на выбор были предложены кружки прикладного творчества. Мой сын выбрал кружок, на котором изготавливались русские народные куклы. Меня удивил такой выбор: он не захотел ни на дзюдо, ни на баскетбол. Он называл этот кружок «куколки». Так и говорил: «У меня сегодня куколки, пусть бабушка меня рано не забирает». И, что удивительно, при всей его неусидчивости, сын не пропустил ни одного занятия.
Первые куколки выходили корявыми растрепками. Он приносил их домой и дарил мне. «Молодец, сынок, спасибо», – говорила я, с удивлением рассматривая очередного тряпичного монстрика, сотворенного моим сыном. Беда еще в том, что внутри эти куколки заполнялись мочалом, и от них разносился устойчивый запах советской швабры. К этому запаху еще бы запах хлорки, и я бы полностью оказывалась в своем детстве. В общем, меня все время мучила мысль, что этих куколок надо выбрасывать. Это продолжалось до тех пор, пока я не поговорила с руководителем кружка.
Хранилище памяти. «Ваш сын вас так любит! Он единственный мальчик в моем кружке. Однажды девочки заболтались на занятии, а он сказал им так строго: «Вы сейчас прослушаете, как делать, а я не прослушаю, все сделаю правильно и подарю куколку моей маме. Она очень обрадуется».
Вопрос о выбросе «куколок» с тех пор вообще не стоял в моей голове. Мне оставалось просто поражаться тому, как предан мне мой ребенок, и вспоминать, как предана я была маме в детстве. Это чувство детской любви и преданности моего сына, быть может, самое дорогое, что есть у меня в жизни на текущий момент. И я признательна ему за то, что он ведет себя, хоть как маленький, но все-таки мужичок, и счастлива, что он есть рядом со мной.

Девочка из Москвы

К нашим соседям на Речном переулке приехала на месяц погостить дальняя родственница – девочка Таня. Таня была на три года старше меня и уже ходила в школу, но ей тоже не разрешалось бегать на дороге с мальчишками. Зато ей разрешали ходить ко мне и играть у меня за забором. Мне нравилась фамилия Тани – Воронцова, а ей моя – Хименес. Родители Тани были военными, и она каждое утро делала зарядку, чистила зубы и заправляла кровать, чем мне каждое утро, когда я выползала из своей комнаты, «кололи глаза».
Фотография в альбоме. Мы с Таней сидим на скамейке. Таня коротко подстрижена, на ней летнее платье в крупную красную клетку. Таня сидит, выпрямившись и сложив руки на коленях. Рядом сижу я. Один гольф у меня на ноге спущен, длинные волосы не заплетены, а забраны под старушечью бабки Люсину косынку. Из-за того, что я дрыгала ногами во время фотографирования, обе ноги на фотографии неестественно выгнуты.
Мы с Таней любили играть в школу. Таня была учительницей, а я ученицей. Еще в садике я выучила алфавит, и Таня учила меня складывать слоги.
Хранилище памяти. Впоследствии Таня окончила институт и стала детским психологом. Талант к работе с тупыми детьми у нее, по-видимому, проявился еще в детстве, когда она сама была ребенком. Таня уже уехала обратно в Москву, когда в один прекрасный день я начала читать. А дело было так. Я сидела и рассматривала картинки в детской книжке и пыталась прочитать заголовок рассказа. Без всякого особого труда буквы у меня сложились в слово «Сашка». Я побежала к маме и, тыкая в заголовок указательным пальцем, кричала: «Сашка! Сашка!». К маминому удивлению я смогла прочитать и сам рассказ – историю о том, как Ленин был в ссылке и к нему прилетал воробей, которого назвали Сашкой.

Новый виток

Школа – это новый виток Лабиринта. В школе заканчивается беззаботная жизнь, и ребенок становится еще более «организованным». Советская школа воспитывала советских детей, строителей светлого коммунистического будущего. В школе к ученикам предъявляли требования не только по обучению дисциплинам, но и соответствия сначала канонам октябрят, потом пионеров, а потом и комсомольцев. До комсомольца мне как-то не удалось дорасти в связи с развалом Советского Союза и всей социалистической действительности, но октябренком и пионером я побывала, хотя никакого чувства приобщения к великому у меня от этого не возникло. Наоборот, у такого неорганизованного ребенка, как я, возникало лишь чувство досады от необходимости каждый день гладить шелковый красный галстук, который к вечеру опять становился мятым.
В этом месте, наверное, надо сказать, что в школу меня отправили с шести лет. Этому невольно поспособствовала Таня Воронцова, научившая меня читать и считать, поэтому мама не сочла нужным отправлять меня в подготовительную группу детского сада.
Я не смогла запомнить имен своих воспитателей, но имя первой учительницы, наверное, помнит до старости каждый человек.

Ходить в школу – это твоя работа…

Я не могла сначала понять, нравится мне школа или нет. В тот день меня привели на медицинский осмотр. Здание школы было мрачным, внутри стены были выкрашены краской защитного цвета до середины стены, а чуть выше маминого роста и до потолка была побелка. Обстановка школы напоминала детскую поликлинику и упорно ассоциировалась с болезнью.
В медицинский кабинет стояла очередь из детей моего возраста. С большим неудовольствием я отметила, что Лешки Перчука там нет. На мой вопрос мама замялась и неуверенно ответила, что возможно, и даже очень вероятно, Лешка Перчук пошел в подготовительную группу детского сада.
Мы с мамой стояли в очереди за толстым и высоким мальчиком с отцом в милицейской форме. Мальчик вел себя нагло и всем предлагал «попробовать кулака», на что его отец мило улыбался. Но перед входом в кабинет мальчик как-то присмирел, особенно после того, как моя мама многозначительно сказала, вроде бы ни к кому не обращаясь: «Наверное, там уколы делают», а сама ободряюще мне подмигнула. Но после выхода из кабинета мальчик (его звали Сережа Швидченко) бесцеремонно заявил мне: «Твоя мама – дура. Там уколы не делают». Я на это ответила: «А твой папа вообще мильтон», за что тут же получила кулаком в предплечье.
В медицинском кабинете меня взвесили и долго и бесцеремонно копались в волосах, даже распустили обе косички. Как потом мне объяснила мама, они искали вшей. Вши – это такие насекомые, которые живут в голове. Вшами я еще, слава Богу, не болела, только дизентерией. Потом меня взвесили и безапелляционно заявили: «Очень крупная девочка для шести лет. У нее ожирение». Тут я почувствовала себя совсем неуютно. Хоть мне и не было известно точное значение слова «ожирение», но я поняла, что у меня есть лишний жир, то есть, я жирная.
Понурившись, я шла с мамой домой. Школа мне определенно уже не нравилась. Перспектива учиться с Сережей Швидченко вместо Лешки Перчука, такого родного и верного друга, да еще если тебя все взрослые будут обзывать жирной, меня совсем не прельщала. Я робко предложила: «А может, мне еще походить в детский сад?», но мама твердо ответила: «Ходить в школу – это твоя работа».

Марина Ивановна
 
Холодным утром 1 сентября я надела коричневое платье с белым передником и сделала себе два кривых «хвоста» с белыми бантами. Настроение было самое паршивое. По случаю 1 сентября у мамы был отгул, обе бабки тоже присутствовали, причем бабка Люся привезла из Горелово собственноручно выращенный букет гладиолусов.
Я вложила свою потную от волнения ладошку в мамину руку, и мы всей семьей двинулись к школе. Во дворе школы толпилось множество народу, и я сразу стала бояться, что потеряюсь. Старшеклассники выделялись своим колоннообразным ростом, другим видом формы, а также тем, что поочередно бегали за угол школы курить. Мама нашла табличку «1 В класс», возле которой уже стояла небольшая толпа взволнованных родителей с моими будущими одноклассниками. С огорчением я обнаружила, что, несмотря на то, что было набрано три первых класса, Сережа Швидченко оказался как раз в моём. Он, будучи на голову выше сверстников, стоял со своим папой-милиционером и победным взглядом озирал хилых одноклассников. «Вот уж у кого точно ожирение», – подумала я, и настроение совсем испортилось. Я стояла, потупившись, и меня совершенно не занимало то действо, которое разворачивалось на школьной площадке. А там в это время все построились на торжественную линейку, и у стойки нашего класса появилась невысокая, худая и прямая, как палка, учительница. Потом долго говорили речи, трясли колокольчиком и играли торжественные марши. От волнения мне захотелось есть, но еды в ближайшем будущем не предвиделось, так как нас повели на урок мира. О чем там говорилось, мне так и не удалось запомнить, хотя этот урок мира проводили ровно десять раз за все время моего пребывания в школе.
Нашу учительницу звали Марина Ивановна. Я все время ждала от нее неприятностей, как минимум того, что она при всех объявит, что у меня ожирение. Этого, конечно, не случилось, но если неприятностей ждешь, то они обязательно наступят. Когда все достали школьные принадлежности, выяснилось, что у абсолютного большинства учеников тетради, прописи и даже учебники в полиэтиленовых обложках. Полиэтиленовых обложек не было только у меня и еще у одной девочки – Юли Безверховой. Нас поставили перед фактом, что на следующий день мы обязаны иметь такие обложки. Соответственный выговор был объявлен и моей маме, когда она пришла меня забирать. Мне было неприятно, что Марина Ивановна выговаривает моей взрослой маме, как провинившейся девчонке.
Остаток дня моя мама провела, бегая по канцелярским магазинам в поисках обложек, но так их и не достала, потому что вся дефицитная канцелярия была сметена с прилавков перед злополучным Днем знаний. Однако в коммунальной квартире среди ее обитателей имела место взаимопомощь, и одна полиэтиленовая обложка для тетради, мятая и старая, была предоставлена нам семьей Радченко. Но и этой обложкой мне не суждено было воспользоваться, потому что от отчаяния у моих домашних случился паралич мозга, и они взялись эту единственную обложку проглаживать утюгом. Разумеется, полиэтилен немедленно налип на утюг.
Марина Ивановна, между тем, пошла на принцип и в течение месяца не проверяла наши с Юлькой Безверховой каракули в прописях, до тех пор, пока прописи не сменили плебейские бумажные обертки на благородные полиэтиленовые. По этому поводу у нас с Юлькой возникла коалиция, основанная на осознании нашей неполноценности по отношению к остальным ученикам. Марине Ивановне мы дали прозвище Каркуша и по-другому ее между собой не называли.

28 августа 2010 года

Впоследствии выяснилось, что некоторые учителя советской закалки идут на принцип по поводу и без него. В этом году меня в очередной раз удивила учительница сына Нателла Ивановна. Лето 2010 года выдалось аномально жарким, и это было заметно уже в мае. В конце мая, за три дня до окончания учебы начальной школы, твердо установились температуры выше 25 градусов по Цельсию, и я разрешила Димке пойти в школу в шортах и футболке. Выговор последовал незамедлительно. В тот же день в дневнике появилась запись: «Без школьной формы не приходить!». Я провела ревизию нашей школьной формы, и меня взяла тоска. В наличии имелись черные шерстяные форменные брюки, шерстяной вишневый пиджак, хлопчатобумажные водолазки с рукавом и единственная парадно-выходная белая шелковая рубашка без рукавов. Я сама поразилась своей трусости, но ребенок на следующий день был отправлен в школу в шерстяных брюках и парадно- выходной шелковой рубашке, которая была белой только до того момента, как мой сын пришел на обед в столовую.

«Мармазетки»

«Мармазетки» – первое новое слово, которое я выучила в школе. Просто это было любимое ругательство Марины Ивановны. У нас за первой партой сидели Даша Ковальчук и Лена Орел. Их посадили впереди из-за маленького роста. Они дружили и постоянно затевали друг с другом на уроках веселую возню. Даша и Лена первые стали «мармазетками». Как нам было объяснено, мармазетки – это такие маленькие обезьянки, которые ни минуты не сидят на месте, а самое главное, всегда заняты друг другом, в частности, вычесыванием и поеданием блох. Мармазеткой можно было оказаться за любое отключение от учебного процесса во время урока. Я, например, стала мармазеткой за привычку грызть ногти, а кое-кто – за привычку ковыряться в носу.

Я и спорт – вещи несовместимые

В школу нужно было приходить за десять минут до звонка на первый урок. Объяснялось это просто: каждое утро в классе проводили зарядку. Причем не просто «мы писали, мы писали, наши пальчики устали», нет. Это была полноценная зарядка с приседаниями и наклонами. Кто придумал дружно потеть в составе тридцати человек в душном классе и потом потными садиться на первый урок, для меня до сих пор остается загадкой.
Зарядку я возненавидела в первую очередь за наклоны вбок. В один прекрасный день, когда я, пыхтя, пыталась наклоняться, Марина Ивановна подошла и сказала: «Да, талия совсем не гнется». А еще у Марины Ивановны был просто пунктик насчет осанки у девочек. Во время урока она подходила и хлопала ладонью по спине ссутулившихся за партой девчонок. Это было не больно, но неожиданно. Любимой лекцией Марины Ивановны был рассказ о том, что в царские времена в Институте благородных девиц сутулящимся воспитанницам привязывали к спине деревянные доски. Оставалось только радоваться, что мы учимся не в царском институте благородных девиц.
Другим не совсем радостным явлением в моей жизни стали уроки физкультуры. Так как у меня было ожирение, я сразу стала стесняться надевать отечественный спортивный костюм (синий с красными резинками в белую полоску), обтягивающий меня с головы до ног, а надев его, старалась спрятаться подальше. Ничего из этого не выходило. Наш учитель физкультуры Евгения Валерьевна старательно пыталась заразить нас любовью к спорту. Первоначально у меня еще хоть что-то получалось: я могла пробежать стометровку даже не последней и без одышки, подтянуться лежа нужное количество раз и вообще все, что требовалось, я выполняла. Но потом неутомимая Евгения Валерьевна попыталась приобщить нас к игре под названием «пионербол». Сейчас такое название никто не знает, а в то время между школами даже проводились чемпионаты по пионерболу. Так вот, пионербол мне не давался. Даже правила его я до сих пор не уяснила. Но самое прискорбное было то, что я попала именно в ту команду, где капитаном был Сережа Швидченко, и когда я в очередной раз неуклюже посылала мяч в «космос», он угрожал наподдать мне как следует. В результате я научилась прогуливать уроки физкультуры уже в первом классе. Просто когда у нас намечался пионербол, я говорила, что у меня нет формы, и сидела весь урок в раздевалке.

Первые звездочки

Нас приняли в октябрята, и на переднике у меня появилась звездочка с юным Ильичом в центре. Класс разбили на три звена по десять человек и устроили между звеньями соревнование по успеваемости. Оценок нам в то время еще не ставили, только печать-звездочку. Какое звено наберет больше звездочек, то и выиграло.
Я читала лучше всех в классе и регулярно приносила звездочки своему второму звену, но вот с чистописанием у меня не ладилось. Буковки в прописи никак не становились красивыми, падали друг на друга, да еще и грязь...
Юлька Безверхова своему первому звену приносила звездочки по физкультуре, потому что бегала даже быстрее мальчишек, но вот с остальными предметами у нее было не очень хорошо. Юлька оказалась в одном звене с Сережей Швидченко (он и там капитан), но приструнить маленькой щупленькой Юльке своего «капитана» удалось очень быстро. Однажды, когда «капитан» пытался надавать ей тумаков, она треснула его ребром ладони по шее – вроде легонько, но Сережа присмирел надолго. Если бы все было так просто с ее родителями! Марина Ивановна при каждой встрече пеняла им насчет Юлькиных кривых прописей, а они не на шутку драли ее ремнем.
Закончив прописи, мы начали писать в тетрадях в косую линейку. Я в них уже не особо искала звездочки, но в первый же день перехода на тетради нашему звену на стенде соревнования Марина Ивановна поставила сразу две. Чьи? Неизвестно. Только придя домой, я с восторгом обнаружила у себя одну звездочку по математике и вторую по русскому языку. Маме было очень приятно.

Труд сделал из обезьяны человека

Вот что у меня действительно не получалось, так это работать на уроках труда. У меня не получалось сделать красивую открытку маме, аккуратно вырезать и приклеить аппликацию, пришить пуговицу или сделать заплатку. У меня даже не получалось уследить за своими инструментами. Если я делала аппликацию, то пузырек с клеем непременно разливался, потому что не был вовремя закрыт, а ножницы падали под стол. Нитка с иголкой не желали делать аккуратные стежки, а потом и вовсе куда-то исчезали. На уроках труда я узнала, что я ребенок несобранный, неаккуратный и к тому же неразвитый и ленивый. Неразвитость моя проявлялась в том, что я не могла сделать нормальный, ровный разрез ножницами. «У тебя не развита мелкая моторика рук. Оттого и почерк такой плохой. Наверное, твоим родителям нужно было подумать о подготовительной группе детского сада», – говорила Марина Ивановна. Лень моя заключалась в том, что я всегда делала нитку в иголке слишком длинной и вдобавок не отрезала ее ножницами, а перекусывала. «Такая нитка бывает только у ленивых хозяек», – пеняла мне Марина Ивановна и показывала, что нитка должна быть длиной с предплечье.
Работы многих девочек из моего класса возили на выставки в РОНО. РОНО – непонятное слово; только позже я узнала, что оно означает «районный отдел народного образования». Мои работы я не показывала даже маме.
К сожалению, труд нельзя прогулять как физкультуру. У Марины Ивановны не забалуешь.

Снова противогаз

В нашем микрорайоне было два опасных объекта. На одном из них хранились запасы хлора, а на другом – запасы аммиака. В связи с этим у нас проводились занятия по гражданской обороне.
Хлор и аммиак – это СДЯВ. Это смешное слово обозначает сильно действующие ядовитые вещества. На урок труда мы принесли вату, марлю, ножницы и сделали ватно-марлевые повязки. Моя получилась кривой и едва закрывала нос. Потом мы разбились на пары и организованно «эвакуировались» вверх и вниз по лестнице.
На следующей неделе дошло дело и до противогазов. Мы протирали противогаз ваткой, смоченной в растворе марганцовки – так надо, чтобы не подхватить заразу. От противогаза противно пахло резиной. Фильтр на конце «носа» тяжелый и, когда я надевала противогаз, он тянул голову вниз. Не понятно, от чего спасает противогаз, потому что дышать в нем совершенно невозможно. Я выдержала в противогазе ровно 10 минут, потом сняла его. «Это ничего, – утешил инструктор, – этого бывает достаточно, чтобы спастись».
Теперь я совершенно успокоилась насчет американцев. Если начнется газовая атака, я знаю, где взять противогазы на всю семью.
Хранилище памяти. Сын возвращается из школы в первом классе. «Мам, а у нас есть достаточно подушек, чтобы заткнуть все окна, когда пойдет хлор или аммиак?» «Не беспокойся, сынок, мы возьмем в школе противогазы и спасемся»

Новый год

В тот Новый год мама сшила мне красивый новогодний костюм. Собственно костюм был очень простой: балахон с рукавами красного цвета, но мне очень нравился. Мы вдвоем с мамой пришивали к балахону гирлянды – это тебе не уроки труда, тут одно сплошное удовольствие! Я даже подшила балахон сама, вручную, меленьким стежком через край, которому меня научила мама. Но самое красивое было впереди. Мы склеили из золотистого картона корону, украсили ее гирляндами по краю, и под конец мама, уже без моего участия, разбила цветную елочную игрушку в мелкие осколки и наклеила этот блестящий стеклянный порошок на корону так, что она сверкала и переливалась. Я с нетерпением ждала Нового года.
На новогодний праздник мы собрались в нашем классе. Было очень много разных костюмов, встречались даже индейские вожди. Я чувствовала себя прекрасно и втихаря показала Юльке Безверховой, какой отличный стежок пустила по подолу своего платья.
Когда мы вдоволь нахвастались своими костюмами и напились чаю с пирожными, Марина Ивановна взяла празднование под свой контроль: «Теперь каждый выйдет и расскажет нам про своего героя». А что мне рассказывать? Я просто красивая принцесса. Начали, как на грех, с меня. Я вышла на середину класса и жалобно посмотрела на маму. Мама тут же взялась меня выручать и начала громким трагическим шепотом суфлировать: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…». Я хорошо знала эту сказку, но вот как раз в тот момент без посторонней помощи рассказать не смогла. Мама суфлировала мне до слов «Я б для батюшки-царя родила богатыря», после чего я, отмучавшись, побежала на место, но успела услышать, как Марина Ивановна сказала в сторону: «Маме – пять, Юле – два».
Эх, Марина Ивановна!

Зимние каникулы

На зимние каникулы я снова отправилась к бабке Люсе в Горелово. Это первый раз, когда я была у нее зимой. Бабка Люся топила круглую дровяную печку, и я приобщалась к этому таинству, подкидывая березовую бересту для разжигания. «Береза – самые лучшие дрова, а у нас осина. Осина не горит без керосина. А трещит – это елка», – задумчиво говорила бабка Люся. Она еще и электричество экономила, поэтому мы разговаривали при свете огня из печки и лампады. Я полюбила эти долгие темные вечера, потому что бабка Люся не была занята на огороде и любила рассказывать свою жизнь.
Хранилище памяти бабки Люси. «У нас была большая семья: одиннадцать человек детей и только две девочки, я и моя сестра Рая. Отчим мой служил батюшкой при Базаровском приходе, звали его отец Василий. Вот, посмотри на фотографии: тут я и моя сестра».
На старой потертой и пожелтевшей дореволюционной фотографии – две девочки в кружевных платьях. Младшая, лет двух, сидит на большом деревянном стуле, а старшая, лет шести, стоит рядом и держится за спинку стула. «Я еще училась в церковно-приходской школе, когда отца Василия забрали и он пропал без вести. Закончила только пять классов. Жить нам стало без кормильца совсем невмоготу, вот и стала матушка нас в люди пристраивать. Меня в одиннадцать лет в Петроград послали на заработки. Хотелось мне при маме остаться, да при хозяйстве осталась одна Рая. Так мама порешила. Устроилась я в Петрограде посудомойкой, жила у хозяина под лестницей. На заработок не зарилась, почти все маме отправляла. Хозяин злой был, побивал меня частенько, а то я думала, что и вовсе удавит за разбитую тарелку. Только попались мне добрые люди – тетя Груша и тетя Дуня, приютили сироту. Вот они на фотографии, они сестры».
На старой довоенной фотографии стоят рядышком две миловидные женщины, одетые по моде довоенного времени. «Нашла я у них и кров, и хлеб, и мужа они мне потом сосватали. Да что я тебе глупости рассказываю, спать пора!»
А вот со сном была целая проблема. Летом я спала на веранде, там всегда было светло – в Ленинграде же белые ночи. А зимой меня укладывали в темную маленькую комнату, в которой стояла высокая старомодная железная кровать с металлической сеткой под матрасом, а напротив нее – такой же древний шкаф с большим зеркалом на дверце. Так вот, меня почему-то все время интересовала некая мифическая деятельность, которую в моем воображении под кроватью производили крысы, и я всю ночь, вместо того, чтобы спать, пялилась в зеркало, пытаясь заметить следы их наступления на меня. В общем, я мучительно засыпала только под утро. Эта проблема преследовала меня на зимних каникулах несколько лет, до тех пор, пока на нашем Речном переулке не поставили электрические фонари, один из которых оказался прямо напротив окна маленькой комнаты. Свет этого фонаря успокаивал и убаюкивал.

Пианино от слова «пьяный», а хор от слова «хорек»

Для того чтобы ребенок был весь из себя «организованный», в советское время предлагалось занять его и так уже исчерпанный школой и домашними заданиями досуг развивающими кружками и секциями. Так как со спортом уже наметились большие проблемы, а, исходя из моей комплекции, балетом мне заниматься определенно было не под силу, меня решили отдать в музыкальную школу.
Подоплека для этого была следующая: моя мама в свое время окончила музыкальную школу по классу аккордеона и, вдобавок к этому, замечательно пела. Мне очень нравились песни, которые она пела, в особенности песня из кинофильма «Гусарская баллада» – «Спи, моя Светлана». Заманчиво было научиться петь и играть, как мама, поэтому я поддалась уговорам родителей посещать еще одну школу, в которой ничего не зависело от моей комплекции.
Однако выяснилось, что набор в класс аккордеона к тому времени уже закончился и набирались ученики только в класс фортепиано. Еще позже выяснилось, что преподавание велось сразу по нескольким дисциплинам: общий курс фортепиано, история музыки, сольфеджио и хор. Всем этим нужно было заниматься каждый день после уроков, и ученице первого класса было просто не потянуть такую нагрузку. Но тогда мы об этом не думали, и вскоре в нашей комнате в коммунальной квартире появилось громоздкое черное полированное пианино, взятое напрокат.
Преподавательницу общего курса фортепиано звали Екатерина Владимировна Кочерян. К тому времени я уже знала, что в состав Советского Союза входят пятнадцать социалистических республик и если фамилия человека заканчивается на «ян», то этот человек приехал из Армении. То есть моя преподавательница в моем представлении была армянкой. Уже на втором занятии выяснилось, что заиграть на фортепиано так же хорошо, как мама играет на аккордеоне, мне придется не скоро. Сначала пришлось играть скучные гаммы. Где-то на десятом занятии я выучила «Во поле березка стояла».
История музыки и сольфеджио – дисциплины, на которых всегда хотелось спать. И там, и там мы писали в тетрадях, что порядком надоедало мне еще в школе. На истории музыки я узнала, что один из корней в слове фортепиано – piano. Что такое корень? Корни мы в первом классе еще не проходили. Этот корень очень напоминал слово «пьяный», и я внутренне улыбалась этому.
Вообще у меня в то время появилась какая-то внутренняя улыбка. Я как будто улыбалась, а как будто и нет. Потому что надо было соблюдать дисциплину и этикет. Громко смеяться – это нарушение дисциплины и этикета, за это запросто могли одернуть. А так можно просто смеяться про себя – никто и не заметит.
На первых занятиях хора я внутренне насмеялась от души. Для начала преподаватель сообщил нам, что мы теперь «хористы». «Хористы» – новое для меня слово, и оно прочно ассоциировалось с моим игрушечным резиновым хорьком, которого я когда-то прятала в больнице за батареей. Потом стало еще смешнее и чуднее, так как нас стали учить правильно открывать рот. «А-а-а-а-а», – показывал преподаватель, широко открывая и растягивая рот, при этом он и правда становился похожим на моего резинового хорька, которому я в детстве растягивала мордочку во все стороны. «О-о-о-о-о-о», – рот преподавателя сворачивался в трубочку. Я была самая младшая в группе и, внутренне смеясь, наблюдала, как старшие мои товарищи, относясь к делу совершенно серьезно, старательно корчили гримасы. Я тоже старалась изо всех сил: корчила страшные рожи, не произнося при этом ни звука. В общей какофонии, издаваемой нашим «хором», моего саботажа, казалось, никто не замечал.
Хранилище памяти бабки Нины. «Мне сказали, что ты очень тихо поешь. Нужно петь громче, чтобы тебя все услышали. Не бойся, у нас у всех хороший голос. Это наследственное».
На следующем занятии хора, как только мы приступили к распевке, я старательно свернула губы трубочкой и заорала во всю глотку: «О-о-о-о-о!!!»
Мои занятия музыкой закончились несколько неожиданно и обескураживающе. Просто моим родителям сказали, что я плохо занимаюсь в группе, никакого прогресса не показываю и, в целом, я – бесперспективный в музыкальном отношении ребенок. Пианино было сдано обратно в бюро проката, а мне на память осталось умение играть «Во поле береза стояла».

Мясорыбный суп

Как я уже говорила, бабка Нина в силу своей работы ревизором на поездах дальнего следования имела знакомых проводников по всему Союзу. Это способствовало тому, что на нашем столе появлялись дефицитные продукты и вещи из самых разных уголков страны. Наша соседка тетя Аня Асолоткина за глаза называла бабку Нину спекулянткой.
Так, например, у бабки Нины были хорошо налажены связи с Прибалтикой. На день рождения мне всегда привозили прибалтийскую «Фанту» или «Пепси» в маленьких стеклянных бутылочках. Некоторые мои сверстники в те времена даже слова «Фанта» не знали, а я знала, что это газированный напиток с апельсиновым вкусом. Уже на второй год моего обучения я выросла из коричневого форменного платья, которое мне купили к первому классу. На замену бабка Нина раздобыла мне форму из Прибалтики синего цвета (в Прибалтике школьные платья для девочек были синие), и я щеголяла вроде бы в форме, а вроде бы и нет, но никто не мог ко мне придраться. В то же время в Прибалтике начали делать пастеризованное молоко в маленьких пакетиках. Я его очень любила – у него был особенный вкус.
Также хорошо был налажен канал доставки продуктов из Крыма. Проводники прямо с поезда ведрами продавали абрикосы, клубнику и черешню. Мы с мамой и бабкой Ниной любили делать абрикосовое варенье с давлеными косточками – если расколоть абрикосовую косточку, то внутри находится мягкое зернышко, которое нужно раздавить на мелкие кусочки и высыпать в варенье.
В грибной и ягодный сезон бабка Нина всегда напрашивалась на ревизию в поезда, идущие в Карелию. Там, под Петрозаводском и Кандалакшей, как она рассказывала, можно было выйти и за пятнадцать минут насобирать ведро грибов, причем отборных белых. Она приезжала очень довольная, но все время жаловалась кому-то по телефону: «Я работаю из ночи в ночь, из ночи в ночь».
Помню, однажды кто-то привез бабке Нине из Карелии форель (Карельский перешеек еще славится своими рыбными запасами).
Хранилище памяти бабки Нины. «Я в тот день решила сварить щи. Поставила мясо в воде на газ, походила по квартире, а потом глядь – в холодильнике форель лежит. Ну, думаю, уха из форели – поистине царское блюдо, сварю-ка я уху. А про мясо-то и забыла! Почистила рыбу, все чин чином, положила в кастрюлю и давай заправлять…»
Первой этот суп попробовала мама, и ей показалось, что у ухи странноватый вкус. Бабки Нинина ошибка, конечно, была обнаружена, но она делала вид, что все в порядке – не выбрасывать же дорогой продукт! После того, как все раскрылось, я сразу наотрез отказалась есть уху. Я и так-то не любила суп, а тут еще представилась такая возможность отказаться по не зависящим от меня причинам.
Так было сказано новое слово в кулинарии.

Мечта стать Штирлицем

Я внимательно, серию за серией, смотрела «Семнадцать мгновений весны». Не помню, какой у нас тогда был телевизор, но точно черно-белый, и фильм был черно-белый. Мне очень нравился Тихонов в роли Штирлица. Собственно, я не знала, кто такой Тихонов, мне нравился сам Штирлиц. Он был очень умный, хитрый и обманывал врагов-гестаповцев. И, что интересно, он был самым главным и у наших, и у фашистов. Я неожиданно решила, что когда вырасту, тоже стану Штирлицем. Не разведчиком, а именно Штирлицем. Интересно, а девчонок засылают к врагам? Конечно, засылают, ведь заслали же радистку Кэт. Но радистка Кэт совсем не интересная: какая-то странная, и рожать ей не вовремя приспичило. Не могла подождать, пока война закончится. Из-за нее столько неприятностей у Штирлица!
Очень скоро после этого наша учительница Марина Ивановна озадачилась вопросом: кем детки хотят стать, когда вырастут? Мы по очереди вставали из-за парт и рассказывали, кем хотим работать, когда станем взрослыми. Почему-то все повально хотели стать космонавтами. Меня удивляло, что моя мама так сильно хочет стать железнодорожником, что учится в институте по ночам уже который год, а среди моих одноклассников желающих стать железнодорожниками не нашлось вообще.
Дошла очередь и до меня. И я, честно глядя в глаза Марине Ивановне, сообщила: «Я хочу стать учительницей в младших классах, как вы, Марина Ивановна».
Марина Ивановна была довольна.

Наша опора и надежда – КомСоМол

Во всякой порядочной советской школе из учеников была сформирована дружина. В состав дружины входили отряды-классы, а внутри отрядов, как я и писала ранее, были звенья по десять человек. Органом, управляющим дружиной, был совет дружины. В нашей школе совет дружины возглавляла самая главная комсомолка – Катя Кашенцева. Какие вопросы решал совет дружины, для меня до сих пор остается тайной, потому что к тому времени, как я собралась стать комсомолкой, вся советская система вместе с идеологией благополучно развалилась.
Во всякой порядочной советской школе также были введены дежурства старшеклассников на проходной во время утреннего прибытия учеников на уроки и переменах. Ученики старших классов по очереди приходили в школу раньше всех, чтобы повязать на рукав красную повязку с надписью «дежурный» и встать на входе в учебную часть. Основными обязанностями дежурных были проверки наличия сменной обуви у учеников младших классов и регулирование перемещения учеников на улицу и обратно в школу во время перемен с целью предотвращения прогулов. Но были и другие обязанности, исполнение которых шло гораздо бодрее и веселее.
Ученикам младших классов заботливые родители выдавали деньги для того, чтобы они могли купить что-то вкусненькое в буфете. Мне выдавали каждый день по десять копеек, из которых пять копеек уходили на пирожок и пять копеек – на компот. Однако уже в первом классе я заметила, что не все ученики младших классов доносили денежки до буфета. На входе в учебную часть дежурные устраивали поборы с малышни. За отсутствие сменной обуви или за разрешение лишний раз выскочить на улицу нужно было вносить плату в карман дежурных.
К счастью, у меня все было в порядке со сменной обувью, а выйти из учебной части мне понадобилось всего один раз. В тот день ко мне приехала бабка Люся из Горелово и привезла пирожки для всех учеников моего класса. Она сидела в гардеробе школы и поджидала, когда я выйду из учебной части. Разумеется, на выходе стояли два недоросля, ранее замеченные мною в поборах. Но денег у меня с собой не было. Напрасно я их уговаривала выпустить меня в гардероб: дежурные были непреклонны. Пришлось сбегать в класс и занять у Юльки Безверховой пять копеек для того, чтобы выйти. Добрая бабка Люся со своими пирожками провожала меня обратно до учебной части, и недорослям-дежурным досталось еще по два пирожка сверх уплаченных мною пяти копеек. Хорошо, что хоть за вход платить не пришлось.

Мое предательство

Юлька Безверхова жила в общежитии рядом с моим домом. Ее мама работала на ткацкой фабрике имени Анисимова, а отец был дальнобойщиком. Он был сурового нрава и побивал Юльку за мелкие провинности. Один раз я была у нее в общежитии. Помню большие коридоры, еще больше, чем у нас коммунальной квартире, вдоль которых было множество дверей, ведущих в комнаты, большую обшарпанную кухню, где за каждой газовой плитой были закреплены жильцы, имеющие право пользоваться конкретной плитой. На веревках в коридоре и кухне висело выстиранное белье. Туалет был вообще только один на весь этаж, причем комната Юлькиной семьи находилась как раз у туалета, что способствовало распространению туалетных запахов прямо в жилое помещение. Ванны или душа, как и у нас, не было вообще. Бабка Нина говорила, что Юлькино общежитие – рассадник алкоголизма, и запрещала мне туда ходить, поэтому я была у Юльки в гостях только один раз, а она у меня – часто.
Однажды мы вместе с ней ходили в гости к Марине Боровских, девочке из нашего класса, которая жила в отдельной четырехкомнатной квартире. В этой квартире мы чувствовали себя, как гости из далекой глубинки, пришедшие в Эрмитаж или в Русский музей. Для нас было открытием, что некоторые люди живут в отдельных комнатах и имеют собственный туалет и ванну для своей семьи. Я, как водится, в очередной раз проявила нездоровый интерес к туалетной комнате. Мне впервые удалось увидеть фаянсовый бачок с боковым рычажком для слива на уровне моего пояса. До этого я видела только пластмассовые бачки с веревочкой. Юльке тоже было все в новинку, но она не подавала вида.
Вообще Юлька Безверхова была очень самостоятельным маленьким человеком. Например, когда я пришла к ней в гости, она самостоятельно налила воду в пузатый металлический чайник со свистком и, опять же, самостоятельно поставила его греться на газовую плиту. Мне в этом возрасте еще не разрешали иметь дело с газом. Затем Юлька порылась в деревянном ящике за окном и без разрешения достала банку варенья. Вскоре мы уже пили чай, налив кипяток из этого самого пузатого чайника, и ели варенье, которое Юлька умело намазывала на куски булки, ею же самостоятельно и очень ровно отрезанные. Тогда же я узнала, что Юлькина мама уходит на работу очень рано, а отец часто бывает в рейсах, поэтому Юлька сама себе заводит будильник, сама рано встает, завтракает и идет в школу. Это ее и подвело.
Однажды Юлька проспала, на завтрак выпила чаю и съела кусочек булки со сгущенкой, не заметив, что ее длинные черные волосы окунулись в эту самую злосчастную сгущенку, и побежала в школу. На первый урок она опоздала, вбежала в класс запыхавшаяся, непричесанная, с распущенными волосами. Марина Ивановна, раздраженно постукивая указкой об пол, посчитала нужным долго и нудно выговаривать ей за опоздание. Вдруг она прервалась на полуслове, ее глаза округлились, и она закричала дурным голосом:
– Немедленно в медицинский кабинет!
Юлька Безверхова оторопела от такого поворота событий, но Марина Ивановна уже подталкивала ее к выходу. После их ухода в классе было высказано много версий по поводу предполагаемой Юлькиной болезни. Скоро все прояснилось. За дверью послышались визгливые голоса Марины Ивановны и школьной медицинской сестры, которая в свое время порадовала меня новым словом «ожирение»:
– Вши! Вы видели, у нее вся голова в гнидах! Прямо гроздьями висят!
– Что тут видеть? Вы знаете, в каких условиях живет их семья. Они неблагополучные. Наверное, никогда не моются.
– Она заразит мне весь класс!
Тут я поняла, что у меня появилось еще два новых незнакомых слова – «гнида» и «вши». Вернее, слово «гнида» я уже слышала. Его использовали как ругательство во время склок на кухне нашей коммунальной квартиры. Юлька Безверхова – гнида? С какой стати Марина Ивановна так ругается? Я зареклась опаздывать на уроки.
Дальше Марина Ивановна перешла к решительным действиям и отсадила нас с Юлькой Безверховой на последнюю парту. Но самый ад начался на перемене. «Они вшивые!» – выступал, как Ленин на броневике, вставший на парту Сережа Швидченко. – «Надо объявить им бойкот!» Дети обходили нас стороной и тихо, а то и громко перешептывались, повторяя слово «вши». На перемене мы с Юлькой стояли в школьном коридоре у стены в полном вакууме. Я терпела это ровно две перемены, а потом решилась и, не говоря ни слова, отошла от Юльки. После следующего урока пришла Юлькина мама и забрала ее домой.
История, конечно, полностью Юльку оправдала. Стоило ей помыть голову, чертова сгущенка смылась с волос и «гниды гроздьями» пропали. Но ее родителям пришлось отвести ее в кожно-венерологический диспансер, чтобы взять справку об отсутствии вшей, что заняло два дня. Оба эти дня я ходила в школу, и за мной прочно закрепилась кличка «Вшивая». Но и на этом история для меня не закончилась. Марина Ивановна заметила мое мелкое предательство и хотела собрать совет отряда, чтобы обсудить мое поведение. К счастью, до этого дело не дошло.
Юлька повела себя очень благородно. Возвратившись в школу со справкой, она подошла и заговорила со мной, как ни в чем не бывало. Но доверие было разрушено, и мало-помалу наша дружба сошла на нет.

5 сентября 2010 года

Юлька Безверхова умерла молодой. Несмотря на ежегодные угрозы педагогического состава оставить ее на второй год, она благополучно доучилась до девятого класса и, закончив его, сразу пошла работать в какую-то небольшую фирму помощником генерального директора. Она отрезала свои длинные волосы и сделала спортивную стрижку. Вообще у нее была очень спортивная фигура и шикарный пышный бюст. Так как мы жили рядом, то я часто встречала ее на улице. Она шла, в основном, торопливо, прижимая к груди папки с бумагами.
Мне удалось поговорить с ней перед самой смертью. Она рассорилась с родителями и в течение месяца снимала комнату в нашей коммунальной квартире. Я уже в ту пору была замужем и жила в другом месте, но в нашу коммуналку захаживала по делам и даже оставалась ночевать. Как-то я пришла и увидела Юльку, которая в совершенно ковбойском виде – в драных джинсах и клетчатой рубахе навыпуск – хозяйничала на нашей общественной кухне. Былое доверие вернулось к нам на один вечер, а может, просто Юльке было одиноко.
Хранилище памяти. «Я встречалась со своим начальником, только он был женат. Ты меня осуждаешь? Нет? Ну, и хорошо. Хотя мне вообще-то наплевать. Пусть меня осуждают. От меня отвернулись даже родители. Они живут по правилам, всегда так жили. И потом, им важно, что люди скажут. Отец выгнал меня из дому, ты же знаешь, у него крутой характер. Сказал: «Нечего цацкаться с женатиком». А я в это время уже была беременна, носила мальчика под сердцем. Мама пыталась заступиться, но кто ее послушает? Отец моего ребенка его рождения не захотел. Я уже не могла работать, должна была идти в декрет. На что жить – не известно. Пошла опять к родителям, но отец был пьян, избил меня очень сильно и выгнал снова. После этого ребенок перестал шевелиться. Я к врачу, и у меня диагностировали замершую беременность. Доставали моего ребеночка по частям. Сначала расчленяли, потом доставали. Хорошо еще, что я была под наркозом... После этого я смогла вернуться домой, уже без ребенка. Только нет мне покоя: снотворное выписали, а я не сплю. Мама уже шепчет потихоньку от отца: «Лучше бы ты родила этого ребенка». Вот решила уйти, теперь опять работаю, только в другом месте, и у меня есть деньги…»
Через месяц бомбой разорвалась новость – Юлька Безверхова умерла от передозировки наркотиков. Как это случилось, я не знаю, Юлька не была наркоманкой.

Мне девять лет

Девять лет – это не шесть. Я перешла в среднюю школу. Только нас почему-то перевели из третьего класса сразу в пятый. Формально мы учились одиннадцать классов, а по факту – только десять. Я подружилась с Лидой Смирновой, отличницей, у которой была собака – большой рыжий колли по кличке Лорд.
К этому времени я уже знала, откуда берутся дети и как их рожают. Меня немного смущало, что люди занимаются такими позорными вещами, но, с другой стороны, раз я появилась на свет, значит, мама тоже этим занималась, а мама не может заниматься чем-то плохим. Зато теперь мне стало понятно, что имеют в виду мальчишки, когда делают кольцо из большого и указательного пальца одной руки и просовывают в него указательный палец другой руки.
Мама моя успешно окончила институт, стала работать инженером на Октябрьской железной дороге, и я могла каждый вечер видеть ее дома. Кроме этой хорошей новости, была и еще немного грустная: когда мама защищала диплом, у нее начался псориаз. Псориаз – это такая кожная болезнь, которая возникает на нервной почве, и теперь красивые мамины руки и ноги покрыты противной шелушащейся коркой. Маму лечили, но безуспешно.
Перейдя в среднюю школу, я без всякого сожаления рассталась с Мариной Ивановной, которая в последнем годовом аттестате выставила мне две тройки – по труду и по физкультуре. Теперь у нас появилось много новых предметов, и по каждому – разные учителя. В общем, много всего нового и интересного, о чем стоит рассказать.
 
Признаки равенства треугольников
В пятом классе нам стали преподавать алгебру и геометрию. Мне очень нравилось слово «алгебра», оно было какое-то загадочное и важное. Можно бросить, как будто невзначай: «У меня сейчас алгебра», и сразу становится понятно, что ты на самом деле занимаешься не какой-нибудь ерундой, а очень важным делом. Но на самом деле занятия по алгебре начались с простого повторения таблицы умножения.
А вот геометрия – совсем другой предмет. Там мы чертили фигуры по линейке, и, как ни странно, чертежи у меня получались совсем без грязи.
И алгебру, и геометрию преподавала одна учительница – Дубинина Надежда Петровна. У нее на уроках всегда была железная тишина. Надежда Петровна была глубоко убеждена, что преподает самые важные предметы в школе, потому что, как она нам объяснила, алгебра и геометрия – это фундаментальные науки. Тишина держалась также благодаря громоподобному голосу Надежды Петровны. Когда она говорила, даже мухи не смели жужжать. Но нас этим уже не напугаешь.
Первые теоремы, которые мы проходили по геометрии, были о признаках равенства треугольников. К теоремам прилагались доказательства, которые нам задавали учить. Надежда Петровна говорила, что выучить доказательство недостаточно, нужно в нем разобраться.
Я сидела над признаками равенства треугольников весь вечер: вырезала равные треугольники из бумаги и доказывала теоремы путем наложения, но когда мама попросила меня изложить доказательство, то складно не получилось.
Я всегда была невезучей, поэтому на следующем уроке меня первой вызвали к доске – доказывать первый признак равенства треугольников: «Если две стороны и угол между ними одного треугольника равны соответственно двум сторонам и углу между ними другого треугольника, то такие треугольники равны». Я начертила на доске два равных треугольника и начала доказательство. И тут я его поняла, впервые в жизни испытав радость от озарения. Доказательство шло очень складно, одна моя фраза строго проистекала из другой. Вдруг я нечаянно взглянула на учеников класса и увидела, что Лида Смирнова отрицательно качает головой. Неправильно! Настроение у меня упало, но уже был самый конец доказательства, и я его закончила. Потом обреченно посмотрела на Надежду Петровну… и очень удивилась: на ее немолодом, некрасивом и строгом лице обозначилась еле заметная одобрительная улыбка. Оказывается, я просто перепутала буквы, обозначающие равные углы (вместо угла АБС взяла угол БАС), но то, что я не сбилась и все правильно доказала, продемонстрировало ей, что я понимаю доказательство, а не выучила его наизусть.
Первая же отметка по геометрии – пять с плюсом. Моя детская самооценка, в корне убитая в начальной школе Мариной Ивановной, за один день поднялась до невиданных высот.
Благодаря Надежде Петровне, я даже теперь, в совсем не юном возрасте, встав среди ночи, могу доказать весь школьный курс геометрии, а теорему Пифагора – аж двумя способами.

Странное сочинение

Уроки по русскому языку и литературе у нас вела Вера Ивановна Фирсова. Она была, как говорится, «человек настроения»: могла разговаривать очень душевно, а могла просто накричать. И еще она благоволила к девочкам и проявляла излишнюю строгость и резкость к мальчикам. Литературу мы тогда называли «литрой», только не от слова «литр», а от сокращения в дневнике «лит-ра» (слово «литература» не помещалось в узкой ячейке дневника). Вера Ивановна была своего рода фанатиком русского языка и литературы и считала, что никто не может знать ее дисциплину до конца, даже она сама. В целом она придерживалась утвержденной программы, но частенько давала домашние задания, которые, по ее мнению, должны были развивать в нас творческое начало.
Первое домашнее задание, которое она нам задала, – написать сказку. Я сначала хотела написать сказку про Штирлица, так как он по-прежнему оставался моим героем, но Штирлиц – это была такая тайна, которую я не могла доверить даже маме. Попробую пересказать своими словами то, что я тогда насочиняла, – то есть словами, которыми я говорю и пишу в возрасте тридцати двух лет, так как детский язык мне уже не доступен.
Хранилище памяти. «Давным-давно высоко в горах был построен волшебный Лабиринт. Каждый ребенок, входя в этот Лабиринт, чувствовал себя счастливым, потому что Лабиринт читал человеческие мысли и понимал человека изнутри. Многие взрослые тоже чувствовали себя счастливыми в этом Лабиринте, но только не те, которые совершили злодеяние. От Лабиринта было не скрыть правды, и всех злодеев он подвергал страшным мукам раскаяния и страха перед своими преступлениями. Войти в Лабиринт мог не каждый. Вокруг него был построен целый город, в котором жили воины (точно помню: в оригинале были «солдаты». – Примечание автора), охраняющие Лабиринт от разрушений и злых захватчиков. Воинам Лабиринт дал волшебную силу превращаться в драконов. В таком обличье они летали по всему свету, спасали невинных и наказывали злодеев.
Однажды в далекой стране жил молодой принц (даже если девочка мечтает стать Штирлицем, то без сказочных принцев все равно не обойтись! – Примечание автора). Он полюбил простую девушку из бедной семьи, но король и королева не разрешили им пожениться. Тогда он отвез свою девушку на маленький остров, и они стали жить вдвоем в простой хижине. Вскоре у них родилась дочка. Но злые король и королева послали стражников, чтобы они разорили их дом и увезли наследника престола. Стражники напали на них ночью и убили бедную девушку и принца, который бросился ее спасать, а маленькая девочка выбежала из дома, побежала прямо к скалистому обрыву и бросилась вниз. Но не погибла, потому что ее подхватил дракон и отнес в Лабиринт».
Конечно, сочинение было написано гораздо менее складно, просто я сейчас передаю те образы, которые крутились тогда у меня в голове. Но суть даже не в складности, а в том, что в Советском Союзе не было фэнтези как литературного жанра. Публиковалась и пропагандировалась только научная фантастика, а самыми популярными книгами в жанре фэнтези были «Капитал» Карла Маркса и рассказы из жизни Владимира Ильича Ленина.
Веру Ивановну мое сочинение, мягко говоря, привело в панику. Как после таких излияний преподавать «Слово о полку Игореве»? Она долго мне объясняла, что сказка – это особый жанр, «сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок», и все в таком духе. В результате я получила четыре балла, но у меня осталось чувство, что меня не поняли.

Мамины дежурства

Мама теперь работала инженером на железной дороге. По выходным мы с ней ходили в театры, в зоопарк и клуб имени 10-летия Октября на индийские фильмы.
В зоопарке мне не нравились белые медведи, потому что они всегда выглядели измученными высокими для них температурами и, особенно летом, были очень грязные. Я их жалела. А вот бурые медведи – любимцы публики. Когда-то в нашем Ленинградском зоопарке жил очень старый, толстый и смешной бурый медведь, который просовывал нос через прутья решетки и разевал пасть, чтобы ему бросили в рот конфетку.
Основными театрами, в которых шли детские постановки, в Ленинграде были театр Ленинского Комсомола (ныне «Балтийский дом»), Театр юных зрителей имени Брянцева (ТЮЗ) и Театр сказки на Московских воротах. Больше всего мне запомнились постановки ТЮЗа, причем особенно полюбился «Карлсон», которого сейчас, к сожалению, нет в репертуаре.
Индийские фильмы мне очень нравились, но я всегда на них плакала. И мама тоже плакала. И вообще плакал весь зал, так что после сеанса зрители выходили с опухшими лицами.
Зачастую наши с мамой выходные дни портили «дежурства», то есть когда мама выходила на работу в субботу или воскресенье. Мне было интересно, что же она там делает, и один раз мама взяла меня с собой на работу.
Работала мама рядом с домом. Через пятнадцать минут ходьбы пешком мы остановились у здания с вывеской «Ленинград – Витебское отделение Октябрьской железной дороги» совсем рядом с Витебским вокзалом. Дальше прошли по длинному, светлому и совсем не такому, как у нас в коммуналке, коридору, и мама своим ключом открыла дверь с надписью «Пассажирский отдел». Целый день мы сидели в этом кабинете и ничего не делали: мама стучала на печатной машинке, а я читала про Муми-троллей. Наконец, не выдержав, я сказала:
– Мам, пошли домой. Нам нечего здесь делать, и я есть хочу.
Мама показала мне на телефонный аппарат, стоявший на столе:
– Видишь этот телефон? Если он не зазвонит еще два часа, мы с тобой пойдем домой, а пока я принесу тебе с вокзала пирожок. Сиди смирно. Телефонную трубку без меня не брать.
Мама отправилась за пирожком, а я забралась на стол и попыталась дотянуться до люстры. И в это время телефон начал звонить таким громким, противным и тревожным звоном, что я незамедлительно схватила трубку. Грубый мужской голос крикнул издалека: «Дежурный! Поезд № XX Брест – Ленинград опаздывает на полтора часа, и мы уже не можем нагнаться!». И повесил трубку. Когда появилась мама, я растерянно пролепетала ей: «Брест опаздывает. Не догнаться». Мама бросила мне на ходу пирожок и убежала «на диспетчерские круги». Через некоторое время она вернулась, а с ней – несколько человек с баулами и чемоданами. Они трясли билетами и кричали на маму не по-русски, потом сели что-то писать, а мама заказывала им такси по телефону… Когда все, наконец, ушли, я подумала, что Штирлицем быть гораздо лучше, чем железнодорожником. Как-то спокойнее.

Мир приключений

Помню, что уже в раннем возрасте я очень много читала. К девяти годам было практически полностью покончено с имеющейся в доме и школьной библиотеке детской литературой, начиная от сборника рассказов «Ильич в детстве» и заканчивая Карлсоном и Маугли.
Между тем, у бабки Нины в комнате имелись заполненные доверху книжные полки, которые до сих пор были для меня недоступны. Бабка Нина выкупала книги по абонементам за сданную макулатуру. Был такой анахронизм: сдаешь макулатуру и получаешь право выкупить редкие, хорошие издания и даже целые собрания сочинений. В бабки Нининой комнате я бывала редко, потому что она курила, запершись у себя, а факт своего курения от всех скрывала, хотя это был «секрет Полишинеля». В те редкие дни, когда я заходила под разными предлогами, чтобы посмотреть на ее книги, я присмотрела себе несколько изданий, которые меня заинтересовали. В первую очередь это была толстая потрепанная книга «Зверобой» Джеймса Фенимора Купера. Бабка Нина заметила все мои маневры, и когда я однажды заглядывалась на книжные полки, достала «Зверобоя» и со словами «Не мять, не рвать, не бросать, в школу не носить» отдала его мне.
С первых же страниц этой книги мне открылась новая литература, полностью свободная от правильных и мудрых поступков Владимира Ильича Ленина. Мир приключений захватил меня так, как это бывает только в детстве. От открытия новых миров я испытывала восторг, который уже давно позабыла, читая современную литературу.
К удивлению бабки Нины, «Зверобоя» я одолела за две недели. Она даже не поверила, когда я с сожалением вернула ей книгу. Для полной честности я должна сообщить, что в девять лет пропускала многочисленные описания природы Северной Америки, которые в большом количестве содержались в тексте. Продолжения серии Джеймса Фенимора Купера у бабки Нины не было, потому что это были редкие в то время книги. «Последний из могикан» я прочла уже в четырнадцать лет, обливаясь по ночам горючими слезами над горькой судьбой влюбленных Ункаса и Коры.
Но дело пошло. Я методично снимала с бабки Нининых полок книгу за книгой. За «Зверобоем» последовали книги Жюля Верна, Герберта Уэллса, Александра Дюма и многих других авторов.
Я записалась в пять разных детских библиотек, но безрезультатно, так как, помимо русской классики и книг, сюжеты которых прославляли советскую идеологию, там взять было нечего. Русскую классику я вообще смогла оценить только совсем недавно, когда мне перевалило за тридцать (я с большим интересом прочла, например, «Войну и мир», хотя желание читать это произведение было начисто отбито школьной программой).
Чем больше я читала, тем больше мне хотелось писать самой. Я пыталась писать на отвлеченные темы, вроде тяжелой жизни американских индейцев, и детские сказки, главными героями которых были кошки и собаки, но все чаще возвращалась к теме волшебного Лабиринта и воинов-драконов. На эту тему думалось гораздо быстрее, вот только записывалось как-то труднее. У меня появилась очередная тайна: я завела себе тетрадь, в которой рисовала Лабиринт и его жителей. Теперь я мечтала стать писателем, а Штирлиц был забыт.

7 сентября 2010 года

Мой сын не любит читать. В принципе, книги ему интересны, но только когда я читаю ему вслух. Он с увлечением слушал первые три книги про Гарри Поттера, которые я прочла ему во время отпуска. После этого у него сформировалось четкое представление о дружбе, такое, какое описано в книгах Джоан Роулинг. Он начал искать себе друга, но не очень удачно. У меня сложилось впечатление, что сегодняшние дети – одиночки, и не умеют дружить, как дружили мы в детстве, делясь потаенными секретами и создавая коалиции против недругов. Сидя в интернете, ребенок в реальной жизни становится одиноким.
Но зато мой сын умеет смеяться так неприлично громко и заливисто, как я никогда не могла себе позволить в детстве. Сегодня он смотрел обучающую программу по английскому языку на одном из детских каналов. Программа, в принципе, нужная и полезная, но главные игрушечные герои немного подкачали. Ведущие передачи, оранжевый червяк и синий кот, мало того что окрашены в неестественные цвета, но еще и одного размера. «У них червяк размером с кота?» – спросила я сына. Он буквально несколько секунд переваривал это сообщение, а потом запрокинул голову и захохотал, дрыгая от восторга ногами. Я даже позавидовала белой завистью такому беззаботному веселью.
Пусть он мало читает, но, по крайней мере, у него есть возможность смеяться от души – хотя бы дома.

Новое слово – педофилия

Наша коммунальная квартира располагалась на третьем этаже дореволюционного особняка, принадлежавшего помещику Лядову. Наш дом – это целая усадьба: он состоял из трех корпусов, которые, соединяясь, образовывали два проходных двора с арками. Как мне рассказывали, помещик Лядов был коннозаводчиком, а на месте Театра юных зрителей имени Брянцева (который находился неподалеку) до революции был ипподром, где проводились скачки. Наш корпус, выходящий окнами на Обводный канал, был красивым пятиэтажным зданием с лепниной на фасаде – в нем когда-то жил с сам помещик, остальные корпуса, низенькие двухэтажные здания – бывшие лядовские конюшни. В нашей с мамой комнате были ажурные белые рисунки на потолке, а в комнате тети Лизы Морозовой – изразцовая печь. Длинный узкий коридор нашей коммуналки когда-то использовался только для перемещения прислуги, а для хозяина дома и его гостей использовали другие двери, которые потом замуровали в стенах комнат.
Как во всяком порядочном дореволюционном доме, у нас было две лестницы – черная и парадная. На парадной лестнице располагалось много квартир, и на каждой лестничной площадке двери во все стороны. Но парадная лестница была страшная: там собирались пьяницы и пили пиво, а еще там все время было темно, потому что кто-то выворачивал все лампочки. Приходя из школы, я пользовалась черным ходом. Кроме выхода из нашей коммуналки, в нем была расположена еще одна дверь, ведущая в маленькую отдельную однокомнатную квартиру, бывший уголок экономки помещика. В этой маленькой квартирке жила немолодая тетя Клава со своим мужем. Жители нашей квартиры дружили с тетей Клавой: у нее была дача, с которой она привозила фрукты и овощи и угощала соседей.
В тот день я, как обычно, возвращалась из школы домой по черной лестнице. Дверь наша закрывалась только изнутри на большой железный крюк, и для того, чтобы войти в квартиру, нужно было стучать снаружи – если кто-нибудь слышал стук, дверь открывали. Меня должна была ждать бабка Нина, но, как оказалось, она нечаянно заснула в своей комнате, а на кухне не было никого, кто мог бы открыть мне. Я долго стучала, и на мой стук открылась дверь соседней квартиры. Выглянул пожилой муж тети Клавы, посетовал, что мне долго не открывают, и пригласил попробовать вкусные сливы из собственного сада. Сливы действительно были очень вкусные, и я, с разрешения хозяина, набрала их себе полные карманы, поблагодарила и решила идти домой с парадного хода, но муж тети Клавы решил меня задержать. Задерживал он очень странно: схватил обеими руками аккурат в тех местах, где расположена грудь у взрослых женщин, потом развернул меня к себе лицом, вытащил свой сморщенный член и сказал: «Давай переменимся?». Я побежала к двери, рывком сняла дверную цепочку, выскочила на лестницу и кубарем скатилась вниз.
Не могу сказать, что я очень испугалась, но, поднимаясь по парадной лестнице, я с подозрением поглядывала на двери всех прочих квартир. На втором этаже я вытащила из кармана сливу, надкусила ее, и вдруг мне стало противно. И я вытряхнула из кармана все сливы прямо на бетонный пол лестничной площадки.
Электрический звонок парадного входа, к счастью, бабкой Ниной был услышан. Она, хоть и была спросонья, но сразу заметила, что я пришла молчаливая и нахохлившаяся. Нехотя отвечая на расспросы, я рассказала ей всю нелицеприятную историю. Что тут началось! Бабка Нина пришла в ярость и сначала стучала кулаками в злосчастную запертую соседскую дверь, осыпая соседа всяческими ругательствами. Потом вызвала милицию.
Молодой участковый пришел почему-то с нарядом милиции, и вся наша комната заполнилась людьми в форме. Милиционеры были мрачными и повторяли слово «педофилия». Меня посадили давать показания под протокол, потом я показывала, где выбросила сливы, и эти сливы зачем-то сфотографировали. Все это длилось, кажется, целую вечность, и у меня в голове крутилась мысль, что уроки мне сегодня сделать не удастся.
Тут в комнату вихрем ворвалась тетя Клава и начала кричать, что это наговор и верить глупой девчонке нельзя, на что милиционер показал ей сливы с лестничной площадки и коротко спросил: «Ваши?». Но не тут-то было. По следующей версии тети Клавы, ее муж доставал из трусов не что иное, как тряпку. Ну, кто бы мог подумать?! В конце концов, ее вывели из нашей квартиры, потому что все дело шло к драке между ней и бабкой Ниной.
Милиционеры разошлись в тот день поздно ночью. Уголовное дело замяли за недостаточностью улик. Соседи не перенесли позора и уехали жить на дачу, а я зареклась входить в чужие квартиры, но глупой детской доверчивости не лишилась до сих пор.

Анкеты и стихи о войне

В пятом классе у нас появилось новое модное увлечение – повальное анкетирование. Каждый уважающий себя ученик завел себе тетрадь со списком вопросов, ответы на которые он непременно желал знать. Анкетирование велось среди одноклассников. Вопросы не отличались оригинальностью: проще говоря, ребята «сдували» их друг у друга. «Сдувались» и ответы на вопросы. Так, отвечая в одной анкете на вопрос «Чего ты хочешь больше всего в жизни?», я написала: «Волшебную палочку». Ответ показался моим одноклассникам настолько оригинальным и так понравился, что после меня во всех анкетах стали отвечать на этот вопрос именно так, и никто больше не хотел становиться космонавтом. Я не заводила анкету, так как выдумывать новые вопросы мне было лень, а переписывать чужие анкеты не интересно.
В некоторых анкетах содержалось до ста пятидесяти вопросов, начиная с «Твой любимый цвет?» и заканчивая «Кто из мальчиков/девочек тебе нравится в классе?». На последний вопрос большинство отвечало: «Секрет», но не все, и у нас уже в пятом классе неожиданно сформировалась пара: Антон Михайлов написал в одной из анкет «Мне нравится Оксана Жукова», а Оксана Жукова написала в другой анкете «Мне нравится Антон Михайлов». Вся эта любовь незамедлительно стала достоянием общественности, и, помимо неизбежных сплетен и хихиканья, вокруг нашей пары возник ареол романтичности.
После того, как каждый ученик класса заполнил минимум по десять анкет, причем с одними и теми же вопросами, интерес к анкетированию пропал.
А вот моя мама в том же возрасте увлекалась стихами.
Хранилище памяти. Как-то раз я залезла на чердак бабки Люсиного дома и нашла старые мамины школьные бумаги. Среди обычных тетрадок с домашними заданиями я обнаружила тетрадь, в которую мама в детстве выписывала полюбившиеся стихи. Слова были написаны химическим карандашом и немного расплывались. Химический карандаш – это простой карандаш, который, если его послюнявить, писал синим цветом. Сейчас такие карандаши уже нигде не встретишь. Я перелистывала мамины записи, сделанные красивым ровным почерком. Мама любила стихи о войне. Некоторые мне так понравились, что я заучила их наизусть:
Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди, когда наводят грусть желтые дожди,
Жди, когда снега метут, жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут, позабыв вчера...
(Константин Симонов, 1941 год)
Я столько раз видала рукопашный.
Раз наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
(Юлия Друнина, 1943 год)
И еще я с удивлением обнаружила почетную грамоту, в которой бабке Люсе, все образование которой сводилось к четырем классам церковно-приходской школы, объявлялась благодарность за отличную учебу моей мамы. Так как бабка Нина всегда была на стройках века, в школе думали, что мама – дочь бабки Люси.

Снова огонек печи

Бабка Люся, помимо пенсии, имела еще и «нетрудовые» доходы. Летом она продавала красивейшие букеты из сортовых гладиолусов, выращенных на приусадебном участке. На продажу также шел несъеденный крыжовник (бабка Люся говорила «кружевник»), яблоки, сирень, зелень и еще многие продукты приусадебного хозяйства. Удивительно, но бабки Люсины «нетрудовые» доходы были чуть ли не больше маминой зарплаты. Во время моей учебы в школе бабка Люся сначала подарила мне секретер, потом кресло-кровать (до этого мы с мамой спали на одной кровати), а потом пушистый ковер на пол, чтобы, встав утром с кресла-кровати, я не ходила по холодному полу. И это не говоря о том, что она все каникулы кормила меня за свой счет. Зимой бабка Люся тоже не сидела у печи: придумывала себе всякие маленькие подработки, например, покупала дешевую ткань, кроила ее на головные и носовые платки, вручную подрубала и потом продавала. Еще зимой самым ходовым бабки Люсиным товаром были вязаные носки и варежки.
Вечерами на зимних каникулах мы снова сидели у горящей печки. Бабка Люся учила меня вязать варежки и рассказывала про свою жизнь.
Хранилище памяти бабки Люси. «Когда немцы начали подступать совсем уже близко к Ленинграду, весь Лёнькин завод (Лёнька – покойный муж бабки Люси) эвакуировали в город К. Потом стали формировать эшелон и из членов семей. Мы уехали за неделю до того, как Ленинград взяли в кольцо. Бадаевские склады еще не были разбиты, и нам удалось купить перед дорогой мешок картошки, а то страшно было ехать в эвакуацию без всего... В городе К. нас стали расселять по дворам к хозяевам. К. тогда был маленький город – одни частные дворы, местные жители промышляли коневодством, держали целые табуны лошадей, питались, в основном, кумысом и вяленой кониной. В каждой семье там было по пять-десять детей, а тут нас еще навязали во все дома... В Ленинграде у меня осталась сестра Рая с новорожденной дочкой Тамарой, которым мы тоже выхлопотали эвакуацию в К. Я каждый день ходила на железнодорожную станцию встречать эшелоны из Ленинграда, но Рая не успела эвакуироваться и младенец Тамара стала одной из первых жертв блокады... В один из дней, когда я стояла на станции, увидела, как Лёнька бежит с нашим мешком картошки. Я кричу ему: «Куда ты? Отдай картошку!», а он вскочил на проходящий мимо эшелон, и до самого конца войны мы его больше не видели... Работы в К. не было, и мы очень скоро остались без денег и продуктов. Нинке тогда было четыре года, а Володеньке одиннадцать. Пока я не смогла устроиться на станции стрелочником, мы голодали. Хорошо, что был сентябрь и можно было собирать на полях сурепку. Сурепка в К. не такая, как в холодном Ленинграде. В степях К. дергаешь за стволик, и из-под земли выдергивается маленькая репка, а не как у нас – жалкий хвостик. Сурепка оказалась вполне съедобной травой, а в Ленинграде в это время уже не осталось ни кошек, ни собак, ни травы на газонах... Нинка как всегда отличилась. Она подсмотрела, как хозяева кладут конину в колодец на сохранение вместо холодильника, забралась туда, вытащила сырое мясо и стала есть. За этим занятием ее и поймали, когда обнаружили пропажу. Ребенка не тронули, хозяин просто взял вожжи и начал бить меня. Бил жестоко – я тогда не могла неделю встать с лежака…»

Я играю в куклы

На даче, помимо Тани Воронцовой, которая приезжала из Москвы в Горелово на один летний месяц, у меня появилась еще одна подруга – Юля Афанасьева. Вы спросите, почему в моем повествовании столько Юль? Потому, что в семидесятые годы двадцатого века это было самое модное девичье имя. Юлю Афанасьеву невозможно было назвать Юлькой. Это мы с Юлькой Безверховой были Юльками, заводными и не особенно-то ухоженными девчонками. Юля Афанасьева была сама аккуратность. На каждый день у нее было новое платье, и все они были дефицитными, китайскими. У меня было только одно китайское платье – выходное. На голове у Юли красовалась модная в то время стрижка «каскад», а у меня – две тоненькие растрепанные косички. Но окончательно я была сражена, когда Юля достала маленький флакончик духов «Шанс» и важно подушилась.
Дом Юли Афанасьевой был на соседней улице, но я уже выбралась из-за своего забора и самостоятельно загуливала и туда. Бабка Люся сетовала на «сумасшедших» водителей, но против ее доводов было слово мамы, которая разрешила мне ходить к Юле в гости.
Юля тоже, как и Таня Воронцова, была на два года старше меня, но в первый же день знакомства предложила мне сыграть в куклы. Я немного смутилась, потому что даже в детстве не играла в куклы, а теперь считала себя слишком взрослой для таких занятий. Помимо этого, меня немало удивило то, что Юля, у которой есть настоящие взрослые вещи, такие, как флакончик духов «Шанс», предлагает мне играть в куклы.
У меня были две большие куклы, сантиметров по пятьдесят каждая, но, увидев Юлины, я сразу сникла. У нее были небольшие немецкие куклы с шелковыми ресницами и длинными, такими же шелковыми волосами, которые можно было заплетать и укладывать в прически. До того момента для меня не существовало мечты каждой советской девочки – иметь немецкую куклу, но после лицезрения Юлиных кукол такая мечта у меня появилась. Решено было играть в её куклы.
Играли мы довольно замысловато. У нас была семья из четырех человек: родители и двое детей-кукол. Я разыгрывала роль младшей дочери, куклы Кристины, и почтенного отца семейства, дяди Саши. Юля разыгрывала, соответственно, роль матери семейства, тети Юли, и старшей дочь – куклы Вероники. Как ни удивительно, но у меня, ребенка, с рождения не знавшего отца, отменно получалось играть очень доброго отца семейства, а моя «младшая дочь» Кристина была плаксой и ябедой. У Юли «старшая дочь» Вероника была невозможно асоциальным элементом: она красила волосы во все цвета радуги, курила, била мою Кристину и заводила себе непотребных кавалеров, за что всегда бывала жестоко наказана Юлей-мамой. Зачастую мы играли на веранде бабки Люсиного дома и, увлекшись, не замечали, как бабка Люся подслушивает и подсматривает через стеклянные узорчатые стенки. Опоминались мы только тогда, когда бабка Люся не выдерживала и начинала хохотать во все горло. Вообще она принимала самое живое участие в нашей кукольной жизни. У нее еще со времен работы на меховой фабрике «Рот-Фронт» остались тоненькие полоски меха норки и песца – отходы производства. Уже через неделю после нашего с Юлей знакомства, обе «дочери» Вероника и Кристина начали щеголять в норковых и песцовых шубах. Порывшись в закромах, а точнее, в большом старом шкафу, бабка Люся извлекла на свет немалое количество так называемой «ветоши», из которых было накроено и сшито целое приданое для наших «детишек» – постельные принадлежности, одежда и даже сапоги из старых кусочков замши.
Это было первое и последнее лето, когда мы играли в куклы. На следующий год Юле Афанасьевой исполнилось тринадцать, она стала тинэйджером и начала воплощать свои кукольные фантазии в жизнь, первым делом выкрасив перекисью водорода челку в невозможный цыпляче-желтый цвет.
Хранилище памяти. В том году я попросила на день рождения флакончик духов «Шанс», и бабка Нина пообещала мне их подарить. Мы с ней пошли в парфюмерный магазин «Роза ветров» на Невском проспекте, и я вскоре поняла, что заиметь духи «Шанс» шансов у меня нет. Маленький флакончик этих духов (сейчас такие флакончики называют пробниками) стоил пятнадцать рублей, а килограмм докторской колбасы с туалетной бумагой внутри стоил тогда два рубля двадцать копеек. Мы долго неловко топтались в этом фирменном магазине и купили маленький флакончик духов «Анонс» за два рубля с полтиной.

«Терминатор»

Примерно в том же году начали плодиться как грибы видеосалоны.
Я и раньше слышала, что у некоторых моих одноклассников есть аппаратура, позволяющая показывать видеофильмы. Обычно она заводилась у одноклассников, родители которых имели выход на людей, плавающих за границу. Наши моряки вывозили с Родины товары, высоко ценящиеся за границей (например, русскую водку образца 1987 года), там продавали их за валюту и скупали технику. Особо хвастались те одноклассники, которые имели японскую технику, это считалось высшим шиком.
С началом перестройки вышел закон, разрешающий индивидуальную предпринимательскую деятельность, и многие счастливые владельцы техники решили пустить ее в оборот.
Первый раз в видеосалон мы с мамой ходили еще зимой. Видеосалон находился в подвале здания Дома культуры железнодорожников и был, по сравнению с кинотеатром или театром, весьма незамысловатым заведением. Небольшой темный подвал оборудовали цветным телевизором (правда, импортным), подвешенным у самого потолка, а для зрителей поставили примерно пять рядов разномастных стульев. Всего в зрительном зале было около тридцати мест, но билет стоил гораздо дороже билета в кинотеатр. Там я впервые увидела мультфильм «Том и Джерри». Среди посетителей видеосалона я была единственным ребенком, остальные были, в основном, железнодорожниками, причем рабочими с линии, одетыми в желтые сигнальные жилеты и кирзовые сапоги. Но смеялись все. Ни до этого, ни после я не слышала, чтобы люди так смеялись. Уже через десять минут после начала сеанса лица у зрителей покраснели, и у многих начали ручьями течь слезы. Я сама через некоторое время почувствовала, что мне не хватает дыхания от смеха, и у меня даже началась резь в животе. К концу сеанса в зале раздавался совершенно невменяемый истерический смех, больше похожий на рыдание.
Тем же летом, когда я познакомилась с Юлей Афанасьевой, у нас в Горелово закрыли ремонт обуви, который находился в маленьком деревянном домике, и открыли на его месте… да, видеосалон. Мой троюродный брат Женька, который жил со своими родными на второй половине бабки Люсиного дома, прибежал ко мне с двумя билетами и пригласил меня в видеосалон на самый новый, только вышедший в прокат фильм «Терминатор». Я, разумеется, ничуть не подозревая подвоха, отправилась с ним... Ну, все, наверное, смотрели первого «Терминатора». Сейчас это один из моих любимых фильмов, но тогда смотреть его шел десятилетний ребенок, который в жизни еще не видел фильма, страшнее «Семнадцати мгновений весны». А зрителям показали картину, в которой люди умирали так натурально и страшно, что я сидела, вжавшись в стул, ни жива, ни мертва. Окончательно меня добили финальные сцены, в которых Сара Коннор, приволакивая раненую ногу, ползет по какому-то цеху, а за ней следом ползет страшный, искалеченный терминатор с лицом, потерявшим человеческий облик. Женька, если и испугался, то вида не показывал. Я однозначно заявила, что на такие фильмы меня больше приглашать не надо.
Прошла неделя. У видеосалона появилась новая афиша, нарисованная от руки. На афише вниманию зрителей предлагался новый фильм, поступивший в прокат – «Робот из будущего». Мы с Женькой опять заплатили по рублю и десять копеек за каждый билет и пошли смотреть. Еще когда шли вступительные титры, меня начало охватывать нехорошее предчувствие, которое перешло уверенность при виде первых кадров со злополучной Сарой Коннор. В этом видеосалоне была только одна видеокассета, которую в течение лета неоднократно прокручивали под разными названиями. Я не выдержала, плюнула на рубль десять копеек и выскочила из видеосалона.

1988 год

Хранилище памяти. Мне скоро исполнится одиннадцать лет, а моим одноклассникам уже двенадцать. Я дома одна и смотрю телевизор. По телевизору показывают «заграницу». Ничего интересного в этой загранице нет: все люди в кадре одеты одинаково, на всех белые футболки с надписями «PERESTROYKA» и «GLASNOST». У нас с пятого класса уже преподавали английский язык (наш педагог по английскому и классный руководитель Хвойная Лилия Васильевна), и хотя у меня по этому предмету твердая тройка, английский алфавит я выучила, и слова эти странно напоминают русские. Потом мама мне объяснила, что это показывали акцию в поддержку решения об освобождении из тюрем диссидентов, в частности академика Сахарова.
Учительница географии Наталья Владимировна – диссидент, но в тюрьме не сидела. Она слушает только-только разрешенную радиостанцию «Голос Америки» и всем об этом рассказывает. Наталья Владимировна за демократию и очень довольна объявленным новым курсом партии. «Лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям» – чушь», – учит нас она. – «Люди не равны изначально». Далее Наталья Владимировна сообщает, что дай ей волю развернуться в условиях Запада, она быстро заработала бы столько, сколько пожелает. Эта тема вскользь упоминается на каждом уроке географии. Так, например, Наталья Владимировна сообщает опоздавшему ученику: «Андрей, если ты будешь все время опаздывать, то ничего не сможешь в жизни». Весь класс опускает глаза, мучимый озабоченными мыслями. «Нет, я не это имела в виду», – смеется Наталья Владимировна. – «Там-то природа подскажет. Я имела в виду деньги». Она же подкалывает учителя истории Виктора Борисовича, который на каждом уроке проводит политинформацию и читает нам заметки из газеты «Правда»: «Ну что, много правды прочитали?».
Но в один прекрасный день даже Наталья Борисовна берет в руки свежий номер «Правды». В тот день Виктор Борисович даже не предполагал, что прочитает первую статью о коррупции высших работников Коммунистической партии Советского Союза. Это была статья по материалам расследования «хлопкового» дела в Узбекистане. На той неделе политинформации на уроках истории у нас не было и вообще больше не было: политинформация теперь была на уроках географии. От Натальи Владимировны мы услышали пересказ этой громкой статьи, но практически ничего не поняли. Мы тогда еще не знали слова «коррупция», зато запомнили фамилии – Гдлян и Иванов.
В нашей коммунальной квартире никто и никогда не выписывал газет, но тетя Аня Асолоткина принесла этот номер «Правды» с работы. На кухне все, бросив свои домашние хлопоты, обсуждали статью. Последним пришел с работы дядя Саша Радченко, который был еще не в курсе дел. Прочитав статью, дядя Саша поменялся в лице, бросился к телефону и набрал телефонный номер редакции газета «Правда» в Москве. Тут как раз мое присутствие заметили и направили меня в комнату, но даже из комнаты я слышала крики дяди Саши: «Вы провокаторы и клеветники! То, что вы напечатали, называется политической порнографией!»
Впоследствии ни развал СССР, ни дефолты, ничто не заставило дядю Сашу изменить своих взглядов на Коммунистическую партию. Только он чувствовал себя и свои идеалы преданными, преданными всем народом.

Странные странности

В нашей с мамой комнате стоял проигрыватель, на котором мы крутили пластинки. В настоящее время он перекочевал в наш старый, заброшенный после смерти бабки Люси, гореловский дом. Даже сейчас, когда я его вижу, я понимаю, что это очень красивая вещь. Проигрыватель представлял собой большой продолговатый ящик из полированной фанеры, на четырех черных тонких ножках, красивого теплого цвета красного дерева. Сверху была дверца, ее нужно было откинуть для того, чтобы открылся диск с золотистым стерженьком, на который и надевалась виниловая пластинка.
С детства я слушала на этом проигрывателе пластинки со сказками. Уже года в четыре я вполне самостоятельно выбирала сказку и включала проигрыватель. Тогда он вообще мне казался волшебным ящиком.
Музыкальных пластинок у нас было немного; в основном, их покупала и дарила нам бабка Нина. Самыми первыми у нас появились пластинки с собранием песен Владимира Высоцкого и Марины Влади. Мама их слушала редко, наверное, потому, что в те годы практически не бывала дома. А вот бабка Нина приходила и включала их довольно часто.
– Не хочу слушать твои глупые песни! – возмущалась маленькая я. – Давай поставим сказку.
– Не такие уж они и глупые, эти песни, – назидательно говорила бабка Нина, выставив по привычке указательный палец, что меня в детстве очень раздражало. – Что, по твоему, значит: «Но что-то кони мне попались привередливые, и дожить не успеть, и допеть не успеть»? Кто такие кони?
– Кони – это лошади такие, – терпеливо объясняла я бабке Нине очевидные для маленькой меня вещи.
– Глупенькая, – вздыхала бабка Нина. – Кони в этой песне – это годы, которые неизбежно и быстро уходят.
Но я не хотела слушать ни про коней, ни про годы. Я хотела слушать сказки.
Наш проигрыватель доживал последние годы своей полезной жизни, поскольку в продаже уже появились кассетные магнитофоны, когда мама моего троюродного брата Женьки, тетя Лена, привезла нам новую музыкальную пластинку. Это был альбом группы «Modern Talking» (не помню его названия) с песней, после прослушивания которой и начались странные странности. Песня называлась «Atlantis is calling (S.O.S for love)». Танцевать диско я не умела и вообще имела слабое представление об этом танцевальном направлении. Но музыка меня так заводила, что я начинала хаотично прыгать по всей комнате, выписывая невозможные кренделя и размахивая руками. Обычно я проделывала эти фокусы, когда оставалась дома одна, но вскоре меня раскрыли: во-первых, потому что от моих ужимок и прыжков сотрясалась вся посуда в соседних комнатах и начали жаловаться соседи, а во-вторых, я так увлекалась, что не слышала, как приходили с работы взрослые и остолбенело стояли в дверях, наблюдая эти странные телодвижения. Только мама догадывалась, что на самом деле я так под музыку мечтаю. Какое-то странное сочетание невообразимых движений и звуковое воздействие рождало в моей голове удивительные, захватывающие картины, одной из которых и самой моей любимой была картина полета волшебного дракона над Лабиринтом. Да-да, не удивляйтесь, свой волшебный Лабиринт я не забросила и до сих пор. Драконом была, соответственно, я.
Хранилище памяти. «Я стою на вершине Лабиринта и знаю, что сейчас полечу. Я жду сильного порыва ветра, чтобы прыгнуть в пустоту, обернуться драконом, расправить кожистые крылья и начать парить над лесом с голубой дымкой, туманным озером и городом, раскинувшимся у подножия Лабиринта. Лабиринт слышит мои мысли и начинает нагнетать сильный ветер. По небу быстро движутся белые мягкие облака, маня меня лететь им навстречу и погрузиться в их микроскопические капельки. Я ловлю порыв ветра и падаю навстречу бездне. За моей спиной беззвучно разворачиваются черные полотнища крыльев. Я лечу все выше и выше, так что Лабиринт и город становятся совсем маленькой точкой, потом пикирую вниз и на полной скорости врезаюсь в ровную гладь озера... Это не что иное, как свобода, такая, какая она есть на самом деле. Такую свободу может дать только Лабиринт…»
Однажды, во время такого бурного веселья, я упала и сломала руку. Причем сломала с открытым переломом в двух местах. Меня на скорой помощи отвезли в больницу и под общим наркозом вправили кости и наложили гипс.
Хранилище памяти. Мама приехала навестить меня в больнице. Достала из сумки яблоки и грустно на меня посмотрела.
–     Ты мечтаешь стать героем? – вдруг неожиданно и как-то исподтишка спросила она.
–     Я мечтаю стать волшебником, – хмуро ответила я. В мои планы не входило рассказывать кому-либо о Лабиринте. Даже маме.
–     А я мечтала стать героем Великой Отечественной Войны, партизанкой, – осторожно признается мама. – Только у нас с бабкой Люсей не было музыки.
Мама как в воду глядела: я приехала на дачу, где не было музыки, но привычка мечтать вприпрыжку осталась. Бедные бабки Люсины деревянные полы!

Отчим

Он появился незаметно. Просто в один прекрасный день, когда я валялась на диване и читала книжку, в комнату зашел посторонний мужчина, поздоровался, как-то тихонько, словно про себя, улыбнулся чему-то и начал развешивать свои отглаженные брюки и свитера в наш шкаф. Подошла мама и совершенно будничным голосом сказала: «Это дядя Сережа. Он будет жить у нас». Я вроде уже была большая девочка, и объяснять мне ничего не надо, но все-таки я была заинтригована. Когда же мама успела с ним познакомиться?
Многое прояснилось через некоторое время. Оказывается, пока я была летом в Горелово и смотрела на всяких роботов из будущего, моя мама лечила псориаз в железнодорожной больнице. Псориаз, положим, ей никто не вылечил, но там она и познакомилась с этим дядей Сережей, который, в свою очередь, также лечился в железнодорожной больнице от неизвестного мне кожного заболевания. Там они и познакомились.
Дядя Сережа работал путейцем. Он был из тех, кого бабка Нина презрительно называла «работягами». Если совсем точно воспроизводить историю, то дядя Сережа являлся бригадиром монтеров пути. В Санкт-Петербург он приехал давным-давно с далекого Урала. Это была пока что вся информация, которую мне удалось о нём выяснить.
С появлением дяди Сережи мама вдруг ни с того, ни с сего начала много и вкусно готовить. До этого момента мы с мамой обедали в школе и на работе соответственно, а вечером перекусывали какими-нибудь бутербродами. Мама хотела угодить дяде Сереже. А раз мама хотела ему угодить, то и я решила вести себя так же. Но дяде Сереже угодить было не так-то просто. Он со мной совсем не разговаривал напрямую. Когда нормальный человек просто подошел бы и что-нибудь сказал, дядя Сережа вел себя совсем иначе. Например, он подходил к маме и со своей всегдашней незаметной улыбкой говорил: «Юля опять валяется на диване с книжкой. И в школьной форме, между прочим». Мама отродясь не выговаривала мне за такие проступки, потому что свою школьную форму я отпаривала сама –     как могла, конечно. Но тут она начинала нервничать, и я, уже жалея ее, вставала с дивана, закладывала страничку в книжке бумажкой и шла переодеваться в халат.
С появлением дяди Сережи в нашей семье появилась масса грязной посуды. Дядя Сережа, уже совсем освоившись в нашей комнате, рассуждал: «У нас на Урале дети не так избалованы, они уже в десять лет совсем взрослые и помогают родителям по хозяйству». Как позже выяснилось, дети в дяди Сережиной семье сами и вели это хозяйство, потому что родители были беспробудными алкоголиками. Примерно с этого времени я начала вместо вечернего чтения мыть грязную посуду, подождав, когда все соседи перемоют свое и наступит моя очередь подойти к раковине.
Но окончательно мое отношение к дяде Сереже испортилось, когда однажды после ужина он, опять же со своей странной улыбкой, взял веник и начал подметать крошки под столом, укоризненно посматривая на нас и как бы говоря: «Вот две бабы в доме, а я, труженик, после тяжелого рабочего дня подметаю за вас полы». Я прекрасно поняла намек, но даже с места не сдвинулась. Мама стояла с каким-то окаменевшим и неловким выражением лица., а у меня в голове вертелась искаженная фраза из «Двух капитанов» Каверина: «Палочки должны быть попедикулярны».

Бабка Нина переезжает

Новый поворот Лабиринта в лице неожиданно возникшего из ниоткуда дяди Сережи меня несколько обескуражил и опечалил. С каждым днем я все больше убеждалась, что дядя Сережа пришел к нам всерьез и надолго. Собственно, до дяди Сережи мне не было никакого дела, у меня пропало всякое желание ему понравиться после того, как я поняла, что это практически невозможно.
Наши с мамой отношения сильно изменились: дядя Сережа оттянул-таки значительную часть маминого внимания на хозяйство, и для нее вдруг стало важнее стереть пыль с мебели, чем просто побыть со мной. За последние годы, прошедшие после окончания мамой института, я купалась в ее внимании и доброте, как в лучах солнца. Но это продолжалось всего несколько лет моей жизни, и я не была готова снова стать одиноким ребенком. Мы с мамой перестали куда-либо ходить по выходным, и вообще выходные стали такими длинными и скучными, что я стала частенько уходить к бабке Нине в комнату. Мама приходила и уходила, а бабка Нина была величиной постоянной. Она не изменяла себе, и когда я была с ней, мне казалось, что все в моей жизни идет по-прежнему.
Бабка Нина была модницей, всегда следила за собой, и у нее были кавалеры. Она никогда не казалась мне старой. Вот бабка Люся, которой шел уже восьмой десяток, действительно была старой, а бабка Нина в свои неполные пятьдесят была настоящей ягодкой. Она любила красиво одеваться, шила себе одежду на заказ, и мы обожали ее рассматривать и мерить. У бабки Нины было два вечерних туалета – зеленое платье из ткани с люрексом и черными бархатными розами и черное платье более строгого фасона тоже из ткани с люрексом. Но самый неотразимый вид бабка Нина имела в своей ревизорской железнодорожной форме со знаками различия. Она говорила мне, что в любом возрасте нужно выглядеть элегантно и иметь вкус. До того, как она однажды мне сама созналась, что волосы у нее крашеные, я даже не подозревала, что роскошный рыжий цвет у нее совсем не родной. Помимо этого, еще и кудри оказались не настоящими, а химической завивкой. В то время у подростков как раз вошло в моду красить челку в белый цвет перекисью водорода. Каждый раз, видя разноцветную голову, бабка Нина презрительно фыркала и рассуждала о «болонках», которые выглядят очень дешево.
Я уже совсем освоилась в бабки Нининой комнате и даже начала приноравливаться там спать, как вдруг произошел очередной удар судьбы. Бабка Нина уже много лет стояла в очереди на улучшение жилищных условий, потому что ее комната в нашей коммуналке была самая невыигрышная: маленькая, длинная, узкая и расположенная так, что все звуки с парадной лестницы отзывались эхом под потолком. И вот ей пришло письмо, что для улучшения условий необходимо получить ордер в другую комнату и даже в другую коммунальную квартиру.
Новое бабки Нинино жилье находилось от нас совсем недалеко – примерно в трех кварталах. Получив ордер, бабка Нина прибежала домой буквально вприпрыжку с сияющим лицом. Дело, как выяснилось, в том, что ей дали комнату (целых шестнадцать метров!) в коммунальной квартире всего-то на две семьи, причем вторым квартиросъемщиком был совсем пожилой мужчина. Бабка Нина строила планы: «Если вторая комната освободится… Что я говорю?! Не если, а когда! Мы выбьем тебе ордер во вторую комнату, когда она освободится, и заживем-таки в отдельной квартире!»
Все красивые бабки Нинины вещи были собраны в чемоданы и коробки и перетянуты бечевками, полки с моими любимыми читанными-перечитанными книжками были сняты со стен. Бабка Нина уехала.
 
Воспоминания о моем отце

Я начала часто задавать себе вопросы: «Каким был мой отец? Любил ли он мою маму и меня?». Ответы на эти незаданные никому вопросы приходили сами собой. Например, когда я рылась в серванте.
Хранилище памяти. Я нашла белый пергамент, на котором напечатаны машинописью латинские буквы. К нему приколот перевод с нотариальной печатью. Постановление под председательством судьи Ласаро Эспиноса Лопес, Амансио (Куба), XXX год революции. «…Ответчик Мигель Анхель Хименес Кастельянос на судебном разбирательстве заявил, что получает ежемесячно двести шестьдесят пять песос в национальной монете, имеет на своем иждивении супругу и трех несовершеннолетних детей от третьего брака, а также несовершеннолетнюю дочь от первого брака, поэтому не выплачивает алименты Хименес Юлии Мигелевне, гражданке Союза Советских Социалистических Республик, своей дочери от второго брака, считая их размер завышенным… Суд постановил: взыскать с Мигеля Анхеля Хименеса Кастельяноса, работника дистанционного управления железных дорог города Камагуэй, алименты в размере двадцать песос ежемесячно в пользу гражданки Союза Советских Социалистических Республик Хименес Юлии Мигелевны до достижения ею совершеннолетия, плюс пять песос ежемесячно для покрытия задолженности по алиментам…»
Мама сосредоточенно гладила белье, когда я коварно подкралась сзади.
–     Мам, у меня что, есть старшая сестра?
–     Да. Её зовут Летисия. – Мама положила утюг, подошла к серванту и достала из пакета, куда недавно перекочевали все папины фотографии, маленькое фото, на котором изображена девочка с высунутым языком.
–     Не может быть! Она же беленькая вся, а родилась на Кубе. Я вся черная, как ворона, а живу в СССР. Я похожа на тебя?
–     Нет, ты как раз похожа на отца, – заверила меня мама.
–     А двадцать песос – это много?
–     Двадцать песос – это двадцать два рубля. Ты уже везде нос сунула? – Мама достала пергамент и убрала его высоко на трельяж. Но уже поздно: я прочитала всё, что нашла.
Когда я осталась дома одна, все документы и фотографии благополучно перекочевали ко мне в секретер. Сейчас они тоже хранятся у меня.
Неожиданно информация пришла еще из одного источника. Когда я возвращалась из школы, на улице меня остановила незнакомая пожилая женщина. Ну, не совсем незнакомая. Я знала, что она живет в соседней парадной.
– Юля, ты уже совсем большая девочка! В каком ты классе?
Я, не очень заинтересовавшись разговором, вежливо отвечала на ее вопросы типа «Как дела в школе? Как здоровье бабушки?», и вдруг незнакомая женщина начала говорить действительно важные вещи:
–     Твой папа так тебя любил в детстве. Каждый день гулял с коляской во дворе.
–     Вы знали моего папу?
–     Кто ж его не знал! Его знал весь дом. Твой папа был душой любой компании: и пел, и плясал. А какую пиццу вкусную готовил! До него мы и не знали, что такое пицца. Ну, иди, иди домой, деточка...
Бабка Нина тоже подкинула немного информации. Я пошла к ней в гости и завела разговор на интересующую меня тему.
– Мигель? Что это тебя заинтересовало? Золотой был человек, ангельского терпения. Один раз захожу к вам в комнату, когда еще в Горелово жили, ты не помнишь, а твои папаша с мамашей разругались. Гляжу, а все Мигелевы рубашки в ленточки изорваны. Но ничего, помирились. Милые бранятся – только тешатся.
–     Расскажи еще, пожалуйста.
–     А что рассказывать? Трудно было. Мигель стипендию получал, да мало. Днем учился, а по ночам вагоны со щебнем разгружал. Так и зарабатывал. Тебя очень любил.
Так по крупицам я собрала для себя образ отца, который был злостным алиментщиком, плясуном, поваром, нянькой, студентом и грузчиком.

Из всех сюрпризов сюрприз

В тот год я уехала в Горелово с легким сердцем. Вот уж где вообще ничего не менялось, так это в Горелово. Бабка Люся все так же хлопотала в доме и на огороде, наш Гореловский дом по-прежнему был большим и прохладным, а троюродный брат Женька играл с мальчишками в футбол в переулке. Вот только Юля Афанасьева и Таня Воронцова приехали на лето совсем взрослыми. У Юли – выкрашенная в белый цвет челка, у Тани – стрижка «паж», а я как всегда со своими тоненькими растрепанными косичками. Мы больше не играли в куклы, мы начали играть в «дурака» под музыку Виктора Цоя (у Юли завелся кассетный магнитофон). Еще у Юли была кассета группы «Ласковый май», но она предназначалась для бабушки, Евдокии Федоровны. «Это слушают только пай-девочки», – снисходительно объяснила мне Юля. Нет, я не хотела быть пай-девочкой, поэтому сразу отказалась от «Ласкового мая» и начала слушать Виктора Цоя.
Юля привезла много косметики и журналов. Мы решили устроить салон красоты и, накрасившись как в журнале, выйти на променад. Тут нужно отметить, что тогда в моде был макияж в стиле «geroin-girl», то есть темные тени от верхнего века и до самых бровей. Мы красились примерно таким образом (мне особенно нравились фиолетовые тени) и выходили гулять на улицу. Выглядели мы при этом нелепо все трое, но все-таки первой «красавицей» была я – в еще детском платье с рукавами-фонариками, с косичками на прямой пробор и до самых бровей нанесенными фиолетовыми тенями. При этом я начисто забыла все бабки Нинины рассказы про «болонок» и «дешевок». Юлина бабушка Евдокия Федоровна напрасно отговаривала нас от этих затей: мы красились так, пока не вымазали все тени. Бабка Люся и Танины домашние ничего об этом не знали, потому что перед отбытием домой мы с Таней смывали косметику.
Мама ко мне в то лето не приезжала. «Ну и пусть сидит со своим дядей Сережей», – выскакивали у меня обидные мысли. Но дело было не совсем в дяде Сереже: мама лежала на сохранении в роддоме Снегирёва. «Снегирёвка» специализируется на самых сложных беременностях, а мама была беременна двойней.
Когда мама, наконец, приехала ко мне, она еле передвигалась на совершенно отекших ногах. На нее было больно смотреть, и меня посетила мысль, что мама может умереть. Но она смеялась и рассказывала мне, что собирается родить сразу мальчика и девочку. Это называется «разнояйцевые близнецы». Я хотела предложить назвать их Машей и Сашей, но мама объяснила мне, что близнецов назовут Марина и Павел, в честь умерших родителей дяди Сережи.
 
Зюзя

Я пошла уже в седьмой класс. Моя подруга Лида Смирнова была очень организованным ребенком, она посещала практически все мыслимые и немыслимые музыкальные занятия в Ленинградском Дворце пионеров, поэтому после школы мы встречались редко. А переменки были такие короткие, что и подружить-то толком не успеешь.
В этом году у нас поменялась учительница русского языка и литературы. Теперь у нас этот предмет вела Васильковая Зинаида Ивановна, классный руководитель параллельного седьмого «А» класса. Вскоре мы узнали, что седьмой «А» за глаза называл ее запросто – Зюзя, и, так как всё дурное быстро распространяется, мы вскоре переняли это прозвище.
Зюзя была во всех отношениях классная дама: строгая по предмету и удивительно добрая в жизни. Прекрасно понимая, что наш район, мягко выражаясь, неблагополучный и половина класса вряд ли возьмет книги в руки, она читала нам на уроках выдержки из произведений школьной программы, выбирая самые интересные и выразительные моменты. Причем читала как настоящая актриса. Сначала нам было в диковинку такое чтение, и мы даже иногда посмеивались над ее слишком бурными интонациями. Но потом поняли, что так и должно быть, и тоже старались читать с выражением.
Первое сочинение, которое нам Зюзя задала на дом в седьмом классе, было на тему «Моя любимая книга». Я долго думала, про какое произведение настрочить, помня негативный опыт сочинительства с Верой Ивановной. Была не была – написала опус по «Унесенные ветром». Перед тем, как сдать сочинение, я обговорила эту тему с Лидой Смирновой и поняла, что опять попала впросак: Лида писала по классическому произведению «Капитанская дочка». Но Зюзя поставила мне пять за грамматику, пять за содержание и даже сочла нужным немного обговорить со мной мое сочинительство. Однажды она, как бы невзначай, сказала в разговоре со мной: «У некоторых героев особый стержень, как у Мелани, правда?». Я даже не сразу смекнула, что речь идет о моем сочинении, а сообразив, очень удивилась. Потом уже все принимали как данность то, что Зюзя знала наши сочинения чуть ли не наизусть.
Удивительная доброта Зинаиды Ивановны способствовала тому, что, несмотря на строгость, ученики просто липли к ней на переменах, и вскоре у нас образовалась душевная компания, в которой мы обсуждали темы, далеко выходящие за пределы классической литературы.
Хранилище памяти Зинаиды Ивановны. «Я тоже раньше жила в общежитии, когда училась в институте. У нас на курсе были одни девушки, и общежитие было исключительно девичьим. Уж не знаю, куда бы поселили парня, если бы таковой появился... Готовили еду мы с соседками по комнате по очереди. Варили сразу большой чан супа, и за день-два у нас все съедалось. Когда я вышла замуж, то переехала жить в отдельную квартиру к мужу. Ну, думаю, сейчас я покажу, как умею готовить. Взяла самую большую кастрюлю, да как наварила борща... Пришли муж со свекровью и смеются над моим борщом, а если точнее, над его количеством. Неделю этот борщ втроем ели...»
Разоткровенничавшись, Зюзя в какой-то момент спохватывалась, делала строгое лицо, и мы на время отставали от нее для того, чтобы на следующий день «прилипнуть» снова и вывести ее на разговоры о литературе, плавно переходящие в разговоры о житье-бытье.
Хранилище памяти Зинаиды Ивановны. «Это страшная трагедия, когда нет молока. Я когда своего Сашу родила, у меня совсем не было молока. Маленькое родное существо, а я ничего не могу ему дать. Пустая бесполезная мамашка, способная только соски на бутылки натягивать…»
Может, многим из нас тогда не по зубам оказалась классическая литература, но живое общение, мудрость старшего друга-педагога, оставила такой след в наших сердцах, что я до сих пор вспоминаю наши беседы.

«Колесишка»

Моя любимица, учительница алгебры и геометрии Надежда Петровна Дубинина, нас оставила в связи со счастливейшими обстоятельствами в личной жизни – Надежда Петровна ушла в декрет. Мы познакомились с новой преподавательницей – Аллой Николаевной Колесниковой, которой мы сразу дали прозвище Колесишка. Оно ей необыкновенно шло: Алла Николаевна была пожилая, пухленькая, и на её круглом лице с вздернутым носиком всегда было добродушное выражение. Преподавала Колесишка неплохо, но мое сердце навсегда было отдано Дубининой.
Запомнилась, собственно, Колесишка не преподаванием. В те годы в Советском Союзе выпустили тонны литературы по астрологии, нумерологии, гаданиям на картах, телепатии, ясновидению, экстрасенсорике, парапсихологии и прочим ранее запрещенным наукам. Волна всевозможных целителей и предсказателей заполнила экраны телевизоров. В различных газетах и телепередачах заряжали воду, мази, кремы, вводили телезрителей в транс и даже предлагали изгнать барабашек и полтергейстов. Стоило включить телевизор, сразу становилось понятно, что барабашек в наших квартирах больше, чем жильцов, желающих зарядить воду или еще что-нибудь.
Алла Николаевна увлекалась решительно всем из вышеперечисленного, за исключением барабашек и полтергейстов. В частности, она гадала по руке, составляла гороскопы и производила сложные нумерологические вычисления по дате рождения. Эта вся наука пользовалась колоссальным спросом как у учителей, так и у учеников. Страждущие вставали к Колесишке в очередь на составление гороскопа.
Мне как-то удалось прорваться без очереди и погадать по руке. Предсказание в общих чертах было такое: я должна родить троих детей, выйти два раза замуж и после сорока лет разбогатеть своим умом.
Свято уверовав в необходимость получения знаний о своем будущем, я тоже попыталась освоить какую-нибудь сложную непризнанную науку. Скопив деньги, которые мне выдавали на обеды, я купила книгу по нумерологии. Четко следуя инструкциям, я сложила все цифры своей даты рождения между собой до тех пор, пока не получила цифру от ноля до девяти. Получилась единица, а что это значит – мне до сих пор не известно.

Главная новость

Близнецы должны были родиться в январе, но мама не дотянула. За неделю до моего дня рождения ее увезли в Снегирёвку рожать. На время отсутствия мамы меня взяла к себе бабка Нина. Я сидела у нее после уроков и размышляла о том, что, согласно науке астрологии, мы, все трое маминых детей, родились в год Змеи (я на двенадцать лет старше) и по знаку Зодиака Стрельцы.
Хранилище памяти. Цветная фотография в альбоме. Мама в зимнем пальто и вязаной шапочке стоит на фоне Снегирёвки. В обеих руках у нее по небольшому кульку. Один кулек перевязан синей ленточкой, другой – красной. У мамы большие синяки под глазами, но она улыбается.
Пашутка родился, если мне не изменяет память, весом 2400 грамм, а Машутка – 2200 грамм. Машутка по паспорту Марина, но ее никто так не в семье не называл и не называет.
Хранилище памяти. Они умещаются в одной детской кроватке. Близнецы между собой совсем не похожи. Пашутка – розовый головастый младенец, он совсем не выглядит недоношенным. На круглой лобастенькой голове у него рыжий… нет, не рыжий, а абсолютно желтый цыплячий пух. Машутка имеет вид совершенно беззащитный и болезненный, у нее тоненькие, как палочки, ручки и синеватое лицо (ей не хватало кислорода при родах). Волосы у нее на голове пепельно-русые. Но, что самое удивительное, у них у обоих серые глаза, а у родителей – карие. Так бывает, а наоборот – нет. Машутка все время болезненно хнычет. Это продолжается день и ночь.
У мамы не было молока. Как тут не вспомнить Зюзины слова? В нашем доме, только на пятом этаже, тоже жила молодая мать с ребенком чуть старше, который уже был на прикорме. Мама покупала у нее грудное молоко, сцеженное в чашечку, чтобы хоть чуть-чуть накормить двойняшек натуральным. Но чашечкой грудного молока недоношенных детей не выкормишь: приходилось ездить в специальную детскую кухню за готовыми смесями. Все взрослые и я катастрофически не высыпались и использовали любую свободную минутку, чтобы прикорнуть в уголке. В комнате – беспрерывный парад пеленок на веревках, у меня на секретере – пеленальный столик...
Бабка Нина пришла посмотреть, как идут дела, и вся эта история ей не понравилась. Через несколько дней мои вещи собрали, и я уехала жить к бабке Нине.

28.09.2010 года

На этой неделе мы с сыном Димкой купили котенка. У каждого ребенка должен быть домашний любимец. Это необходимый элемент воспитания и формирования здоровой личности, если у ребенка нет младших братьев и сестер, потому что ребенку приходится заботиться о ком-то маленьком и беззащитном. Мы выбрали персиково-рыжего, солнечного, голубоглазого малыша, потому что я верю, что рыжие коты приносят счастье.
Маленький кошачий ребенок, только что отнятый от матери, представляет собой удивительное сочетание плаксы и игривого шерстяного комочка. Поначалу, стоило его оставить буквально на пять минут, как раздавалось такое трогательное, писклявое и жалобное «мяу!», что рыжий шерстяной комочек тут же оказывался у меня или у Димки на руках. А оказавшись на руках, кошачий ребенок немедленно предпринимал какое-нибудь мелкое хулиганство, например, лукаво поглядывая на нас, он начинал покусывать наши пальцы мелкими зубишками и быстро беспорядочно царапаться смешными тоненькими пушистыми лапками с розовыми нежными подушечками.
Первые ночи, проведенные с Пичем (Peach – так мы его назвали), незамедлительно напомнили мне о тоненьком слабом плаче новорожденной Маши. Вообще для того, чтобы оценить свою готовность рожать и ухаживать за ребенком, необходимо предварительно попробовать себя в терпеливом уходе за домашним любимцем. Проблемы все те же: плач по ночам, организация правильного питания, прививки, приучение к туалету, порча всех дорогих тебе вещей и переустройство уклада жизни. Только с домашним любимцем ты проходишь эти стадии как бы в миниатюре.
Вернемся к нашему Пичу. Ночная темнота большой квартиры поначалу вызывала у малыша неудержимую потребность жалобно мяукать, прижавшись дрожащим хвостиком к стенке в углу коридора, после чего я сделала то, что всегда делала с новорожденным плачущим Димкой, и чего никогда не делали с Машей и Пашей, поскольку это было запрещено всеми гигиеническими нормами советского периода – взяла малыша к себе в постель. Такой выход из положения его несколько успокоил, но котенок долго карабкался по горам и кратерам, образованным на кровати моим одеялом, пока не нашел место, которое его устроило. Место это оказалось не дальше, не ближе, а прямо у меня на голове. С удовольствием запутавшись в моих волосах, малыш уверился, что наконец-то нашел маму, и заснул спокойным детским сном.
Хранилище памяти Зюзи. «Мой кот – удивительное создание. Он спит у меня в ногах и всю ночь ведет себя совершенно спокойно, не производя ни одного движения. А утром, когда я уже проснулась, но еще не выдала этого ни единым движением, только ровное сонное дыхание сменилось прерывистым, он уже чувствует, что я не сплю, встает и, здороваясь, сует усатую мордочку мне в лицо».
Примерно то же происходит и у нас сейчас. Я всю ночь сплю с котом на голове, но стоит только моему сну прерваться, как ровно в восемь часов в моих и так не особо густых волосах начинаются кошачьи игры.
Несмотря на то, что в объявлении о продаже котенка значилось «приучен к туалету», наш рыжий малыш туалет решительно игнорировал. Я трижды переставляла лоток с места на место и меняла наполнитель, но Пич знать ничего не хотел. Котенок оказался маленьким фетишистом, да еще и брезгливым. Так вскоре выяснилось, что писать и какать он желает исключительно в мой бюстгальтер, причем находит его везде, куда бы я свое нижнее белье ни спрятала. Пришлось пожертвовать одним не новым и не любимым бюстгальтером. Я положила его в лоток, но и это не спасло положение: Пич написал туда ровно один раз, а в следующий брезгливо обнюхал бюстгальтер, чихнул и недовольно посмотрел на меня, как бы говоря: «Ты что? Там уже грязно! Неси чистое белье!».
Котов я никогда не держала, но опыт приучения детей к горшку у меня какой-никакой есть, поэтому я начала охоту на делающего свои маленькие дела Пича. Определить, когда он собирается наделать, очень даже несложно: он начинает суетиться, на его маленькой мордочке написано: «Сейчас описаюсь! Сейчас описаюсь!», и маленькая лапка непроизвольно копает линолеум. Тут-то я его и запихиваю в лоток. Но в настоящее время моя битва проиграна, потому что следить за мелким пакостником возможность есть только тогда, когда я не на работе.
Димка тоже участвует в воспитании Пича – он ответственный за кормежку. В первый же день проживания рыжего проказника в нашей квартире, я, придя домой с работы, обнаружила такую картину: Пич жалобно орёт своим писклявым голоском, а Димка носит его на руках и укачивает, как ребенка, при этом сам уже готов расплакаться. Причина недовольства малыша тут же была обнаружена: мисочки с едой и водой стояли абсолютно пустые, а девятилетний ребенок еще не в состоянии догадаться о таких простых вещах. С тех пор Димкина обязанность – следить за тем, чтобы Пич ел и пил в свое удовольствие.
Еще сын немало меня удивил тем, что сшил для котенка мышку на веревочке и пожертвовал своими теннисными мячиками. Играя с малышом, Димка, который сейчас во всех отношениях организованный ребенок, как-то немного грустно сказал: «Ты знаешь, я хочу быть Пичем и играть сколько угодно с мышкой на веревочке». Я не нашла слов, чтобы его утешить, потому что, наверное, каждый человек хочет вернуться в беззаботное детство и выйти из замкнутого круга «работа – дом, дом – работа».
У меня в душе тоже шевельнулось что-то странное, уже забытое. Вызванные появлением Пича воспоминания о маленьких Паше и Маше, а также о моем собственном сыне Димке, когда он был еще малышом, показали, что моя материнская нежность еще не растрачена и я могу дать еще много добра и теплоты маленькому существу.

Жизнь по талонам

В детстве, до того, как родились двойняшки, я никогда не видела маленьких грудных детей, тем более недоношенных. Рассматривая Пашу и Машу, я тогда думала, что они немного похожи на инопланетян, какими их показывали в фильме «Инопланетянин», и одновременно – на большеголовых цыплят.
Для них взяли напрокат синюю выцветшую вельветовую коляску для двойни, у которой постоянно отваливалось правое переднее колесо. Коляска стояла внизу черного хода, привязанная за ручку к трубе отопления. Каждый день я помогала маме гулять с двойняшками. Спустить их вниз – целая история: сначала мама пеленала в одеяло и спускала Пашу, а я оставалась его караулить, затем мама проделывала аналогичную процедуру с Машей. Дальше мы шли гулять, но на самом деле не столько гуляли, сколько пытались хоть в каком-нибудь магазине отоварить талоны на продукты питания.
Это началось сразу после рождения двойняшек, когда я еще жила дома. Маме сказали, что молоко может появиться, если пить много коровьего молока, и меня снарядили в магазин за молоком. Зажав в кулаке деньги, я отправилась в поход по магазинам. Сначала прошла все магазины на Лиговском проспекте, потом по Разъезжей улице дошла до Пяти углов и повернула на Загородный проспект. Во всех продуктовых магазинах из товаров был только хлеб, а у пустых мясных, молочных и овощных прилавков стояли недоброжелательные советские продавщицы. На Загородном проспекте я спросила, как пройти на Кузнечный рынок, потому что на Кузнечном рынке в советское время продавались свежие продукты частных хозяйств, правда, по очень высоким ценам. Кузнечный рынок тоже был наполовину пуст. На молочных рядах стояло несколько продавцов с большими металлическими канистрами, они разливали ковшом молоко в стеклянные банки. Литр молока стоил очень дорого, мне хватало денег на один литр, но у меня не было стеклянной банки. Я хотела попросить банку у продавцов, но на меня строго прикрикнули и я уныло поплелась домой не солоно хлебавши. Когда я пришла без молока, мама очень рассердилась, она подумала, что я все это время гуляла, а не ходила по магазинам. Мама пока еще не знала, что продуктов в магазинах нет, – они исчезли как будто в один день. Но скоро об этом узнали уже все. На следующий день большинство магазинов на Лиговке было закрыто с надписью «Нет товара».
Бабка Нина крутилась как могла, доставая для всех нас продукты питания, но прежние связи через проводников не работали – продуктов не было нигде.
Хранилище памяти. Бабка Нина весь выходной день бегала по магазинам и нашла-таки один, где без ограничений продавали пшеничную муку (тогда еще не были введены талоны, но уже наложили ограничение на продажу продуктов питания – два килограмма в одни руки). Она заняла очередь и позвонила нам из телефона-автомата, чтобы мы взяли сумки побольше и шли к ней. У нас с мамой была только одна холщовая сумка, с которой я ходила в магазин, поэтому мама взяла с собой чистые наволочки от подушек. Продуктовый магазин для военнослужащих, богатый мукой, находился у Волковского кладбища, довольно далеко от нас. Мы с мамой в установленном порядке уложили двойняшек в коляску, поместили наволочки в багажную сетку под днищем коляски и по большим сугробам покатили в магазин, где бабка Нина мерзла в длиннющей очереди. Когда мы пришли, бабка Нина толкалась с какими-то тетками в середине очереди и кричала: «Вы тут не стояли!». Мы переживали, что двойняшки обморозят лица. Наконец, мама с бабкой Ниной набили полные наволочки муки. «Потом на что-нибудь обменяем», – сказала довольная бабка Нина. Мама положила две наволочки с мукой в багажную сетку коляски, у бабки Нины – две полные наволочки за плечами, и через ткань наволочек мука просачивается на ее дорогое зимнее пальто с норковым воротником. Моей задачей было следить за колесом, чтобы оно не отвалилось по дороге. Но оно все равно отвалилось, и коляска накренилась вбок. Мама держала двойняшек, а я запихивала вывалившиеся мешки с мукой назад в багажную корзину и прикручивала колесо...
Самой нужной вещью в нашем доме стала бабки Нинина ручная тележка на колесиках. На ней бабка Люся возила картошку из Горелово. И еще она нашла нам корову: в шесть утра бабка Люся проходила три километра по заснеженной дороге к гореловскому лесу за молоком, а потом привозила его нам в город. Приехав, она испуганно морщила лицо и говорила: «Опять будет блокада».
Скоро продукты более-менее появились, но теперь их продавали по талонам. Мы являлись многодетной семьей, поэтому могли отовариваться в специальном магазине, где были небольшие очереди.

Заграница нам поможет

Маму приняли в специальный комитет многодетных матерей, где ей помогли встать в очередь на улучшение жилплощади и вообще много чем помогли. Одним из видов помощи, который оказывал этот комитет, было распределение гуманитарной помощи из европейских стран и США. Я приходила каждый день от бабки Нины, мы с мамой привозили на коляске большие коробки с гуманитарной помощью и с восторгом, а иногда и с удивлением рассматривали их содержимое. Порой там были весьма любопытные вещи.
Во-первых, нам выдавали по норме финское детское питание. Очень скоро двойняшки на этом питании начали прибавлять в весе и стали похожи на нормальных розовых и пухленьких детей, а не на большеголовых цыплят.
Во-вторых, однажды в одной из коробок обнаружилась целая пачка одноразовых подгузников. Картинка на упаковке помогла маме определить способ их применения. Напомню, что в Советском Союзе всеми гигиеническими нормами рекомендовалось применять тряпичные подгузники, которые делались из марли и многократно стирались, после чего живописно сушились на всех поверхностях в комнате, распространяя запахи хозяйственного мыла, которое тоже, кстати, продавалось по талонам.
В-третьих… даже не знаю, что в-третьих, потому что нам попадались такие продукты западной цивилизации, о которых мы даже слыхом не слыхивали. Например, однажды мы нашли в коробке жидкость для мытья посуды. Об этом тогда никто ничего не знал, потому что посуду мыли также хозяйственным мылом (ни в коем случае не туалетным, а то запах останется!). Две бутылки мы растягивали как могли: разводили в алюминиевом тазу и, помыв посуду, оставляли мыльную воду на следующий раз.
Американцы всегда укладывали в посылки шоколад и шикарные шерстяные армейские одеяла. Теперь, когда я еду поездами с ночевкой, я всегда вспоминаю эти одеяла, потому что в поездах выдают примерно такие же.
Немцы и финны обязательно клали в посылки большие металлические банки с сухим молоком и яичным порошком, так что, имея муку в наволочках, можно было спокойно делать порошковые блины. Особой любовью у нас пользовался так называемый «Ланчемет». Как на самом деле назывались эти консервы, я не помню, но мы их называли именно так. Сейчас они куда-то пропали, я их уже много лет не вижу в продаже, но тогда они казались нам настоящим деликатесом, потому что по вкусу это была настоящая ветчина, которую в СССР ели только по праздникам.
Дядю Сережу, ответственного за стирку пеленок, очень раздражал заграничный стиральный порошок. Он совершенно не пенился, потому что это был порошок для автоматических стиральных машин, выпуск которых как раз наладили на Западе ведущие мировые производители. У нас была стиральная машина активаторного типа, сейчас такие уже мало кто использует. В ней был барабан для стирки и центрифуга для отжимания белья. Технология стирки была такой: сначала в барабан наливалась горячая вода, которую к тому времени нам уже провели, потом туда натиралось на терке хозяйственной мыло, потому что знаменитые советские порошки «Лоск» и «Лотос» совершенно пропали из продажи, а проклятый импортный порошок «совсем не мылился», и затем барабан включался на прокрутку. Белье из него доставалось и полоскалось в раковине в проточной воде; когда все белье было выстирано, его нужно было аккуратно по кругу разложить в центрифуге и включить ее на отжим. Этим дядя Сережа занимался после работы.
Излишки продуктов западной цивилизации, особенно зловредный стиральный порошок, мы обменивали, например, на мясо и считались очень благополучной в плане питания многодетной семьей.

На Боровой

Наше с бабкой Ниной новое жилище было лучше прежней коммуналки во всех отношениях. Мы поселились на втором этаже опять же дореволюционного дома в большой светлой комнате с южными солнечными окнами. У нас было немного пустовато, и не хватало мебели, но бабка Нина говорила, что это не страшно. Наш новый дом – бывший доходный дом помещика Михайлова на Боровой улице. Доходный дом – это дом, в котором квартиры сдавались в аренду, поэтому они такие небольшие, по две-три комнаты. Коридор, не в пример прежней квартире, был очень короткий, оклеенный обоями, и от этого вид у него был какой-то домашний. А в маминой коммуналке коридор красили до середины темно-зеленой масляной краской, а от середины к высокому потолку белили, и складывалось впечатление, что ты находишься в каком-то казенном заведении. Бабка Нина всегда так и говорила: «Казенное заведение», подразумевая, скорее всего, тюрьму. Самое удивительное, что в нашем новом жилище совсем не было тараканов и клопов. Зато были очень уютные соседи – Михаил Иванович и тетя Галя.
Михаилу Ивановичу было больше девяноста лет, он был старше бабки Люси. Я таких старых людей еще не видела. Тетя Галя работала у него сиделкой, её наняли родственники. На самом деле она жила в соседней парадной в отдельной квартире со своей дочерью и внучкой, а к нам приходила с самого утра вести хозяйство нашего соседа. Михаил Иванович занимал крайнюю узкую комнату с одним окном. В его комнате буйно росли комнатные цветы, на окнах стояли настоящие символы советского цветоводства – алоэ, а в углу возвышался памятник мещанству – высоченный фикус.
До выхода на пенсию наш сосед работал фотокорреспондентом и на момент моего переезда привычного занятия не оставил. Вся его комната была завалена фотографиями, негативами, огромными фотоаппаратами на штативах. В коридоре был отгорожен темный угол, где Михаил Иванович проявлял фотопленки, и мне строго-настрого запретили туда лезть, потому что там были реактивы. А когда из щелей досок коридорной каморки пробивался красный свет, входить и вовсе было запрещено, потому что в это время там шла проявка фотографий.
Михаил Иванович любил поговорить о своей жизни. Поговорить-то особенно было не с кем, но в моем лице нашелся благодарный слушатель. Вместе с соседом мы с удовольствием перебирали старые фотографии и вырезки из газет.
Хранилище памяти Михаила Ивановича. Старая пожелтевшая фотография. С фотографии улыбается женщина с гладко зачесанными светлыми волосами и простой русской внешностью: нос картошкой, небольшие аккуратные брови, ямочки на щеках, на плечах – платочек в горошек. «Вот моя жена покойная, Маша. Смотри, какая красавица... Когда мы поженились, у нее было всего одно ситцевое платьишко. Она стирала его с вечера и вешала сушиться, а с утра опять надевала. Мы познакомились на фронте, когда я был военным корреспондентом, а она – телефонисткой. Счастливо прожили жизнь. Вот только детей у нас не было, потому что Машу ранило на фронте…»
Фотографии жены Михаил Иванович любил рассматривать больше всего. Он их многократно пытался улучшить – увеличивал, уменьшал, менял резкость. Помимо фотографий жены, у него были еще неинтересные портреты передовиков советского производства разных лет и множество фотографий красивейших уголков Ленинграда. Город наш Михаил Иванович любил чуть меньше покойной жены, но больше всего остального. Мы играли в такую игру: сосед показывал мне фотографию какого-нибудь уголка города, а я пыталась отгадать, где она отснята. Город я практически не знала, поэтому Михаил Иванович значительно расширил мой кругозор.
К тому времени для того, чтобы не оставлять меня одну ночью, бабка Нина перевелась из ревизоров в ревизоры-инструкторы и работала теперь каждый день с восьми утра до пяти вечера. Готовить бабка Нина не любила и не умела, поэтому столоваться я ходила к маме. Спали мы вдвоем на старом диване-книжке, но зато у нас в комнате был собственный телефон. В прежней квартире был один телефонный аппарат на всех жильцов.
Хранилище памяти. Однажды ночью зазвонил телефон. Звонил он надсадно и долго, несмотря на то, что уже давно перевалило за полночь. Наконец, бабка Нина взяла трубку: «Да, Юра, это я… Нет, ко мне приехать сейчас нельзя… Совершенно верно, я не одна, я с Юлькой… Я понимаю, что проездом… Завтра тоже нельзя… Никогда теперь нельзя». И я поняла, что испортила бабке Нине личную жизнь.
Чего у нас с бабкой Ниной не было поначалу, так это проигрывателя. Я просила у мамы разрешения перетащить проигрыватель на Боровую (когда ей там пластинки крутить?), но она ни в какую не соглашалась. Я так расстроилась, что бабка Нина купила проигрыватель раньше необходимой нам мебели. Но приобрела она эту вещь на свою собственную голову, потому что я тут же купила виниловый альбом группы «Алиса» «БлокАда» и начала бесконечно крутить песню «Красное на черном» со всеми уже вышеописанными кренделями, что неизменно вызывало у бабки Нины головные боли и повышенное давление.
В целом, у бабки Нины я прижилась довольно быстро, но все равно тосковала по прежним временам, когда мы с мамой жили вдвоем.

Дети и шоколадная фабрика

В средней школе у нас ввели еще один новый предмет – общественно-полезный труд. В Советском Союзе было принято с раннего возраста приучать детей к волонтерству; впоследствии использование детского труда на любых видах работ, в том числе общественных, законодательно запретили.
Осенью мы занимались уборкой опавших листьев в расположенном неподалеку Воронежском саду. Кому-то это занятие, может быть, показалось бы скучным, но только не нашему классу. Нам выдавали веерные грабли и распределяли на несколько неубранных газонов, где мы сгребали все до последнего листика за каких-нибудь пятнадцать минут. А оставшееся от урока время можно было весело валяться в мягких кучах опавших листьев, скакать на палках от граблей, плести венки из желтых и красных кленовых листьев и швыряться друг в друга найденными на земле желудями. Нам нисколько не было обидно, что убранные в кучи листья никуда не вывозили – ветер разносил их обратно по газонам, и на следующей неделе нам снова выдавали грабли и отправляли играться на те же самые участки сада. Но зато, когда наконец-то приезжал трактор садово-паркового хозяйства, было еще интереснее кидать листья охапками в кузов и обратно из кузова – на головы одноклассников. Польза от этой уборки была только одна: в середине учебного дня дети почти целый час находились на свежем воздухе.
А зимой для нас придумали новое развлечение. Какой-то добрый и гениальный руководитель периода перестройки решил, что детей, которые конфеты видели, дай Бог, только по праздникам, нужно послать работать на кондитерскую фабрику. Ну кто в Центральном районе Ленинграда не знал фабрику имени Крупской? Ее же невозможно не знать, потому что в радиусе полукилометра от нее благоухало и до сих пор благоухает шоколадом. Слабенький шоколадный запах доносился ветром даже до нашего с бабкой Ниной дома, расположенного, как и кондитерская фабрика имени Крупской, на Боровой улице.
Помню, когда мы первый раз пришли работать, наши головы совсем одурели от этого сказочного богатства и волшебного запаха. Нас вели через разные цеха, в которых варилась сливочная тянучка, раскинулись для нарезки целые полотна свежевыпеченных вафель, и стоял конвейер, заливавший горячим шоколадом помадку. Наконец, нас привели в упаковочную комнату. Коробки подарочных конфет раньше не затягивали в целлофан, а оборачивали ленточкой и привязывали бантик. Этим и должны были заниматься школьники.
Нам привезли целый погрузчик поддонов с самыми дорогими конфетами «Мишка на севере», пустых подарочных коробок и бобины ленточек. Сначала стояла напряженная тишина: мы, словно Мальчиши-Плохиши, лопали конфеты, а потом все помчались в туалет пить воду из-под крана, потому что когда наешься шоколада, всегда хочется пить. Наконец в шаловливых ручках закипела работа. Все почувствовали азарт и начали играть в игру «Кто больше всех упакует и завяжет конфет». Всем было очень весело, но в душе каждого сидел черт и говорил: «Укради конфетку для мамы! Ты-то наелся, а маме ничего?». Сначала Петька Цуканов с озабоченным выражением лица сунул три конфетки в карман форменных брюк, а потом и все остальные дошли до этого своим умом.
И вот кульминация нашего «труда»: мы стали выходить через проходную в конце сдвоенного урока, а там всех заставили вывернуть карманы. У каждого первого в кармане обнаружилась липкая, тягучая шоколадная жижа из растаявших конфет. У меня в карманах ничего не оказалось, но я стояла и чувствовала, как «Мишки на севере» растекаются у меня по животу, намертво прикрученные упаковочной ленточкой.
Мамы потом долго отстирывали нашу одежду от шоколада. А воровать мы перестали – стыдно и бесполезно.

02.05.2015 года

Я не притрагивалась к «Лабиринту» четыре года. Вернее, было написано несколько глав, но они оказались такие горькие, что пришлось их уничтожить.
В последние годы ко мне пришла осознанная необходимость заниматься литературой. Я стараюсь создавать не менее одного рассказа в месяц. Плюс стихи. Говорят, что получается неплохо. Между тем, потребность писать так сильна, что я иногда вечером не могу заснуть, когда в голове крутится какой-то сюжет. А утром нужно вставать и идти на работу.
Вообще, с тех пор, как уехал сын, я веду совершенно беспорядочный образ жизни. Какими-то накатами появляется желание убираться, и тогда я могу вылизать всю квартиру, потом оглядеться и подумать: «Для чего все это?».
Почему-то очень жалко времени на сон. Кажется, что я могла бы много за это время написать.
Вернуться к «Лабиринту» меня заставило стечение обстоятельств. Сколько бы я ни писала, люди говорят, что мое первое произведение – эти мемуары – самое востребованное и интересное из всего написанного мной. И даже Лёля сказал, что нужно все доводить до логического конца и «Лабиринт» – в первую очередь.
Не знаю, напечатают ли его когда-нибудь. Я не издаюсь. Сложилась неудачная ситуация: для начинающего автора я слишком стара. Да, мне тридцать семь лет и не приходится рассчитывать попасть в программу поддержки молодых авторов.
А писать «в стол» достаточно обидно.
Начну с того места, где я остановилась: мне исполняется тринадцать лет...

Тринадцать лет

Для многих это возраст Ромео и Джульетты, но с моим воспитанием еще не приходится жить в ожидании любви. Правда, половое созревание дает о себе знать: у меня грудь первого размера. Поскольку во мне южная кубинская кровь, созревание началось достаточно рано – остальные девочки еще совсем плоские. У Юльки Афанасьевой, несмотря на то, что она на два года старше меня, тоже еще ничего нет.
В школе в меня был влюблен Леша Тумин. Этого никто не знал; позже, года эдак через четыре, мне об этом сообщили «дипломатические лица». Но в то время вся его нежная привязанность выражалась в том, что он однажды подошел ко мне, ткнул указательным пальцем в мою грудь и поведал: «Сиська в сиське».
А я в ту пору ужасно стеснялась того, что отличаюсь от других девочек. Поэтому я только смутилась и ушла от него подальше.
Бабка Нина однажды принесла мне два бюстгальтера – черный и белый, отечественного производства, которые моментально натерли мне здоровенные болячки под мышками. Носить их было невозможно.
Помимо нежданно и как-то моментально выросшей груди, появились и другие признаки созревания в виде эротических снов. Снились они хоть и редко, но смущали меня в достаточной степени. В основном, снилось, что я моюсь с мальчиками. Я голая, и они голые. Поскольку устроены мы достаточно сложно, то память преподносила мне во сне изображение мальчиков примерно детсадовского возраста (ровесников я голыми еще не видела).
И еще я начала колоссально потеть. Школьную форму тогда мне покупали одну на несколько лет. И вот в этом одном коричневом платье, с постоянно мокрыми, остро пахнущими подмышками, я вынуждена была ходить каждый день. Платье было шерстяное и стирке не подлежало, только химчистке. Я ежедневно застирывала его под мышками, отчего там образовались здоровенные белые линялые круги. В общем, вид еще тот.
В то время я очень скучала по маме. Несмотря на то, что бабка Нина обращалась со мной очень хорошо, мне было плохо. С детства я была наделена очень богатой фантазией, поэтому уже с тех пор у меня в голове складываются разные ситуации, которые я проживаю так, как будто это действительно случилось. Сейчас Лёля шутливо говорит по этому поводу: «Сама придумала, сама поверила, сама и плачешь, и смеешься». Большой театр в голове, никуда выходить не надо.
И вот лежу я как-то ночью (а надо сказать, что маму и близнецов я видела в то время очень редко) и вспоминаю свою семью. И так тоскливо, что мысли в очередной раз зашкаливает, и видится мне как наяву: мама и близнецы умерли, и я осталась одна-одинешенька на свете... Горе захлестывает меня, и я начинаю горько рыдать. Бабка Нина просыпается в тревоге и начинает меня тормошить и расспрашивать. Я не могу внятно объяснить, в чем дело, ведь на самом-то деле все живы. Но нужно придумать какое-то объяснение, доступное ее пониманию, и я выжимаю из себя историю про несчастную любовь к какому-то абстрактному мальчику. Все из головы, но ситуация становится бабке Нине понятной. Она прижимает мою дурную фантазийную голову к своей большой груди и принимается утешать: «Да все они мизинца нашего не стоят!»…
Вообще в то время мне приходилось очень много врать. Внимание ко мне было как к маленькой, много расспросов, а говорить не хочется – не поймут.
Расскажу еще одну историю про мою дурную голову.
В конце перестройки стали продавать ранее дефицитные книги, и, к моей радости, в доме появилось полное собрание Фенимора Купера. В связи с этим обстоятельством я увлеклась изучением обычаев американских индейцев, таких, какими они были во время завоевания Северной Америки англичанами. Ведь я не пойми кто: то ли наполовину испанка, то ли наполовину индианка. В общем, тема мне была очень близка. Особенно меня впечатлила способность индейских вождей не передавать эмоции выражением лица. Поэтому я, как достойная дочь индейского народа, начала ходить с каменным лицом. Однажды мама, придя меня навестить, заметила это дурацкое обезличенное выражение и высказалась примерно так: «Юля все-таки странный ребенок. Ни радости, ни горя». Я сбежала от невозможности объяснить свое поведение.

Цирк

А летом случилось вот что. Начались каникулы, и меня отправили в Горелово, к бабке Люсе. И мама с близнецами поехала туда же.
На меня обрушилось множество обязанностей. В семь утра я должна была ходить за молоком для брата с сестрой. Раньше в деревне меня не выпускали из-за забора, а теперь каждое утро я отправлялась за три километра к лесу, туда, где в Горелово находилась тюрьма, причем иногда с коляской. Там молочница наливала в трехлитровую банку парного молока, я разливала его через воронку в маленькие бутылочки, и на обратном пути близнецы пили через соски теплое жирное молоко.
Насколько я помню, я все время была с этой коляской. Мама занималась домашними делами, а я гуляла с малышами, потому что они утихомиривались только под мерное качание. В связи с этим было много казусов. Поскольку я уже выглядела как миниатюрная молодая женщина, к тому же южного происхождения, все считали, что дети мои и «черная наседка родила двух желтых цыплят».
Народ в Горелово обычно занимался развитием не столько извилин, сколько языка, поэтому вскоре далеко разнеслась новость о том, что молодая цыганка с улицы Мира родила от русского. И каждый считал своим долгом, заглянув в коляску, сказать: «Ну ты цыплят родила!».
Переходим собственно к цирку. Речь пойдет о моем будущем муже Алике. Ему уже исполнилось пятнадцать лет, он с беспросветным от двоек аттестатом окончил семь классов, на чем его школьное обучение закончилось, и поступил в профтехучилище (раньше его называли «путягой») – учиться на станочника.
Алик был дворовым королем. Вокруг него всегда крутилась свита из мальчишек помладше. Двое из них – крайне колоритные персонажи – прозывались Карамба и Мартышка. Карамба был плотным, с коротко остриженными светлыми волосами, и носил тельняшку. А Мартышка был худеньким, смуглым, вертлявым мальчишкой. На самом деле их звали Андрей и Игорь.
Однажды рано утром у нашей калитки появилась делегация в виде Карамбы с Мартышкой. Они немного помялись и позвали Юлю, сиречь меня. Далее мне было официально передано сообщение, что Его Величество Алик желает пригласить меня в цирк и ждет мое Высочество у бревен на улице Мира ровно в двенадцать часов дня.
Что тут началось!.. Да ничего не началось. Надеть мне было совершенно нечего. Я имела единственную юбку – оранжевую в коричневую клеточку, и единственный свитер – черно-белый. В этом я ходила каждый день за молоком и гулять с близнецами. Но возможность украсить себя какими-нибудь финтифлюшками была. Я с хозяйским видом покусилась на мамины щипцы для завивки волос, сделала на голове модную в то время высокую челку типа «вороньего гнезда», густо залила ее лаком и уселась на диване ждать двенадцати часов, хотя часы едва пробили десять.
Был выходной день, и по гореловскому дому слонялся отчим.
– Что сидим как на именинах?
– Отстань от нее, – резко сказала мама. – У нее сегодня свидание.
– Свидание! – Отчим покачал круглой головой. – Принесет в подоле...
Я дождалась двенадцати и, немного опаздывая для порядка, отправилась к бревнам на улицу Мира.
Там никого не было. Ни в двенадцать, ни в тринадцать. Вообще никого.

Развязка

Я не расплакалась. Убедившись, что никого нет, я помчалась обсудить ситуацию с «ученым советом» – Юлькой Афанасьевой и Таней Воронцовой. В то время я с ними мало общалась, потому что все время была занята, но других подруг у меня не было.
А дом Тани, стоявший в Речном переулке, выходил застекленной верандой очень близко к улице. Стеклянные витражи были занавешены так, что на улице все было видно, а с улицы, наоборот, не видно абсолютно ничего. Вдобавок, подоконники на веранде были густо уставлены геранью, что помогало, всунув нос между горшками, еще и незаметно подслушивать, что говорят снаружи. У многих в Горелово раньше были такие дома.
На этой веранде мы и собрали консилиум.
– Может, он не смог, – рассудительно сказала Таня.
И в этот момент вся честная компания – Алик, Карамба и Мартышка – появились на Речном. Мы притихли и просунули носы между цветочных горшков.
– Ну, ты объясни ей, что денег нет, – горячо говорил Андрей, проходя мимо наших торчащих из герани макушек.
Алик шел, вяло загребая пыль рваными кроссовками. Вид у него был не геройский и не королевский.
Направлялись они к моей калитке.
Я из вредности не вышла.
Но на следующий день, взяв одного пухлого близнеца в левую руку, а другого в правую, я отправилась прямо к бревнам и взгромоздилась на них. Вскоре появился и мой воздыхатель со свитой.
– Перекинемся в картишки? – ненавязчиво предложил он.
– Чего ж не перекинуться? Только я играть не умею. Вы поиграйте, а я посмотрю, – высунулась я из-под разноцветных чепчиков.
Через некоторое время мама вышла посмотреть, куда я с малышами делась, и пришла в ужас. На улице Мира раздавался громогласный трехэтажный мат. Это мальчишки азартно резались в карты, а наша троица им внимала.
 
02.05.2015 года

Я думала, что мне больно будет вспоминать про мужа, но нет.
Алика на самом деле зовут Олегом. Фамилия у него смешная – Кузякин. А тогда он был Аликом, практически Альбертом.
Жаль, фотографий того времени не осталось. Нечем было фотографировать. Мы были подростками перестроечных бедных лет.

Сара

В конце лета Алик торжественно пообещал, что будет ездить ко мне в город каждый день. И он сдержал обещание: каждый вечер после «путяги» он приезжал ко мне. Несколько лет.
Но сейчас настало время рассказать о Саре. Это человек, который был в моей жизни гораздо дольше – почти двадцать пять лет.
Хранилище памяти. Первого сентября мы огромной толпой стоим у школы. Галдеж. Многие курят за углом. Учителя пытаются разобраться, где чьи ученики. Какой-то шустрый родитель шныряет с фотоаппаратом. Нарядная женщина кричит: «Не снимайте меня с левой стороны! С левой стороны я просто крокодильчик!». Оказывается, это наш новый классный руководитель. Лида Смирнова ехидно прыскает в кулачок: «Она и с правой стороны крокодильчик». Но мне так не кажется.
Мы заходим в класс. «Запишите, как меня зовут», – предлагает учительница. – «Пишем слово “отравили” – так меня зовут в родительном падеже – от Равили. А отчество еще проще: пишем “я за мир” и читаем наоборот – “мир за я”. Итак, меня зовут Равиля Мирзаяновна Сабирова. Все очень просто». И тут же добавляет: «Но родственники меня зовут просто Сара, по первым буквам фамилии и имени».
Сара очень жизнерадостная – она не дышит, она играет каждую минуту своей жизни. Она всегда словно на сцене или на подиуме. Скорее, на подиуме, потому что Сара одета как модель и пахнет французскими духами. Все вещи на ней дорогие.
Хранилище памяти. Наша классная фотография. Сара в центре. Она тогда еще молодая, не сломленная, с подтянутой моложавой фигурой. Слегка повернулась вправо, потому что «слева она крокодильчик». Вокруг наши охламонистые фигуры.
Сара ведет труд у девочек. По образованию она закройщик.
 
03.05.2015 года

К Саре меня ревновали все. Алик терпеть ее не мог, потому что она была из другого мира. Из мира, где фарфоровая чашечка должна стоять на фарфоровом блюдечке, а все это вместе – на белой скатерти. Сара – коренная ленинградка, со всеми вытекающими последствиями. Клеймо высшей пробы. Если начнется ядерная война, она будет стоять и пудрить носик, чтобы не умереть некрасивой.
Бабка Нина, человек в большой степени прогрессивный, и то считала, что Сара «слишком много на себя берет».
Саре всегда всё было легко. Ей было легко жить, она играла в жизнь, как в кошки-мышки. Ей было легко. Было...

«Хуюши»

Я забыла сказать, что летом умер наш с бабкой Ниной единственный сосед, Михаил Иванович, и сбылась вечная мечта хронических жителей коммунальных квартир: нам с бабкой Ниной выдали ордер на всю квартиру на Боровой. Отдельную квартиру.
Сейчас расскажу, что мы там устроили.
Комнаты соседа пустовали, денег у нас было ровно ноль. И тут бабке Нине пришла в голову очередная гениальная идея – растить свиней. Весь план был таков: нужно взять участок в садоводстве (тогда их раздавали бесплатно), поставить там времянку и свинарник и растить свиней на убой. Но проблема в том, что поросят продавали зимой, а у нас на тот момент ни участка, ни свинарника, ни времянки не было.
Но бабка Нина уже загорелась этой идеей, и в один прекрасный день у нас в квартире появилось два поросенка, которых поселили в крайней комнате. И у меня появилась новая обязанность – чистить свиной навоз.
Я смеюсь до упаду, когда вспоминаю об этом. Картина маслом: исторический центр Питера, отдельная квартира, о которой всю жизнь мечтали, и две маленькие свиньи носятся, топоча копытцами, в крайней комнате.
Алик, наверное, ужасно расстраивался, когда, приезжая вечером ко мне, заставал меня за чисткой навоза. Пахло в квартире как в деревенском хлеву.
Но еще смешнее получилось с близнецами. Они к тому времени уже вовсю болтали на птичьем языке, и один раз, будучи у нас в гостях, обнаружили поросят.
– Смотри, это хрюша, – наклонилась бабка Нина к Паше.
– Хуюша, – важно подтвердил тот.
– Хуюша, – веско поддакнула Маша.

Нора

И это еще не все. Однажды, когда я шла из школы, ко мне привязалась веселая вислоухая молодая дворняга. Да так и дошла за мной до самого дома. В общем, когда бабка Нина вернулась с работы, то обнаружила в квартире еще одного жителя.
Бедная бабка Нина! Она кормила себя, меня, Алика, который каждый вечер исправно у нас ужинал, поросят, а теперь еще и собаку.
Но дворняжка прожила у нас недолго. Через два дня, когда я повела ее гулять, собаку отобрал незнакомый мужчина. Оказалось, что она охраняла гаражи недалеко от нашего дома.
Но бабка Нина уже привыкла к дворняжке и для пущего веселья решила купить немецкую овчарку.
Так в нашем доме появилась Нора. Ее купили уже старой, просто бывшие хозяева уезжали насовсем за границу и продали нам животину по сходной цене. Я помню, как мы за нее расплачивались. У меня была копилка, полная мелочи. Бабка Нина ее разбила, высыпала гору монеток на поднос и вынесла бывшему хозяину собаки.
У Норы был скверный характер. Первым делом она нас с бабкой Ниной покусала, а потом легла в угол тосковать. Зато с собакой прекрасно ладил Алик, и вечера (после чистки свиного навоза) мы стали проводить, гуляя с Норой.

Снова про Сару

Время в моем повествовании с этого момента станет убыстряться. Оно и в жизни как будто стало течь быстрее.
Сейчас я хочу продолжить рассказывать про Сару.
Я уже упоминала, что ей все давалось легко. Сначала она организовала курсы кройки и шитья для учителей и учеников. У меня никогда ничего не получалось шить на машинке. Руки не так заточены. Но многие тогда смогли прилично одеться благодаря Саре. Это были женские вечера, на которые собирались все. Я научилась вышивать салфетки и собирать тапки из обрезков искусственного меха. Мешки с обрезками где-то брала Сара. Потом мы устраивали ярмарки, где учителя с родителями покупали наши поделки по сходной цене. Это была моя самая первая копейка в жизни.
Потом Сара стала учить нас готовить. Горячего цеха в школе не было, поэтому готовили бутерброды из чего придется, обычно из принесенного из дома варенья, накрывали на стол и пили чай, пригласив на наши посиделки мальчишек. Почти все семьи в то время жили очень бедно, а подростки все время хотели есть.
А потом Сара окончательно «слишком много на себя взяла». Мы стали ходить в театры. Брали «стоячие» билеты. Сара не боялась вывозить огромную группу подростков на вечерние спектакли. И ничего никогда ни с кем не случалось. В одиннадцать часов вечера она каждого провожала до дверей квартиры и далеко за полночь спешила домой.
Алик повсюду ездил со мной. Весь мой класс был с ним знаком. Потом выяснилось, что многие девочки завидовали мне из-за его верности. У них – наряды, а у меня мой верный рыцарь – Алик.

Двойная жизнь

Так у меня с детства появилась привычка жить двойной жизнью.
В то время в одной моей жизни были поросята и их навоз, а в другой – блистательная Сара и оперный театр. Конечно, я всегда тянулась к той, другой, яркой жизни.
Когда спектакль был неудачный (а таких у Сары, в принципе, быть не могло, она знала наизусть репертуар всех театров), она говорила: «Зато какие костюмы!».
Да, Сара, спектакль бывает неудачный, но костюмы чудо как хороши...
И теперь я живу двойной жизнью. На работе я – клерк, винтик в огромной полувоенной машине, где все считают меня странной, неуместной и нелепой частью военного плаца, слишком мягкой для того, чтобы там находиться. Как будто в тюрьме поставили плюшевое кресло. Белая ворона.
Есть и другая жизнь. Жизнь в моих рассказах, стихах и фотографиях.
На старом месте работы, куда я трудоустроилась по знакомству, по своей обычной фантастической наивности я доверилась коллеге и показала часть своего мира – фотографии. Меня тут же сочли странной, опасной для среднестатистического исполнителя, поэтому, в конце концов, пришлось уйти. Железная дорога требует дисциплины и подчинения. И только.
В одной жизни тяжело, всегда тяжело. А в другой жизни всегда легко.

101-й километр

У нас появился участок земли. Не дальше, не ближе, а на сто первом километре по Витебскому направлению. В самом сердце болота.
Туда только пустили электрички, и редкий лес еще не был раскорчеван, но железнодорожникам приходилось пускать сдвоенные составы, потому что народу набивалось – яблоку негде упасть. Все стремились вырастить на клочке земли в шесть соток хоть какую-нибудь картофелину.
Ехать до нашего участка – два с половиной часа, но бабка Нина не унывала: «Зато от электрички идти недалеко».
В первый раз меня туда взяли после раскорчевки леса. Пни девать было некуда, и их жгли. Огромные столбы огня поднимались над всеми участками. Жар стоял невыносимый. Как тогда не спалили половину Ленинградской области – не понятно.
Но наши «хрюши» уже прилично набрали вес, и нужно было строить им свинарник.
Машины у нас не было. В садоводстве даже не было проведено электричество. Автодорог туда тоже не построили. Единственная связь с Питером – электричка.
Тут бабка Нина проявила чудеса изобретательности. Она начала возить строительные материалы в тамбуре поезда. Электричка стояла на платформе только одну минуту, поэтому, чтобы выгрузить необрезные доски, бабка Нина открывала руками двери электропоезда за пять минут до подъезда к платформе и выбрасывала доски на ходу. Потом выходила, собирала их по одной штуке и относила на участок.
Свинарник она собственноручно собрала за месяц, и поросята, наконец, переехали из квартиры.

03.05.2015 года

Бабка Нина была во всех отношениях героической женщиной. После поездок с геологическими партиями в молодости перевозка необрезных досок в тамбуре поезда и сборка свинарника, наверное, казались ей веселой игрой.

«Моя власть. Моя сила»

Между тем, со мной приключилась, в некотором роде, неприятность.
Я уже говорила, что Алик сопровождал меня во всех культурных походах с Сарой и его знал весь мой класс. И он знал весь мой класс.
И вот, в один прекрасный день ко мне подошла простодушная и симпатичная одноклассница Оксана и рассказала, что Алик хочет с ней познакомиться и просит ее домашний телефон.
Не могу сказать, что я расстроилась. На меня снизошло какое-то фантастическое спокойствие. Я ничего не сказала Алику: он приехал как обычно, я вела себя как всегда. Все шло своим чередом и на следующий день, и через неделю, и через месяц.
Где-то внутри себя я чувствовала: моя власть, моя сила. Маленькая женщина была абсолютно уверена в себе. Что там у них произошло с Оксаной и чем дело закончилось, понятия не имею.

03.05.2015 года

Пришло время ввести еще героиню – ни больше, ни меньше, роковую женщину. Ее звали Ольгой. Она жила в одном доме со мной и училась в классе на год младше.
У нее тоже была собака, и мы познакомились во дворе.
Вообще, у нас сколотилась приличная компания собачников. В то время было принято держать в квартирах крупные породы, и почти у всех были немецкие овчарки.
Ольга – блондинка, такая розовая и золотистая, что в глазах меркнет. Она всегда была очень хозяйственной. Существует такая порода женщин, к которой я не отношусь, стоящих на страже порядка в доме. Они убираются, и им это в радость – просто от того, что в доме становится чисто. Я сначала не очень понимала.
«Сегодня почистила линолеум со щеточкой», – рассказывала Оля. – «Зайди посмотреть, как чисто».
Или:
«Начистила ведро грецких орехов на зиму. Мне сестра из Украины прислала».
Или:
«Заходи пить чай. Я булку испекла».
Печь хлеб – до сих пор это выше моего понимания.
Потом выяснилось, какое это надежное женское оружие.

Я курю

В первый раз я закурила еще летом. Дело в том, что Юлька Афанасьева к тому времени уже вовсю смолила сигареты. И Алик тоже. Он покупал курево на свою стипендию. В те годы курили югославские сигареты, из них дамскими считались «Стюардесса».
А еще по телевизору все время крутили рекламу «Мальборо», в которой красивый американский ковбой укрощал резвого мустанга с залихватски закушенной сигаретой. Это было модно и сулило счастливую американскую жизнь.
В то время я еще не знала, что в моей семье не курят только близнецы. И мама курила, и бабка Нина. Они тщательно скрывали от меня этот факт, предполагая оградить подростка от вредной привычки. Но не помогло.
Помню, что в первый раз я кашляла до рвоты, но курила дальше. Охота хуже неволи. Ёжики плакали, кололись, но продолжали есть кактус.
Поскольку Алик приезжал каждый день, у меня была строго вымеренная норма: половина сигареты «Стюардесса» за вечер. И так продолжалось долгие годы, пока я не поступила в институт. Ну, уж там-то я размахнулась как следует на свою повышенную стипендию!

Мы – спекулянтки и валютчицы

Мучение со свиньями благополучно закончилось. Их забили. Насолили сала целый холодильник, навялили мяса. Жарили свинину и дурели от запаха. Ели как в последний раз.
Настало золотое время челночной торговли. Битком набитые питерцами составы устремились в Польшу. Схема простая: в России на рубли покупается русская водка, югославские сигареты, прибалтийская косметика; в Польше все это продается на злотые и покупается польская одежда; в России польская одежда продается за рубли. Разница меняется на доллары и прячется в кубышку.
У меня новая куртка – красный пуховик, у Алика – черный пуховик, такой же, как у меня, только мужской вариант (его мама передавала бабке Нине водку). Да что там куртка! За год бабка Нина одела меня с ног до головы. У меня есть всё – счастье рядом!
Бабка Нина строит времянку на сто первом километре.

04.05.2015 года
Счастливые были эти годы: каждый день – открытие.
Куриный кубик «Галина Бланка». Мы со школьными подружками учимся его варить. Аня читает инструкцию: «Вскипятить в кастрюле три-четыре литра воды». На самом деле там написано «три четверти литра воды». Бульон получился практически яичный (тот, который остается от варки яиц). Бабка Нина приходит с работы с подругой, они едят и нахваливают: «Девочки вкусный суп сварили». И хохочут.
В другой раз я «попалась на наркотиках». А дело было так. Я пришла из школы голодная. Порылась в холодильнике – пусто, ничего не куплено. Нашла булку и решила выпить чаю. А чая тоже нет. Нашлась испитая заварка в заварочном чайнике. Недолго думая, я ее вывалила в кофейник, залила водой и поставила на газ. Заварочка хорошо прокипятилась, появился цвет, вкус и запах. Сижу, чаёк попиваю. Возвращается бабка Нина с работы. Глядь, а в кофейнике – чифирь! Она начала расследование: «Зачем ты пьешь чифирь?». А я и не знаю, что такое чифирь, делаю «баранье выражение лба» и ухожу книжку читать.
В третий раз бабка Нина купила кусочек финского сервелата, она ждала гостей. Опять же, я прихожу из школы: «О! Колбаска! Дай попробую». И так попробовала, что от сервелата остался лишь хвостик. Нормальные люди едят сервелат тоненькими ломтиками, но мне-то откуда об этом знать? Пришли гости, а у нас в холодильнике – хвостик от сервелата.

Бабка Люся

Пока я жила на Боровой, мы практически не встречались с бабкой Люсей. Дело в том, что между моими бабками был давний конфликт. Я даже не знаю, из-за чего.
Однажды бабка Люся приезжала в нашу квартиру, но и тут они разругались. Из-за ерунды – из-за кастрюль. У нас на полочке стояли три красивые голубые кастрюльки (сейчас осталась одна, как память о бабке Нине), мы в них не варили, а держали для красоты. А бабка Люся приехала, ходила-ходила и решила в одной из этих кастрюлек вскипятить воды. И они с бабкой Ниной поскандалили. Через пятнадцать минут гостья уже хлопала дверью и кричала: «Ноги моей здесь не будет! Буржуи!»
Бабке Люсе восемьдесят лет. Она уже не могла ездить на рынок, едва ходила в магазин, но в город ехать не хотела. Все твердила, что желает умереть в своем доме в Горелово. И к врачам не обращалась, потому что боялась умереть в больнице.
Я к тому времени уже могла ездить по всему городу самостоятельно. У меня был льготный (бесплатный) проездной на все виды городского транспорта, так как я считалась ребенком из многодетной семьи.
И вот как-то зимой я собралась к бабке Люсе.
Около дома лежала здоровенная куча нерасколотых осиновых дров, в доме было не топлено, а сама старушка лежала ничком на тахте в ватнике под двумя одеялами.
Ей было не расколоть дрова, хотя в прошлый раз, когда я ее видела, бабка Люся со своей щуплой фигуркой еще шустро бегала по огороду.
Дрова замерзли и были как каменные.
Мы разломали несколько ящиков, в которых раньше зимовали луковицы гладиолусов, и затопили круглую закопченную печь. Заварили чай.
Я смотрела на бабку Люсю: в свои восемьдесят она не седая – каштановые волосы обрамляли строгое морщинистое лицо. Она рассказывала – в последний раз.
Хранилище памяти. «Солишь хлеб? Я, когда молодая была, любила соленое и горькое. И мне сказала моя мать, Паша (Прасковья): будет у тебя жизнь с солеными слезами и горькая-горькая. Так и вышло...»
Зимой в Питере рано темнеет. Я уехала домой. На прощание бабка Люся сказала: «Легкие у меня плохие. Совсем дышать нечем».
Но легкие ни при чем. У бабки Люси к тому времени было больное сердце. Ей оставалось жить несколько лет.

04.05.2015 года

Замечательное дело – майские праздники! Я пишу и пишу.
Размышляя о вечном конфликте своих бабок, я поняла одно: там был вовсе не конфликт поколений. Просто бабка Люся всегда кого-то любила больше своей дочери.
Сначала она больше любила сына. И бабка Нина всегда это ощущала.
Потом она больше любила мою мать, Ирину, и до самого конца жизни помогала ей. Ходить едва могла, но помогала. В последние годы жизни она ездила сидеть с близнецами.

Беднота!

Наверное, нужно рассказать, что происходит у меня сейчас.
В прошлом году рубль упал к доллару и евро. Зарплата обесценилась, и я еле свожу концы с концами.
На Новый год сын уехал жить к моей матери. Он уже подросток и сам принимает многие решения. Первое время я очень переживала, но сейчас думаю, что так лучше. Уже больше года я сдаю маленькую комнату в нашей квартире на Боровой, и нам с сыном приходилось жить вместе в большой. У него свои подростковые дела, и постоянное присутствие мамы раздражает. Все-таки у бабушки и просторнее, и уход лучше. Несмотря на то, что Димка выше меня ростом на голову, уход ему требуется значительный. Такой большой ребенок все время качает права, а элементарные жизненные правила – разогреть обед, положить грязное белье в специальный ящик и так далее – еще не усвоил.
Таким образом, у меня треть зарплаты уходит на помощь маме, треть – на коммунальные платежи, треть – неизвестно, на что: Интернет, телефон, книги, лекарства и медицину, дорогу на работу. А живу я на то, что сдаю комнату.
В этом месяце комната не оплачивалась, потому что я очень привередливо выбираю жильцов (мне же с ними жить!), и мой бюджет трещит по швам.
Я покупаю килограмм риса, пачку чая, два пакета замороженных овощей и растительное масло. Вот вся моя потребительская корзина.
Но я адски курю сейчас. Четыреста рублей в неделю уходит на питание и шестьсот на сигареты. Я, наверное, никогда не брошу табак. Я не хочу бросать.
Еще у меня есть Леля. Он немножко появится в самом конце романа. Наверное.
Просто он есть, и я буду про него вспоминать.

Оливки

Как-то вечером мы с Аликом пошли в школу на вечерние занятия Сары.
За сдвинутыми партами сидели вперемешку учителя и ученики. Зюзя подслеповато тыкала иголкой в нитку. Девочка из нашего класса листала немецкий журнал «Бурда», откуда в то время брали все модные выкройки. Кто-то рассеянно мешал чай.
И тут Сара достала банку консервированных оливок.
«Мы пробовали. Такая гадость!» – воскликнул кто-то из собравшихся.
Дело в том, что в Питере тогда появилось много новых продуктов, причем, фантастически дорогих. Преподносились они как деликатесы. Что с ними делать, никто не знал, их просто не умели готовить.
Бабка Нина тоже знала исконно русские деликатесы – красную и черную икру, лососевую и осетровую рыбу (нет, я не говорю, что мы ели икру и осетров, я имею в виду, что эти деликатесы были нам знакомы). Импортные продукты она игнорировала. Поэтому я никогда не пробовала оливки и думала, что это что-то вроде маринованных огурцов (кстати, и по сей день меня приводит в недоумение слово «каперсы»).
И вот, на стол поставлена банка консервированных оливок. Сара ее открыла, вылила оливки с маринадом в вазочку (это же Сара!), достала зубочистки и, проткнув зубочисткой одну оливку, положила ее в свой красивый, накрашенный рот.
Все столпились вокруг банки. Как вы понимаете, оливки на северо-западе не растут, и всем было интересно попробовать заграничный продукт.
Алик съел и поморщился.
Сара положила еще одну в рот.
Я неловко проткнула оливку зубочисткой, тоже положила ее в рот и поморщилась.
«Нужно приучать себя к незнакомому», – сказала Сара. – «Я тоже не могла есть. Первую съела – невкусно! Вторую съела – так себе. Третью съела – деликатес!»
Сара съела еще одну оливку и наморщила нос.

11.05.2015 года

Сегодня мы встречались с Сарой. Ходили в кафе.
Я ее видела только полчаса – просто нет времени ни на что.
Сейчас ходит застарелая шутка: мол, в наше время кавалеры приглашают дам на чашечку кофе из автомата. Вот и мы присмотрели себе советское кафе, в народе именуемое «Пирожковая». Нет, это не то заведение, где завсегдатаям наливают по сто грамм. Это вполне достойное место. Там подают борщ и расстегаи с лососем. Все в рамках приличий и по сходной цене.
Мы выбрались «в люди». Надо же хоть куда-то выбираться.
«Как я люблю вишню!» – восклицает Сара, интеллигентно колупая ложечкой малюсенькое пирожное.
«И творог!» – добавляет она, разрезая ножичком кусок творожного пирога.
Саре шестьдесят два года.
Мы разговариваем, как-то аккуратно взвешивая слова.
«Меня наказал Всевышний за то, что я деньги разбрасывала», – говорит Сара. «Сколько мы ездили в Солнечное? Сначала с одним классом, потом с другим. Несколько лет. Топили, топили, топили печку. А теперь Всевышний ткнул меня носом в землю: “Смотри, Сара! На дрова денег нет!” И я не могу помочь сыну поехать на дачу».
Всевышним Сара называет Аллаха, чтобы глаза никому не кололо, что она мусульманка. У них вся семья – правоверные, а ее сын – православный.
Хранилище памяти Сары:
«Мой отец, Мирза, был очень веселым человеком и любил детей. Помню, однажды он посадил мальчишку со двора в мешок и понес его в гости. Приходит и говорит: «Я вам барана принес!» Все обрадовались, что сейчас будут шашлык из барана есть. А Мирза раскрыл мешок, и оттуда выскочил чумазый мальчишка».
«Нам сказали еще в 2009 году, что все. Конец. На дворе 2015 год, а Денис живет!» – заканчивает Сара и начинает собираться.
Сара торопится на работу: она готовит еду в многодетной семье одной из бывших учениц.

Денис

Сын Сары появился у нас в классе в середине учебного года. Невысокого роста, плотный, одетый и подстриженный по последней моде.
А мода на стрижки в то время была очень затейливая. Как раз вышел в прокат фильм «Терминатор-2», и все стриглись под Джона Коннора: обязательной была длинная косая челка.
Дэн был местным мачо. Как писал Есенин, «с небольшой, но ухватистой силою». Вокруг него крутились девчонки.
Тогда-то мы и стали всем классом ездить в Солнечное.
Там, на берегу Финского залива, и по сей день стоят государственные дачи. Не те, которые положены государственным лицам, а те небольшие, видавшие виды домики, которые можно за небольшую плату взять в наем. Чуть подальше, в Комарово, стоят точно такие же хибарки Союза писателей, в одном из которых жила Анна Ахматова.
Эти домики придумал кто-то добрый. Потому что земля там просто золотая – сосновый бор на берегу Финского залива. Она еще не распродана, и у простых жителей Санкт-Петербурга есть возможность полюбоваться суровой северной природой.
Денис учился очень плохо, так же, как Алик.
«Какой стыд», – говорили в школе, – «а еще мать учительница».
При этом, будучи истинным сыном Сары, он мог начать цитировать Шекспира или Гёте, был ценителем высокой поэзии и знал репертуар всех театров. Но для общеобразовательной школы такие знания не нужны.
Я уже писала, что все в наше время мечтали стать космонавтами, летчиками, на худой конец – военными. Многие, если не все, стремились получить высшее образование, стать «белыми воротничками».
Денис же мечтал стать шеф-поваром. И этим все сказано. Это его устремление наталкивалось на такую стену непонимания, что даже я думала: «Фу! Повар! Это плебейское занятие». И вообще, повар – это не героическая профессия.
Разница между нами и Денисом заключалась в том, что он, воспитанный Сарой, ясно представлял себе, что такое «высокая кухня». Мы же, выросшие на советской манной каше, не имели об этом ни малейшего понятия.
Денис очень отличался от остальных, но пренебрежительного отношения к себе не допускал, поэтому не был «белой вороной». Наоборот, он верховодил.

Солнечное

В Солнечном я была только один раз, зимой.
Бабка Нина кричала, что она не отпустит меня «в этот рассадник разврата» с Сарой, «которая очень много на себя взяла». Что там представлялось бабке Нине – не известно. Видимо то, что вся несчастная, продуваемая ветрами избушка заставлена кроватями и на каждой – «вертеп».
На самом деле, помню, как мы ехали на электричке с Финляндского вокзала. Тогда еще не было турникетов, и проезд школьников был бесплатный. Много смеялись.
Приехав, мальчишки кололи дрова (эти самые пресловутые дрова!) и растапливали печку. Нам с Лешкой Сесиным доверили чистить картошку. Причем, у меня был здоровенный тесак, с которым только на кабана ходить, а у Лешки – крошечный перочинный ножик для заточки карандашей. Картошка чиститься не хотела. Сара, смеясь, отобрала у меня тесак и стала отрубать у картошки кожуру большими кусками. Выхлоп от такой чистки был ничтожный: получались аккуратные маленькие кубики из самой сердцевины клубня.
Налопавшись картофельного супа, мы взяли в прокате лыжи (и прокат был бесплатный по ученическому билету) и катались по заснеженному берегу Финского залива.
Дэн где-то раздобыл противогаз, надел его и ходил, пугая девчонок своим длинным противогазьим носом.
Вернулись поздно.
Бабка Нина выдвинула в очередной раз тезисы про «вертеп» и больше не отпускала меня в Солнечное.

«Вертеп»

А настоящий вертеп творился у бабки Нины под носом.
Мы с Аликом уже вовсю целовались. Правда ни он, ни я целоваться не умели, но видели много американских фильмов и предполагали, что тыкаться губами означает поцелуи.
Еще мы каждый день гуляли в обнимку. Не держась за руки, а именно в обнимку: Алик укладывал свою широченную ладонь мне на плечи и так мы ходили по улицам.
Наши ежедневные встречи посеяли тревогу в душе моей мамы. А началось все с Асалоткиной (вы еще помните такую?).
Мама периодически говорила с ней «за жизнь». И однажды они пришли к консенсусу: «Если бы Юля встречалась с разными мальчиками, то это было бы очень хорошо. А она встречается с одним мальчиком, и это очень плохо! Да потому что плохо, и все! В подоле принесет!».
Поэтому со мной была проведена воспитательная беседа с воплями: «В подоле принесешь!».
В то время в моей голове еще не поселилась мысль, что мы с мамой совершенно разные люди и наши мысли вообще не пересекаются, поэтому я очень расстроилась. Но встречаться с большим количеством разных мальчиков у меня не было ни времени, ни возможностей. Особенно возможностей – потому что Алик неутомимо бдел и отсекал все поползновения в мою сторону.
Даже бабка Нина привыкла к нему. Они в некотором роде дружили.

Первый выпускной

Что бы мы ни делали в это время – выращивали свиней, строили свинарники и прочее – мы не учились. Учебой это точно было не назвать. Вернее, мы учились жизни.
Каким-то фантастическим образом, дожив до конца девятого класса, ученики обнаружили в своих аттестатах четверки и пятерки. Могло ли быть по-другому в это странное время? В безвременье, когда на вечерних посиделках у Сары ученики и учителя сидели рядом и ели булку с вареньем. В одном конце класса учительница шила себе белье из старого пальто, в другом конце класса ученица шила себе пальто из старого белья. Я, конечно, утрирую. Но за последние два года в средней школе я не сделала ни одного домашнего задания. Мы все учили на уроках.
И вот наступил июнь – время выпускников. Наши три девятых класса расформировали, чтобы сформировать только два десятых из двух школ. Я уже знала, что перехожу в старшую школу. Мама хотела, чтобы я тоже закончила технический ВУЗ.
И мы собрались в последний раз. Тогда еще не было таких пышных торжеств, как «Алые паруса». Никому не было по карману снять кафе. И мы пошли гулять на Неву.
Вечный антураж питерских влюбленных – гранитные набережные. Запускать воздушные шары придумали не сейчас. Невский полон.
Нарядная Сара ведет своих выпускников на Петропавловку. Пешком.
Девочки во взрослых туфлях на каблуках вытряхивают пляжный песок, а потом и вовсе сбрасывают обувь. Мальчишки открывают «Сангрию». Все курят. Мы – маленькие взрослые.
Почти все из нашего класса тем летом пошли работать. Мы расстались, а я возвратилась в школу.

«Измена»

Наступило лето, и наше почтенное семейство снова выехало в Горелово.
Подруги – Юля и Таня – все росли и росли, как будто грибы под дождем. Про это явление Алик язвительно отмечал: «Юля подругам в пупок дышит».
Действительно, они обе – классические фотомодели, ростом под два метра и весьма стройные. Симпатичные, модные, но парни на них не обращают внимания, «не клюют». Им обеим по семнадцать лет, а мне осенью должно исполниться пятнадцать. Подругам обидно, что у меня есть Алик, а у них – никого.
А в соседних Ториках в то время было расположено военное училище.
И по случайности мы ходили туда курить. Да-да, в соседнюю деревню. А то ворона случайно взглянет, где-нибудь каркнет, сорока подхватит и родителям на хвосте принесет.
И вот однажды, когда, надымив под густым кустом на ториковском озере, мы возвращались домой, встретили такую же праздношатающуюся троицу курсантов.
Вернее, все было еще прозаичнее. Вдоль озера стоял забор военного училища. Внезапно густая трава зашевелилась, и через подзаборную дыру, прорытую «кротами» очень большого размера, показалась бритая голова и спросила: «Девчонки, закурить не найдется?»
Закурить нашлось.
Тогда, путем ужеобразных движений в норе, на берегу озера появились три курсанта – один низенький и двое долговязых.
В общем, девчонки были рады знакомству и договорились встретиться с курсантами на следующий день.
Вечером я, нисколько не размышляя над своим поведением и не подозревая, какие бури ревности возникнут, рассказала об этом эпизоде Алику. Он промолчал, но намотал на ус.
На следующий день девчонки собрались на свидание: нафуфырились, купили три пачки сигарет. А мне и дела нет: сижу на бревнах с близнецами, которые уже выучили основы русского мата, и смотрю, как мальчишки режутся в карты.
Они пошли вдвоем, но вернулись очень расстроенные. Дело в том, что им популярно разъяснили: для трех друзей «не разлей вода» нужны три подруги.
И вот, в следующий раз я стала отпрашиваться у Алика на свидание к курсантам. Нет, я нисколько не представляла маразм ситуации. Как будто так и надо.
Алик рассердился: «Да что у тебя там в голове?! Небось думаешь: “Замуж выйду, детей настрогаем”?!»
Я заупрямилась, и Алик вдруг милостиво меня отпустил.
А сам задумал драку.
И когда из-под забора, путем ужиных телодвижений, вылезли трое курсантов, из-под соседнего куста появилась ватага деревенских подростков. Небольшая такая ватага, но впереди шел Алик со своими руками-молотами. Он взял меня за руку и нежно, но настойчиво увел домой.
Так у девчонок ничего и не вышло.

12.05.2015 года

А картежному мастерству я так и не научилась. Алик, когда звал меня играть, говорил примерно так: «Пойдем играть в дурочку».

Сигареты в холщовой сумке

В общем, после позора в Ториках мы больше там не появлялись, и возникла необходимость искать новый густой куст для курения.
Подошло небольшое озерцо за гореловским магазином. Ну, что тут поделаешь, если мы любили курить, любуясь на водную гладь!
Совмещая приятное с полезным и используя на сто процентов мое свободное время, которое по-прежнему было занято двойней, мы курили после моих походов в магазин. И как-то раз покурили мы, поболтали, и я опустила пачку «Стюардессы» в холщовую сумку, которую мне дала бабка Люся, отправляя за продуктами. Просто карманов не было свободных.
И забыла про нее.
Принесла домой булочек, хлеба и начатую пачку «Стюардессы».
Сначала я не заметила пропажу. Но несколько часов спустя ко мне пришла Юлька и сказала: «Курить хотца, отдай сигареты!»
Пачки в холщовой сумке уже не было. Бабка Люся ее обнаружила и обезвредила путем прятания в шкаф. Проявила бдительность.
А Юлька стоит и ноет: «Курить хотца! Курить хотца!»
Но и я тоже не лыком шита. Про шкаф сразу догадалась. И ключ тут же нашелся под периной в маленькой комнате.
Никакой страх меня не тревожил. Как обычно, в экстремальной ситуации на мою голову снизошла тупость.
В общем, сигареты я перекрала, перепрятала, сиречь отдала эстафету вечного табака Юльке. И засунула ключ от шкафа обратно. Я же хорошая девочка: все всегда кладу на место.
Бабка Люся вернулась с мамой. Они меня вызвали «на ковер», подвели к шкафу, драматически распахнули дверцу...
Там лежали только бабки Люсины зимние панталоны, какие-то платки и прочее белье.
Но меня, конечно, этот случай раскрыл.
Мало того, мама немного поразмыслила и сказала: «Ты все время подкашливаешь. Получается, что ты куришь уже два года».

Школа

С нового учебного года органическую химию у нас стала вести директриса, физику – ее муж. А все остальные предметы вели преподаватели Балтийского университета. Мы делали то, к чему отродясь не были приучены – вели конспекты.
И не было Сары.
Не то чтобы ее вообще в школе не было – у нее был другой класс. А в нашем осталось только человек пять-шесть знакомых.
Директриса читала очень доходчиво. На первом же уроке меня вызвали к доске, закрепить пройденное. Я ответила строение молекулы метана без запинки. Но поставили… четыре.
«Для средней школы очень хорошо», – пояснила мне директриса, – «но до институтского уровня не дотягивает».
Вообще, в химии она гений педагогики.
А вот ее муж, бывший военный, переучившийся на учителя физики, с учениками не мог найти контакт. Мы для него – инопланетные жители. К тому же он был очень стар.
Девочек он называл «звездочетами» – якобы они отлично считают звезды на погонах. Но в то время мы были далеки от этого. В наш мир уже вторгся и обосновался Голливуд, и каждая была согласна минимум на Джона Коннора. Хотя некоторые – на Алика.
Физик – ископаемое в нашей школе.
Вскоре случился скандал: он подрался с одним учеником из нашего класса. Так подрался, что они катались, сцепившись, по полу.
Ученическая общественность возмутилась, и мы начали борьбу с этим педагогом. Нашпигованные демократическими истинами ученики написали директору петицию о том, что не желают учиться физике у этого учителя. Развернулся сбор подписей в десятых и одиннадцатых классах.
Закончилось все просто. Учеников старших классов собрали вместе, вошла директриса с нашей петицией и объяснила: «Эта писулька ничего не значит. Владимир Борисович – аттестованный педагог, а вы – несовершеннолетние!». И порвала бумагу на наших глазах.
Мы обратились к родителям, но они нас не поддержали.
И даже бабка Нина не поддержала меня.

В гостях у Сары

Мне тогда казалось, что коммуналок больше, чем у мамы на Обводном, не бывает. Но только до тех пор, пока я не побывала в гостях у Сары.
Она жила на Сенной. И если у нас была коммуналка на девять семей, то у Сары – на пятнадцать.
Дом выходил фасадом на канал Грибоедова. Треугольный, если смотреть сверху, с двором-колодцем посередине.
Коридор в Сариной квартире опоясывал весь дом по периметру. Из окон кухни, выходящих во двор, пахло сыростью и помойкой.
«Достоевщина», – смеялась Сара. – «Это дом старухи-процентщицы».
В самом деле, Фёдор Михайлович очень подробно описал в «Преступлении и наказании» путь Родиона до рокового дома. По всему выходило, что это Сарино жилище и есть.
В коридоре тускло светили лампы. Позже Сара заменила их энергосберегающими.
Хранилище памяти Сары:
«С энергосберегающими лампами смешно получилось. Мои знакомые экскурсоводы проводили для немецкой делегации экскурсию по памятным литературным местам Санкт-Петербурга. И им предложили зайти в нашу квартиру, чтобы окунуться в атмосферу города Достоевского. Немцы очень захотели посмотреть жилище процентщицы и предложили заплатить за экскурсию. Но я денег не взяла, а попросила их купить коробку энергосберегающих ламп».
«Зато окна выходят на Исакий», – улыбалась Сара.
Нас, нескольких бывших одноклассников, пригласили в комнату.
А там, как и везде у Сары, – шик!
Таких штор нет и в Филармонии.
Пахнет свежими булочками.
Алик сел напротив окна и стал смотреть поверх крыш.
Хранилище памяти Сары:
«В этой комнате помещается около сорока человек. И мест посадочных около двадцати. Однажды я пошла слушать стихи в Ленинградский Дом писателей. Молодые таланты собрались, но не было электричества, и чтения отменили. Все расстроились. И тут я вылезла, как обычно. “Пойдемте”, – говорю, – “ко мне”. И все пошли. Взяли несколько бутылок вина, читали и шумели до самого утра. Хорошо еще соседи все это выдержали».
Мы ели вкусные булочки и смотрели фотографии нашего девятого класса, уже не существующего.

12.05.2015 года.

Как я попала тогда к Саре? Не помню. Видимо, так, как я обычно куда-то попадаю.
А Сара, она как солнце – дарит свет всем окружающим.

Коля

Зачем я это рассказываю?
В ту пору случилась история, которая может случиться только с Сарой.
Денис, воспитанный в идеалах добра, привел откуда-то знакомого – юношу на два года старше себя, на тот момент бездомного. И как-то так произошло, что он поселился у них, в этой коммуналке.
В школе – женский коллектив, а ничего хуже курятника не бывает. И поползли слухи, что Сара живет с молодым любовником.
«Он ей в сыновья годится!» – восклицали между уроками. – «Какой стыд!»
Хорошо еще, что это случилось в девяностые, а то ее пропесочили бы на партсобрании.
Сара не стремилась никому ничего доказывать, но осуждающих оказалось очень много. Много больше, чем доброжелателей.
А для нас, ее учеников, все шло своим чередом, все как надо. Сара просто не могла поступить иначе.

15.05.2015 года

Сара любила говорить, что живет, как в сказке, и с ней все время случается какое-то чудо.
А со мной на днях вот что произошло. На работе я обедаю со своей коллегой, Ольгой Викторовной, которая часто угощает продуктами, недоступными моему карману.
Моя дурацкая щепетильность – повод для шуток у коллег. Ведь если меня угощают (а угощаться я очень люблю), то, теоретически, и я тоже должна хлебосолиться. Поэтому в начале обеда меня понесло в магазин за пирожками.
Накупив свежей выпечки, я прибыла в обеденную комнату. А Ольги Викторовны нет. Я потрогала горячие пирожки несколько раз (вдруг остыли?) и чуть не захлебнулась слюной. Терпению моему уже приходил конец, но я стоически держалась.
Думаю, дай позвоню. Позвонила. Она сбрасывает звонки. И вдруг приходит сообщение: «Я в кинотеатре». То-то я удивилась! Ведь с утра мы обе были на работе.
В общем, пирожки я съела, все, до последней крошечки.
Выхожу из обеденной комнаты, а навстречу мне – Ольга Викторовна. Она работала в соседнем кабинете.
Но пирожки уже съедены, и меня мучит совесть.
А сообщение пришло неизвестно как, но с ее телефона. «Какой еще кинотеатр?!» – восклицает Ольга Викторовна, в недоумении глядя в свой и мой телефон.
Откладываю в хранилище памяти.
В таких случаях я думаю, что во всем виноват бес. Маленький такой, с копытцами. Сидит и смеется надо мной.

15.05.2015 года

Бабка Нина тоже любила чудеса.
Она очень увлеклась своей дачей, которая к тому времени уже была практически построена.
Получилась небольшая избушка, обшитая крашенной в желтое вагонкой, с крошечной уютной верандой. Маленький фрагмент Горелово, перенесенный на сто первый километр.
Хранилище памяти.
Бабка Нина покупает семена для выращивания на даче.
– Смотри, северный арбуз! Беру!
– Не вызреет, – возражаю я.
– Я его зимой посажу на рассаду, потом высажу в огород, и вызреет! – азартно отвечает она.
– Вызреет, вызреет, – кивает головой продавец.
– Вьетнамский кабачок, – читает бабка Нина. – А это что?
– Это такой замечательный кабачок, растущий не в ширину, а только в длину. Можно отрезать кружочками, жарить, а он дальше растет. Больше метра.
– Беру!
Потом расскажу, что из этого вышло летом. Довольно забавно получилось.

Собачники

Как я уже рассказывала раньше, в нашем дворе сколотилась большая компания собачников. Среди них был немолодой мужчина по прозвищу Циркуль (не помню, как его звали на самом деле) с восточно-европейской овчаркой. У него появилась идея разводить щенков. То есть, скрестить нашу Нору с его Блэком.
Нора к тому времени уже была прилично стара. Но нас это нимало не смущало. И вот весной мы всей честной компанией собрались на пустыре около дома, чтобы вязать собак.
Как ни странно, у собак ничего не получилось. Первым делом наше сердитое животное искусало кавалера размером вдвое больше нее.
Циркуль расстроенно чесал лысину и приговаривал: «Если бы не дети, я бы им помог». Потом ходило много скабрезных шуток на тему того, как бы он помогал.
Каждый день мы мучили собак.
Наконец, за дело взялась сама бабка Нина. Они с Циркулем разок сходили на пустырь, и – вуаля! – Нора ждет щенков.
Вот что значит опыт.

«Тушенка в подполе, картошка там же»

Десятый класс. Я училась, как проклятая.
Бабка Нина уже вышла на пенсию, и мы жили на то, что она выручала с поездок в Польшу.
Наверное, впервые ей стало очень тяжело, но я этого не понимала.
Я была такой же неудобоваримый подросток, какой сейчас мой сын. Новая польская одежда, которую покупает бабка Нина, кучей складировалась в ванной. Не знаю, почему – то ли потому, что у меня раньше не было столько нарядов, то ли потому, что во мне проснулся женский характер – наряды я меняла каждый день. Один день поносила – уже запачкалось. А стиральная машина тогда была активаторного типа, и стирать в ней тяжко.
– Времени не напасешься! – возмущалась бабка Нина. – Стирай хотя бы сама!
Окончательно ее терпение закончилось, когда я испортила новую джинсовую юбку – поставила пятно фломастером.
– Мне больше не купить такую дорогую! – закричала бабка Нина и с досады забросила испорченную вещь под шкаф.
Нет, я все равно не понимала, что ей тяжело.
К тому времени на сто первом километре она завела целый зоопарк: индюшек, куриц и кроликов. Как и наши соседи. Кормили их по договоренности – по очереди.
Однажды бабка Нина отправилась в Польшу, а кормить скотину было некому. Оставили меня.
Последнее напутствие: «Тушенка в подполе, картошка там же, комбикорм в мешке на веранде».
Мне удалось удачно запарить комбикорм. И только.
Крышка подпола не открывалась, мне ее было не поднять. И я осталась на сто первом километре одна, без знакомых и без еды. Сотовые телефоны в то время были только у избранных.
На второй день я отыскала консервную банку кильки в томате. Осталась одна проблема – чем ее открыть?
Я отправилась к соседям. Дверь открыл незнакомый мужчина.
– О! Килечка в томате! Ценю соседей! – воскликнул он. – За знакомство!
В общем, осталась я без кильки. Поскольку я была очень вежливым подростком, то сказать, что я вообще-то пришла за консервным ножом, мне не хватило духу.
Я еще немного поискала по сусекам и нашла большие пакеты овсяных хлопьев.
Хранилище памяти.
Овсяные хлопья – продукт отечественного производства. Они стоили в то время так дешево, что бабка Нина скупала их огромными коробками на корм курицам. Мне удалось согреть воды на плитке с двумя газовыми баллонами и сварить себе овсянку.
На третий день я овсянку уже ненавидела. А на следующий день приехали мама и бабка Нина – посмотреть, как у меня дела на сто первом километре.
Скандал был ужасающий. Они потом долго не разговаривали друг с другом.

Северный арбуз

А с арбузом летом случилось вот что. Он, конечно же, не вызрел. Выросли маленькие полосатые мячики, белые внутри, с мягкими косточками. Все соседи над бабкой Ниной смеялись. Они-то, как порядочные, занимались серьезным делом: строили парники, где выращивали огурцы и помидоры.
Тогда бабка Нина купила в Оредеже настоящий астраханский арбуз, привязала его за хвостик к лозе и побежала по соседям: «Посмотрите, что у меня выросло!»
Соседи, конечно, очень удивились. Одни говорили, что ягода внутри зеленая, другие – что не может такого быть. Бабка Нина только посмеивалась.
Потом она «собрала» свой арбуз с бахчи, и все пошли его есть. Разумеется, он оказался красным и сладким.
Но бабка Нина переиграла – может, специально, чтобы шутка удалась. Когда арбуз съели, она взяла корочку с хвостиком и произнесла драматическим голосом, поразившим бы даже Станиславского: «Вот какой спелый арбуз, даже хвостик засох!»
И гости, один за другим, стали догадываться, что плод покупной.
То-то бабка Нина посмеялась.

Вьетнамский кабачок

Кабачок был выращен рассадой на подоконнике и высажен, как декоративная лоза, по периметру домика. Я помню, как мы старательно привязывали ростки к ниточкам, протянутым к крыше дома.
Кабачок рос вверх, радуя нас могучей зеленью в окнах. К августу на нем вытянулись огромные, более метра в длину, тонкие плоды.
Но есть их было невозможно из-за большой твердости.
Бабка Нина наварила и закатала в банки целый холодильник кабачковой икры. Она получилась очень вкусная.

101 километр

Поскольку бабка Люся была уже очень стара и ее здоровье не выдерживало присутствия такой обширной и шумной компании, какую представляла собой наша семья, это было первое лето, проведенное нами на сто первом километре.
К нам еще хотел присоединиться Алик, но места катастрофически не хватало и ему пришлось отбыть. Впервые за достаточно долгое время я осталась без Алика.
Работы хватало. Основным нашим занятием было нарвать необходимое количество травы на прокорм прожорливым кроликам. Комбикорм мы экономили. Нужно было нарвать большой мешок из-под сахара (пятидесятикилограммовый) утром, днем и вечером. Чем мы и занимались.
Летом ощенилась Нора и принесла пятерых маленьких щенков. Один, к сожалению, почти сразу умер. Но остальные были бодры и веселы и потом гонялись за ее хвостом на веранде, которую мы отвели под их проживание.
К осени всех щенков мы распродали. Тогда шли лихие девяностые, и собаки крупных пород были очень востребованы.
В то лето я практически не курила, так как источник моих сигарет – Алик – отсутствовал.
Это был последний год, когда я жила с бабкой Ниной, потому что ей стало очень сложно содержать меня на пенсию.

17.05.2015 года

Сегодня навещала маму и сына. Димка не вышел меня встречать: сидел, уткнувшись в планшет. Но, когда я уже уходила, сердито буркнул: «Всего полчаса побыла». Я ничего не понимаю: нужна я ему или нет? Или он из вредности это сказал, чтобы поворчать? Или сказал из вежливости, потому что принято сожалеть об уходе гостей? Или у него что-то не получается?
Насчет последнего – определенно кое-что не получается. За последний месяц – одиннадцать двоек по разным предметам и кол по русскому языку.
Мама проводит воспитательную работу с любимой отечественной песней: «Если человек чего-то очень хочет, то он этого добьется».
«Если очень захотеть, можно в космос полететь». Можно подумать!
У Димки в «Вконтакте» появляется новая запись: «Если человек чего-то очень хочет, то он этого добьется. Я, видимо, не человек!»
Ведь он не попросит помощи. Он взрослый, и все тут!

На Обводном

С жильем у мамы ничуть не улучшилось: все та же одна комната в коммунальной квартире. Бабка Нина много раз предлагала переехать на Боровую и жить одним большим табором, но мама не соглашалась. Ведь там хозяйкой будет бабка Нина, а не она.
С тех пор, как на Боровой поставили чугунную ванну, вся семья ходила туда мыться – и только. Потому что и тут все успевали рассориться. Мама любила включать во весь напор горячую воду, чтобы воздух нагрелся от пара, но при этом размокали меловые потолки, и бабка Нина очень сердилась.
В общем, проблема матерей и дочерей у нас всегда была актуальна.
Итак, мы жили в одной комнате, хоть и большой, но для жизни пятерых людей не приспособленной. У двойняшек – двухъярусная кровать, мама с отчимом спят на двуспальном диване-раскладушке, а мне ночью стелют матрас на пол.
Мы стоим в льготной очереди на квартиру, как многодетная семья. И у нас уже много лет второй номер. Все, кто встал на очередь позже мамы, квартиры получили, а мы, по неизвестной никому причине, нет.
Малыши выросли буянами. Они вместе, и им море по колено. Соседи сердились, когда близнецы выбегали на кухню. Это опасно: кто-то может плеснуть кипятком, где-то что-то может свалиться на голову. Мама им запретила выходить из комнаты, но не тут-то было. Стоит только на секунду забыть про дверной замок, они, «как брызги из фонтана, как искры из ракет», вылетают наружу, хватают со столов, что придется, и с визгом забегают обратно – рассматривать свои трофеи. У них такая разновидность охоты за сувенирами.
Вечером близнецы никак не угомонятся. Паша с верхнего яруса кровати кидается в Машу оторванными от стен кусочками обоев.
Но мы нашли безотказный способ уложить их спать. Я открываю учебник по физике для одиннадцатого класса и начинаю монотонно читать. Через десять минут из их угла раздается мерное сопение. Да здравствует великая наука физика!
Уроки я снова делаю на кухне, на столе Радченко.
 
Мы расстаемся с Аликом

С того момента, как я переехала к маме, наши встречи с Аликом становились все короче и короче.
Обычно он ждал меня на лестнице черного хода и от скуки вырезал перочинным ножичком на побеленных стенах мое и свое имя.
Хранилище памяти.
Недавно я побывала на Обводном и обнаружила, что годы над аликовыми художествами не властны. Стены хоть и побелены уже по несколько раз, но все равно на них видны сердечки и наши имена.
Я ненадолго выходила, мы болтали на лестнице, целовались, и я возвращалась домой.
Тут нужно сказать, что человек я очень вспыльчивый. Мало того, у меня есть одна черта, о которой я очень сожалею. Дело в том, что на большое, обидное прегрешение, я могу не отреагировать вовсе и забыть на время. Но потом какой-нибудь маленький проступок неожиданно вызывает бурю эмоций, и начинается истерическое вспоминание и перечисление всех былых больших и маленьких грехов. Никто никогда этого не понимал, в том числе и Алик. Он, успокоенный моей ровной реакцией на какое-то событие, забывал про него, и вдруг, в другой день, в совершенно другой ситуации, я вываливала на него потоки слёз и обвинений.
Обычно Алик спокойно все выслушивал и пропадал на время. А потом опять появлялся.
Но однажды не появился.
В Горелово все про всех всё знают. Позже мне рассказали, что Алик встречается с другой девушкой. Она помогала его маме по хозяйству.
В конце года его призвали в армию.

На Курской

Мама вышла на работу.
Утром я отводила близнецов в детский сад. Вставать приходилось рано, но собирались мы так долго, что всегда опаздывали. Приходилось идти быстро, их коротенькие ножки не справлялись, и периодически то один, то второй повисали на моей руке. Однажды встречная пожилая женщина сказала мне с укоризной: «Что ж ты так бежишь? Нарожают детей, а потом не знают, что с ними делать!» Ничего. Я уже привыкла.
Потом я шла в школу. А после школы – на Курскую, домой к Ане Васильевой. Там мы собирались с подругами, Аней и Катей.
Как ни странно, там мы тоже играли в карты (в «дурочку») и на них же гадали. Существует поверье, что если на картах посидит девственница, то они будут говорить правду. Поэтому мы сначала играем, а потом по очереди на них сидим и гадаем. Гадаем, разумеется, на королей.
Алика я не то что бы забыла, а отложила куда-то в дальний уголок памяти.
Еще мы примеряем на себя различные прически и макияж. Тогда вышел из моды стиль geroin girl, и в коробочках с тенями обнаружились другие оттенки, помимо черного и фиолетового.
Аня все умела: заливать волосы лаком, красить ногти, лепить пельмени. Ей мама каждый день давала какие-то мелкие задания – испечь, слепить, сварить, подмести. И вот мы потихоньку осваивали разные простые хозяйственные умения. Весной даже мыли окна, благо у Ани первый этаж.
В нашей троице небольшой диссонанс. Я очень яркая брюнетка, Аня – привлекательная блондинка, а Катя красива исконно русской, неприметной красотой. Это ее очень расстраивало, и она чувствовала себя в нашей компании не очень уютно.
На Курской мы все время угощались. Не знаю, как к этому относились Анины родители, которым тоже в жизни не все легко доставалось, но после нас холодильник оставался наполовину пуст.
Вечером я возвращалась домой и делала уроки. Близнецов из детского сада забирала мама.

Мама отвоевывает комнату

Но мы недолго жили все в одной комнате.
В квартире на Обводном была маленькая узкая подсобная комнатка, в которой все сушили белье. Не нее-то мама и положила глаз. До этого считалось, что комната непригодна к проживанию, потому что ее ширина меньше двух метров.
Мама решила перевести эту комнату в жилой фонд.
Создали целую комиссию по замерам помещения. Из-за кривых стен в некоторых местах ширина комнаты была один метр девяносто девять сантиметров, в других – два метра один сантиметр.
Наконец, почтенная комиссия поставила в акте ровно два метра и признала комнату жилой.
Тогда мама перессорилась со всеми соседями. Белье стали сушить на кухне, и все ходили, нагибаясь с кастрюлями под веревками.
Разумеется, самый главный скандал произошел с Асалоткиной. Она кричала, что испортит подсобку, лишь бы она нам не досталась. И действительно: вооружившись молотком, тетя Аня разбила там выключатель и все розетки. Хорошо, что ее током не дернуло.
Но зато у меня появилась отдельная комната, приличного вида, поскольку мама наклеила на стены новые веселенькие обои.
Хранилище памяти.
Бабка Нина пришла меня навестить, и я веду ее в свою комнату. «Видишь, как красиво? Так и должно здесь оставаться», – назидательно говорит она. Но к тому времени я уже очень не любила назидания, и вскоре на моем секретере, купленном еще бабкой Люсей, появился плакат с фотографией Roxette, намертво примотанный скотчем.

Карты

Если уж писать так подробно, то и мои дурные поступки обходить не нужно.
Я стала большим авторитетом в карточных гаданиях. Возможно, это было связано с моей цыганской внешностью.
У меня очень ловко получалось. Примерно так: «На сердце червонного короля лежит трефовая дама с дальней дорогой в казенный дом».
Но, к сожалению, эта детская забава обернулась большими неприятностями.
Я уже рассказывала про Циркуля, который был главой нашей компании собачников. Бабка Нина иногда просила меня погулять с Норой. И я случайно познакомилась не только с ним, но и с его женой – тетей Ниной.
Неожиданно мы стали очень близко общаться, причем, на почве карточных гаданий: она стала приглашать меня к себе домой погадать.
И вещая Юля напророчила, что у тети Нининого мужа (то есть, у Циркуля) на сердце не кто иной, как пиковая дама. Проблема в том, что для тех, кто в это верит, события приняли печальный оборот.
Началось расследование: что за пиковая дама? И выяснилось, что она действительно существует и довольно давно.
Тетя Нина была в ужасе. Есть такой тип людей (к которым отношусь и я), которые верят в провидение. Требовалось гадать все больше и больше. Моим обычным «бубновый валет помешает вашим планам» приписывались события реальной жизни, которые трактовались все в более мрачном ключе, поскольку отношения в семье Циркуля разваливались прямо на глазах и дело шло к разводу.
В конце концов, я просто сбежала и перестала посещать собачью площадку.
Тетя Нина развелась с мужем.
Позже она случайно погибла, выкорчевывая на даче старую яблоню, ствол которой придавил ее насмерть. Не было силы для мужской работы.
Мне кажется, что их дочь, Наташа, до сих пор обвиняет меня в разводе и смерти матери.

20.05.2015 года

Это один из печальных эпизодов моей жизни, о котором мне неприятно вспоминать. Понятно, что прямой зависимости между моими гаданиями и смертью тети Нины нет, но провидение тогда в первый раз показало мне, что ничего случайного в нашей жизни не бывает.
С тех пор я ни разу не брала в руки карты. Максимум пасьянс «Косынка» на компьютере. Зачем? Играть я не умею, а гадание – нехорошее занятие.

21.05.2015 года

Удивительно, что тогда я все свободное время проводила в гостях. То с подругами, то на картах гадала, то бросала все и бежала на Сенную к Саре.
Сейчас вытащить себя из дома – целая проблема. «Чего я там не видела?!»
Получается, что сначала ребенок впитывает то, что ему рассказывают взрослые, а потом, немного повзрослев, смотрит сам, как живут другие. Так он развивается.
Вот и Димка сейчас очень любит все везде высматривать и подслушивать. Даже планшет почти забросил.
Вчера мой ребенок ездил с другом на залив, чем ужасающе горд. На фотографиях стоит на шквальном ветру в одной рубашке. Лишь бы не заболел в конце учебного года.
Бабушка ничего не знает, потому что не умеет подглядывать в Интернете. Это его секрет.
Бабушка также не знает, что Димка частенько сидит в «ВКонтакте» в час ночи.
«Ну-ка, ну-ка! Ехай спать!», – пишу я ему на подонковском языке.
Смеется.
А утром спит как барсук и опаздывает в школу.

Провальное сочинение

С октября мы с подругами начали ходить на подготовительные курсы. Я и Катя собрались поступать в технические ВУЗы, Аня – в медицинский.
У меня занятия три раза в неделю поздно вечером.
Толку от занятий никакого: аудитория забита до отказа – фактически влезло несколько факультетов, абитуриенты галдят, пишут друг другу записки, выходят курить. Лектора не слышно.
В марте вывесили объявление: по результатам курсов будут назначены досрочные вступительные экзамены в три этапа. Март – литература, физика и математика, то же во втором круге в апреле и в мае. Засчитываться будут только лучшие оценки. Все посетители курсов имеют право их сдавать, после испытаний основного потока в июне объявят результаты.
Я, конечно, решила участвовать.
По литературе в школе у меня было пять, и я полагала, что справлюсь с сочинением в марте. Потом месяц усиленной подготовки и – математика. В мае – физика, в которой я слаба. Перерыв между экзаменами в месяц меня вполне устраивал.
Мы писали литературу в огромной круглой аудитории. На сочинение давалось два часа.
И тут, как всегда в экстремальной ситуации, на меня снизошла тупость. Среди четырех заданных тем я выбрала чисто мальчишескую: «Татьяны милый идеал». Может, она и не мальчишеская, но рассуждать о достоинствах Татьяны Лариной шестнадцатилетней девушке, по меньшей мере, странно.
Я долго что-то строчила на листах белой бумаги, а потом, дописав до середины, растерянно спросила соседа: «А о чем дальше писать-то?»
Помню, что был задан размер сочинения – пять листов средним почерком, но я не могла рассуждать о Татьяне на такой объем.
Через неделю объявили результаты.
Смотреть мои достижения мы отправились с мамой. На стенде висел длинный перечень абитуриентов, в конце моя фамилия – Хименес. Напротив стоит «пять».
«Пять!» – обрадовалась мама. – «Пять!»
Меня охватила смутная тревога: «Как могли поставить пять за половину сочинения?!»
Но мои сомнения развеял стоящий рядом мужчина.
«Здесь оценки по десятибалльной шкале», – грубо пояснил он. – У вас «два с половиной».
Мама очень расстроилась.
«Значит, не очень хотела!» – ругала она меня по дороге домой.

21.05.2015 года

Ровно год, как я пописываю дурные стихи.
Недавно мне удалось поучаствовать в межпортальном конкурсе «Остров сокровищ». Так у одного судьи мои поэтические излияния набрали ровно два балла.
Но это еще ничего! Остальные набрали колы. Я впереди планеты всей! «Если очень захотеть, можно в космос полететь»!

«Отлично»

В следующем туре я писала сочинение на военную тему по повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…».
Через неделю мы с мамой снова пошли смотреть результаты. Напротив фамилии «Хименес» значилось «пять».
«Опять два с половиной!» – сердито воскликнула мама.
«Почему?» – снова встрял грубый мужчина. – «В этом туре оценки проставляются по пятибалльной шкале».

Студентка

Математику я тоже сдала на пять, что закономерно. На вступительных испытаниях не было интегралов и дифференциалов, нас экзаменовали по программе средней школы. Потом я поняла, почему. Начиная с первого курса и до самого четвертого, в моем ВУЗе потянулась высшая математика.
Хранилище памяти.
Итак, имея две пятерки в кармане, я с тяжелым сердцем отправилась на экзамен по физике. Первое и второе задание (теорию) написала быстро, а задачу не решила. Как обычно, навалилась тупость.
«Для девчонки нормально», – хмыкнул экзаменатор. – «Удовлетворительно!»
Итого: пять, пять, три. Я почему-то была уверена, что пройду по конкурсу. Просто было бы слишком несправедливо не пройти после таких страстей по Татьяне Лариной.
В начале июня объявили проходной балл – тринадцать.
Я получила студенческий билет и зачетку.
Из-за всех этих волнений я начисто забыла про школу и подруг. А между тем, мои школьные годы закончились и навсегда остались в Хранилище памяти.
Одиннадцатиклассники готовились к выпускному вечеру. Многие, как и я, уже поступили (оценки вступительных испытаний в ВУЗы тогда можно было автоматически зачесть на выпускных экзаменах в школе).
Но я не пошла на выпускной. Мы всей семьей отправились на юг, в Крым.

Дорога до Евпатории

Летом 1994 года маме на работе дали семейную путевку, и мы отправились в Евпаторию.
Юг для северного (снежного) человека – это веха в жизни, большое путешествие. Ехать до Крыма поездом двое суток. По дороге главное развлечение – пробовать еду различных областей. На одной станции полные, раскрасневшиеся от беготни между вагонами женщины продавали молодую картошечку с лучком и растительным маслом, на другой – запеченного судака, на третьей бородатый дед предлагал вареных раков. Раки в больших городах – деликатес. В последний раз, когда я их видела в продаже, цена была в два раза выше баранины (самого дорогого мяса в Питере). А тогда мы выбегали на стоянке и покупали их, красных, усатых. Отчим пугал рачьими усами близнецов, мама учила нас есть клешни и спинку. Вкусно. Гораздо вкуснее, чем авокадо и манго, а лангустов я не пробовала. Еще была запеченная, фаршированная травами курица, которую мы незамедлительно лишали окорочков (в точности как у Ильфа и Петрова), и далее, по мере приближения к Черноземью – желтая, как цыпленок, вареная кукуруза. Мы натирали ее солью и впивались зубами. Семечки, конечно. Такие крупные, что их неловко разгрызать. Пока ехали в поезде, деньги стремительно таяли в кошельке. Маленький вкусный бизнес русской глубинки. Сейчас торговля едой на вокзалах запрещена.
 До Евпатории питерский поезд не доезжал, только до Симферополя. Дальше с детьми и чемоданами добирались на пригородном поезде через огромные поля подсолнухов. Саранча густой тучей налетала на едущий поезд, оставляя свои многочисленные трупики на стекле.
Два часа на электричке от Симферополя до Евпатории. Эта поездка очень удивила железнодорожников со стажем.
Хранилище памяти.
Огромное поле, сплошь в подсолнечных цветах. Около платформы стоит электричка. Она уже у платформы, ей вот-вот отправляться.
В конце поля появляется бабуся с кошелкой и, отдуваясь, бежит, пытаясь успеть. Она так далеко, что из нашего окна видится размером с козявку.
Выходит машинист, прикладывает ко лбу ладонь козырьком и кричит: «Давай, бабка! Успеешь!»
Вся электричка с интересом смотрит: опоздает бабуся или нет? Поезд стоит.
В середине поля бабуся кладет кошелку на землю и, держась рукой за обширную грудь в области сердца, сгибается пополам.
Выходит помощник машиниста, тоже прикладывает ладонь козырьком ко лбу, и локомотивная бригада начинает совещание: ждать бабусю или нет. Поезд стоит.
Придя к консенсусу, они начинают наперебой кричать: «Давай, бабка! Успеешь!»
Наконец бабуся, едва дыша и прижимая к груди кошелку, вваливается в наш вагон. Потом подходит к связи «пассажир-машинист» и лепечет по-украински что-то вроде: «Спасибо, сыночки». Поезд трогается.
Это еще что! Летом 1994 года мы наблюдали в Евпатории «черепаший» трамвай.
В Питере для электричек, трамваев и метро проложена двухпутка. А в Евпатории – трамвайная однопутка. На разъездах каждый трамвай ждет встречного. Так и разъезжаются.
Век бы каталась среди зеленых аллей, усаженных деревьями с висящими на них грецкими орехами!

21.05.2015 года.

В феврале со мной случился примерно такой же казус, как с бабусей в Евпатории.
Я ездила на работу на электричке. Полустанок находился недалеко от моего дома. Идти совсем чуть-чуть, но я все равно умудрилась опоздать. Поездов, останавливающихся на платформе «Боровая», совсем мало – это служебный полустанок. Если утром опоздать к восьми тридцати, то поездов не будет до двух часов дня. Ехать мне всего одну остановку, меньше перегона. Альтернатива – только такси.
Хранилище памяти.
Бегу на электричку. Снега навалило ночью – огромные белые сугробы. Утром ударил мороз. Ноги скользят. Поезд уже стоит у платформы, а у меня впереди – приличных размеров лестница. Я благополучно преодолеваю ступеньки. Поезд ждет. И тут ноги мои разъезжаются, и я плюхаюсь на заснеженную платформу. Поезд ждет. Машинист смеется за лобовым стеклом. Русские не сдаются! Я встаю и, хромая, иду в первый тамбур. Электричка трогается.
И все это для того, чтобы проехать одну остановку. Ну, что тут сделаешь!

Евпатория

По инструкции, выданной в Питере, выходить из электрички мы должны были, не доезжая одной остановки до вокзала Евпатории.
Там мы и вышли. Нагруженные отечественными парусиновыми сумками на лямках, мы стояли совсем рядом с побережьем и оглядывали ряды металлических контейнеров на песке.
– Это товарная станция, – засомневалась мама.
И все наше семейство, вывернув на щербатое шоссе, решительно зашагало в сторону видневшегося городка.
Шли достаточно долго, даже по питерским меркам. Маленькие ножки близнецов устали. В конце концов, мы оказались на вокзале и обратились в справочное.
– Я не знаю такой базы, – равнодушно бросила тетка в окне. – Вас, наверное, обманули.
 Нет, нас не обманули, как выяснилось позже. Ранее виденные на побережье металлические контейнеры и были нашей базой.
Но пока что мама ищет телефон-автомат для того, чтобы связаться с администратором. А я озабочена вопросом жизни и смерти: где мне взять покурить?
– Пойду поищу минералку, – говорю я отчиму, а сама отправляюсь в ряды, где украинские ченчиллы меняют рубли на гривны.
У меня две розовые российские двухсоттысячные, как раз на две пачки сигарет.
Но тут случилась незадача.
– А такие мелкие деньги мы не меняем по общему курсу, – хитро прищурившись, говорит толстая, краснолицая тетка. – Куда нам они? Потом их не сбыть.
Она видит, что перед ней сопливая девчонка.
Я забираю свои измятые деньги и отказываюсь менять. Осталась на месяц без сигарет.
Наконец, за нами приезжает разбитая машина и везет в горячий, тесный контейнер.
Там мы и живем: ходим на грязный песчаный пляж с разбитыми волнорезами, едим покупные жареные пирожки с вишней и страдаем от полчищ комаров.
Единственным развлечением на нашей базе, кроме купания, были заржавевшие карусели без тормозов – «лодочки». Вечером дети на них катались и тормозили ногами.
Еще помню из тех времен, как несколько дней подряд в море было очень много медуз. Просто студнем обволакивали тело. Жалко было очень, когда они умирали, выброшенные на берег. Мы с близнецами бегами по песку и закидывали их подальше в море. А одну положили в таз и принесли в контейнер. Через несколько дней выпустили обратно.
Еще я впервые увидела, как растет грецкий орех. Многие в Питере так и не знают. Грецкий орех – это косточка плода. Чтобы его достать, нужно сам плод разрезать и выкинуть – он несъедобный.
Мама ругалась, что Министерство путей сообщения России не знает, как еще сэкономить на железнодорожниках (ей путевку дали на работе). Но вскоре это министерство было расформировано, и появилось ОАО «Российские железные дороги».

01 июня 2015 года

Сейчас много международной полемики из-за Крыма. Наша страна оказалась в политической изоляции.
Я около года сдаю комнату в нашей квартире на Боровой женщине из Крыма, моей ровеснице. Она говорит, что после развала СССР их семья в Симферополе жила очень бедно. Они покупали свиные кости, вымачивали их в уксусе, чтобы при варке вышел желатин, и готовили студень. И так изо дня в день. Хотя, наверное, были в Крыму и обеспеченные люди.

Бабка Люся болеет

Когда мы приехали в Горелово, сад выглядел сильно запущенным. Раньше проворные морщинистые руки бабки Люси выпалывали каждую сорную травинку. Теперь сливы, под которыми раньше были клумбы с тюльпанами, стояли в бурьяне, отцветшая сирень не обрезана, розы изъела тля, а крыжовника вообще не было видно.

Хранилище памяти. Бабка Люся говорит не «крыжовник», а «кружевник» – от слова «кружево». Крыжовник – северный виноград. У нас его были огромные заросли вдоль забора. Двойная выгода: ягоды, и продраться сквозь колючие кусты не мог ни один воришка.
Бабке Люсе через три месяца исполнится восемьдесят четыре года.
Она лежит на оттоманке с распущенной каштановой косой, в белой сорочке, и не может встать. Больное сердце.
Я не понимаю, что бабка Люся умирает. И никто, кажется, не понимает. Она стала двигаться очень осторожно, даже пальцами тяжело пошевелить.
Мама вызывает «скорую». Бабку Люсю выносят на носилках. Но, едва встав на ноги, она выписывается, чтобы «умереть в своем доме».

Первый курс

 Начались занятия на первом курсе.
Мы, бывшие абитуриенты, ходили по многочисленным корпусам в поисках своих аудиторий. Из ранее незнакомых предметов у нас появились начертательная геометрия, геодезия и разные разделы физики.
Мне, как самому тупому студенту на курсе, никто не сказал, что все надо записывать. А как запишешь, когда лектор приходит и, не обращая ни на кого внимания, как включенный зуммер читает лекцию и уходит? В школе у нас тоже были лекции, но диктовали медленно.
С начерталкой случился казус. Уверившись, что студенческая жизнь очень веселая, в один прекрасный день вместо практической пары половина группы отправилась пить пиво – отмечать день рождения одного из сокурсников. И я увязалась, хотя никаких особенных друзей у меня еще не было и пиво я не пила.
В середине пары мы дружно завалились в аудиторию, где нормальные люди чертили проекции. На вопрос преподавателя, с какой планеты мы прилетели, раздался пьяный лепет: «С дня рождения!»
Но ни с черчением, ни с начерталкой, ни с высшей математикой у меня проблем не возникло.
Большие неприятности вызывали многочисленные разделы прикладной физики. Как я сдала на третьем курсе сопромат – тайна, покрытая мраком. Я ничего из сопромата не помню. Я зубрила и еще раз зубрила, поминая матерным словом нашего школьного физика. В моем красном дипломе по физическим дисциплинам везде стоят пятерки, кроме раздела электродинамики – там четверка.
Но тут возникло еще обстоятельство: я впервые сильно влюбилась.
Несмотря на то, что половая зрелость у меня наступила уже давно, для того, чтобы потерять голову, требовалась зрелость эмоциональная. И вот, в семнадцать лет сперва появилось чувство щемящего ожидания любви, а потом и сама любовь.
Платон был преподавателем одного из разделов физики, проводившим лекции свободного посещения. На тридцать лет старше меня.
Я затаилась.

Бабка Люся умирает

Первую сессию я едва не завалила – ни по одному предмету не было полного конспекта. Но тогда появились первые ксероксы, они-то меня и выручили. Сдала на одни тройки.
Наступало Крещение, ударили сильные морозы.
Из Горелово позвонили и сказали, что бабка Люся совсем плоха. Бабка Нина была на сто первом километре, квартира на Боровой пустовала.
Мы привезли и положили старушку на кровать в маленькой комнате.
Некому было ею заниматься, принять последнее слово. Мама убежала к спящим близнецам на Обводный. Я осталась с бабкой Люсей наедине.
В какие-то моменты она неловко двигалась во сне и стонала – все время болело сердце.
После часа ночи бабка Люся проснулась и, приподнявшись на локтях, начала ворчать, что вытащили ее из дома и не дали умереть спокойно.
Я было обрадовалась, что она так привычно ворчит, но уже через полчаса пришлось вызывать «скорую».
Бабка Люся умерла в больнице в Крещенскую ночь, девятнадцатого января.
Для нее закончился Лабиринт.

Похороны

Хоронили в Горелово.
Наш гореловский домик, казавшийся мне в детстве таким большим, стал как игрушечный.
 Ее привезли из церкви и поставили в гробу возле дома. На ее лбу белела бумажная полосочка с молитвой. Я впервые видела мертвого человека, и это была бабка Люся.
В последний раз зажгли лампадку в красном углу.
Прощаться пришло очень много людей. Бабка Люся прожила в Горелово пятьдесят лет, и ее все знали.
Мама плакала так, что у нее лицо опухло.
Отчим пригнал служебный путейский грузовик, гроб погрузили и повезли на кладбище. Машина ехала медленно, чтобы большая процессия прощающихся успевала идти сзади.
После кладбища вернулись домой, выпили и поели. Бабка Нина собрала богатый стол. Но она не плакала, как мама, совсем не плакала. И я не плакала почему-то.


02 июня 2015 года

Когда заканчивается детство?
Говорят, что женщины взрослеют с рождением первого ребенка. Некоторые становятся взрослыми, увидев первую смерть.
А что делать, если человек не хочет взрослеть вообще?

03 июня 2015 года

Между тем, у меня в настоящее время происходят некоторые события.
Начнем с того, что Димка сломал ключицу. Как? Не говорит. Рассказывает какую-то странную историю о том, как упал и ударился о подоконник (тяжелое детство, скользкий подоконник, видимо). Причем, случилось это несколько недель назад – он продолжительное время терпел боль, но в один прекрасный день, двадцать восьмого мая, мой сын лег на диван и сказал, что не может двигаться.
Двадцать девятого пришлось взять отгул на работе и ехать с ним в травмпункт. Он ждал меня на остановке и выглядел как нахохлившийся птенец со сломанным крылом – левая рука висела как плеть.
Всю дорогу он на меня ворчал и показывал, куда надо ехать.
Рентген показал закрытый перелом. Наложили бандаж на плечи так, что обе руки оказались сведенными назад.
И какой же это был довольный птенец, когда боль отпустила:
– Мама, у меня первая настоящая травма!
– Вторая, – меланхолично ответила я. – При рождении у тебя был подвывих первого позвонка.
– А мой друг только палец ломал! Всего-то!
Хранилище памяти мамы. «Димка пришел домой, разделся, сфотографировался в бандаже со всех сторон и выложил фотографии в Контакте».

03 июня 2015 года

А я еду к Лёле в Зеленецк. В плацкартном вагоне шутят, что здесь недавно ехал полк гусар, причем, судя по запаху, вместе с конями.
У меня, как обычно, верхнее боковое место у туалета. Но это очень хорошо, потому что со своим весом на верхнее купейное я уже залезть физически не могу.
Открываю свой старенький нетбук и пишу эти заметки.

Платон

Я аккуратно посещала все занятия Платона, но в толпе не выделялась. Такая же, как сотни его студенток. И вот однажды он пошутил, что его племяннику в военном училище задали такие интегралы, какие он и сам решить не может. В общем, кто их решит, тому зачет автоматом.
Как читатель догадывается, я из кожи вон вылезла, но интегралы решила.
С задачами он принимал в кабинете по одному. Я пришла к нему со своими решениями и долго-долго, наслаждаясь тем, что я умная, рассказывала про интегралы.
Да, кто-то в молодости любил быть умной. «Синий чулок».
Но все-таки ума было маловато, потому что, уходя, я сказала примерно следующее:
– Вы не знаете, а я вас люблю!
И вышла, оставив его переваривать эту информацию.

И завертелось…

Мы встречались рано утром в парке Юсуповского дворца. Сидели на скамейке, много разговаривали. Он дразнил меня моим курением. К первой паре расходились: я в свою группу, он на кафедру.
Платон переживал, наверное, свой последний расцвет. Ему скоро должно было исполниться пятьдесят.
Я до сих пор помню его любимые абсурдные выражения: «наверное, точно», «побежали потихоньку».
Мобильных телефонов тогда не было, и мы перезванивались по городскому. Вернее, звонила только я. Он никогда не звонил, оставляя мне возможность в любой момент прекратить отношения.
Но я и не думала прекращать.
Летом его семья уехала на дачу. Квартира была пустой, и все произошло: я впервые была с мужчиной.
Продолжалось это сумасшествие до конца 1995 года. Мама начала что-то подозревать, когда я летом не поехала на дачу.
Но отношения, внезапно начавшись, так же внезапно и закончились. Платон перестал со мной встречаться.
Время мое прошло.

Отличница

К большому неудовольствию мужской половины нашей группы, в техническом ВУЗе я стала круглой отличницей и в деканате меня просили держать курс на красный диплом.
Я очень люблю учиться, узнавать новое. А работать не люблю. Я устроилась в офис и занимаюсь копированием циферок из одной таблички в другую. И так много этих табличек! Нужно быть очень внимательной. Но у меня хорошее место, я считаю. Не на улице, не на ногах.
А тогда я до одури любила чертить тушью.
Мама стучала в дверь моей каморки: «Иди есть!». А я так увлекалась, что не хотела кушать.
Сара говорит, что в то время я была невозможной доходягой, и ей страшно было смотреть на мои прозрачные запястья. Где же та толстая девочка?

Снова Алик

А летом пришел Алик из армии.
Я не знаю, куда делась белокурая девушка, помогавшая его матери по дому, но, вернувшись, в первый же день он пришел с розой ко мне.
И как будто не было этих лет. Сразу проснулось былое доверие. Я рассказала ему про Платона, получив на эту историю только одну реплику:
– Ты у меня ученая, но дура!
И больше он никогда об этом не вспоминал. В этом заключалось его великодушие.
Мама Алика стала очень плоха и уже совсем не могла передвигаться. Тетя Капа сидела у окна и смотрела на улицу. Из-за этого он не мог устроиться на работу – кто-то должен был находиться рядом с умирающей женщиной.
Вечером приходила с работы его сестра Ольга, и он ехал, как обычно, ко мне. Каждый день.
Разумеется, моя семья тут же объявила его тунеядцем.
Хранилище памяти Алика. «Мама так и сказала мне: «Пока не устроишься на работу, тебя жениться не подпустят».
А мы, два еле оперившихся птенца, и правда собирались пожениться.
Тетя Капа умерла в сентябре. Тогда я в первый и последний раз видела, как Алик плакал. Точнее, не видела, а слышала, как он рыдал в трубку автомата.
У кого закончилось детство, так это у Алика – со смертью матери.

Предсвадебные хлопоты

Алик тогда долго не мог найти работу. Он хотел устроиться в милицию, потому что служил в спецбригаде Министерства внутренних дел. Но оказался там не нужен.
Мой отчим очень ему симпатизировал и, в конце концов, устроил Алика к себе сначала сигналистом, а потом монтером пути.
И мы начали готовиться к свадьбе.
Зарплата у Алика тогда была один миллион двести тысяч рублей. По валютному курсу 1996-1997 годов – двести долларов США. Двадцать тысяч по сегодняшним деньгам. И ее задерживали, как задерживали зарплату и отчиму.
Но неожиданно маме за долгую службу на железной дороге подарили компьютер с принтером. Это был широкий жест, потому что на ее работе все еще пользовались пишущими машинками, а цифровая техника только входила в употребление.
Мой сын «мышью» владеет чуть ли не с пеленок, а для меня «мышь» была неземным существом, которое нагло уползало за пределы экрана.
Немного разобравшись, я стала печатать тексты на заказ. Денежка получалась небольшая, но довольно солидная для студентки. Вторая моя копейка в жизни после школьных ярмарок детского творчества.
Клиентов было много, некоторым приходилось отказывать. Один сальный молодой человек, чуть старше меня, печатал аспирантские статьи и намекал, что между секретарем и боссом непременно должны быть интимные отношения. Ему пришлось дать от ворот поворот, несмотря на деньги.
Алик был против того, чтобы я работала. Сколько себя помню, он всегда говорил:
– Повесишь свой красный диплом на стеночку в туалете и будешь борщи варить.
Так потихоньку копилась денежка на нашу свадьбу. Бабка Нина ударно ездила в Польшу и в один прекрасный день привезла оттуда турецкое свадебное платье с фатой и белыми туфельками.
Алик уже запасся кольцами и черным костюмом.
Одна мама была недовольна. Тут и раскрылись ее далеко идущие планы: оказывается, я была отправлена в технический ВУЗ не за красным дипломом, а за мужем (ну да, ну да!).
– Выйдешь на работу, будешь вращаться в хорошем обществе, а дома у тебя – путевой монтер! – сердилась она.
Весной мы с Аликом отправились в Дворец бракосочетаний №3 записываться на церемонию.
Хранилище памяти. Дворец бракосочетаний №3 на Краснофлотской набережной сейчас не функционирует, там расположены какие-то государственные службы. А тогда была огромная очередь желающих зарегистрировать брак. Записывались за полгода.
Помню, вышли мы из станции метро Горьковская, и вдруг хлынул проливной дождь. Такой, какой бывает в Питере в мае: с огромными пузыристыми лужами, хлещущими струями и быстрыми ручьями.
Вымокли полностью, пока бежали до Дворца. Пришли, такие жалкие, и стали писать заявления. Свободных мест до конца года не было. Вернее, было одно: 13 сентября в 13.00. Питерские пары оказались очень суеверными.
Мы записались на регистрацию 13 сентября в 13.00.

Свадьба

Свадьбу отмечали в коммуналке, в большой комнате. Сколько было людей, не могу сейчас вспомнить. Пришли почти все мои родственники, включая гореловских, все наши соседи по коммуналке, мои сокурсники, одноклассники, родственники Алика.
Бабка Нина устроила грандиозный стол. Не такой, когда «три кусочека колбаски у тебя лежали на столе», а такой, когда сколько угодно и колбаски, и мяса, и всяких разносолов. Поэтому она не удержалась и пригласила к такому богатому столу своих бывших сослуживцев, так что еще пришли железнодорожные ревизоры на пенсии.
Меня два раза украли. Алик очень обиделся на меня из-за этого, потому что у него не было денег на выкуп.
День был суетливый, шумный и, наверное, счастливый. Все были краснолицые от выпитого и горланили «горько!».
А потом мы всю ночь мыли посуду, моря посуды, океаны посуды.

15 июня 2015 года

Приехала от своего маленького троллика – Лёли. Только в Зеленецке мне спокойно. Квартира, которую мы снимаем, очень уютная. А может быть, она уютная потому, что там бродит Лёля.
Из нашего окна виден памятник в виде советского бомбардировщика времен Великой Отечественной войны. Причем, в окно смотрит хвост. Всегда создаётся впечатление, что я смотрю бомбардировщику под юбку, в исподнее. Но сзади у него два маленьких пулемётика и тесная кабина для второго пилота. Ощетинившийся такой самолетик.
Но это не так близко, как я рассказываю. Между мной и самолетом – несколько голубых ёлок и детская площадка.
У Лёли новая забава: он нашел на телефоне фотоаппарат (самые отсталые слои населения освоили телефон) и снимает все подряд. Кольнуло немного, что у него фотографии получаются лучше, чем у меня. Видимо, у троллика какое-то врожденное чувство композиции, а я, как ни пыжусь (и на корточках снимаю, и залезаю черт знает куда), все равно выходит ерунда.
В Зеленецке все маленькое, аккуратное, добротное. Мини-Европа. Улицы убраны, липы подстрижены под пальмы, бездомных нет. Только Днепр выглядит таким бурым змеиным хвостом, как будто вода грязная. Если в Киеве «не каждая птица долетит до середины Днепра», то здесь – исток этой большой реки. И он такой же маленький, обросший по берегам плакучими ивами, как и сам городок.
Зеленецк – это «красный пояс». Я очень удивилась, когда нашла в супермаркете глицериновое мыло по семь рублей. От жадности купила сразу коробку. Теперь уж хочешь не хочешь, а мойся три раза в день.
 Билет на старый зеленецкий трамвай стоит четырнадцать рублей (в то время как в Питере – двадцать восемь). Мы ездили гулять в центр (что заняло примерно минут пятнадцать – из любой точки Зеленецка до центра можно доехать за пятнадцать минут) и наблюдали интересную сценку. Встречный трамвай задел автомобиль. А жара стояла страшная, все окна и дверь кабины распахнуты. И, поравнявшись с поцарапанным составом, наша вагоновожатая останавливается и кричит с неповторимым местным говором, свесившись через край кабины:
– Не бойся, ты не вяноватая!
– Не вяноватая я! – откликается такая же полная, краснолицая женщина из встречного трамвая.
Обменявшись этими репликами, вагоновожатые благополучно разъезжаются.
Вернемся к самолету.
Камера у Лёли маленькая, и полностью ею воздушную машину в кадр не взять. Восторженный троллик бегает под памятником и фотографирует его по частям.
– Смотри, какие шасси! – кричит он.
(Звучит это примерно так: «Смотри, какие ножки!»)
– Смотри, какой хвост! («Смотри, какая попа!»)
Наигравшись, заявляет:
– Пойдем поядим, что ли. Сделаешь яешню?
Лёля очень долго жил в Москве и умеет говорить «по-московски», но в последнее время часто говорит «по-зеленецки».
Я провела в своем маленьком Раю пять дней. Следующий мой заезд в Зеленецк в сентябре.
Я уже тоскую.

11 июля 2015 года

Давно не пишу ничего. В июне участвовала в интернет-конкурсе прозы на одном из литературных ресурсов. Подкосил меня этот конкурс, выпил. Не победила, конечно, даже призовое место не взяла. При этом я уже не графоманским, а объективным взглядом вижу, что моя работа была одной из лучших. Точнее, было всего две хорошие работы (с заявкой на профессионализм) – моя и еще одна.
Когда выставили обзоры судей, стало совсем паршиво. Такой необъективности, вкусовщины и просто отсебятины я даже представить не могла.
В общем, тошно и не пишется. Хочется тянуться вверх, а тебе говорят: «Вот, свинья, твое корыто с ботвиньей!»

13 июля 2015 года

Я сегодня нарядная. Достала старые вещи, купленные еще три-четыре года назад, когда у меня была хорошая работа. «Индейская туника» – это, наверное, смешно звучит, потому что туника все-таки греческая одежда. Но это «индейская туника»: сшита по традиционным греческим канонам, но с этническим рисунком индейцев. Забыла совсем про нее, как и про другие наряды. Неприятности придавливают.
Димка живет у меня уже почти месяц. Сбежал от бабушки под предлогом необходимости оформления паспорта (ему уже четырнадцать лет). Бабушка все время на даче, а он хочет быть в городе.
Так прилип ко мне, что обратно пока ни в какую. Немного самоутверждается за мой счет, потому что я проигрываю ему в шашки и шахматы. Очень гордится этим. Я вроде еще не писала, что у него третий разряд.
У Димки очень мобильная психика (может быть, такая у любого подростка): там пожил, здесь пожил, и – хоть бы хны. Я полгода не могла привыкнуть к тому, что он от меня уехал. Все-таки тринадцать лет вместе. Привыкла, как-то скорректировала быт. И вот – Дима приехал обратно. Теперь я как заполошная вспоминаю, что варить ему на обед, который поглощается в огромных количествах...
Из-за чего он ушел под Новый Год?
Димка плохо учится. Он не может самостоятельно выбирать и усваивать информацию. Плюс еще большое количество времени у него занимают общение по Интернету и компьютерные игры. Первую осеннюю четверть сын закончил достойно, и это меня успокоило, убаюкало бдительность.
Хранилище памяти.
– Какой предмет в школе тебе больше всего нравится?
– Физика мне очень нравится, лабораторные и все такое.
Вот по этой-то физике он и принес мне два балла в четверти.
В таких случаях наши очень умные педагоги говорят: «Родители утратили контроль».
Родительница в моем лице утратила контроль не только над учебой, но и над собой. Не столько из-за двойки, может быть, сколько из-за его вранья.
Я сейчас думаю: зачем он врал? А потому что бабушка у нас умная, с высшим образованием, бизнесменка или, как она сама любит говорить «разворотливая» (не «квашня»). Мама вся из себя с красным дипломом. А у Димки не получается быть умным. Даже в детстве он хотел быть не сильным и не умным, а счастливым.
В общем, со мной случилась очередная безобразная истерика с криками и потоком слез. В результате сын решил уйти жить к бабушке.
Бабушка его приняла с распростертыми объятиями, и между нами (мной и мамой) пробежала очередная чёрная кошка, уже не помню, какая по счету.

13 июля 2015 года

Наверное, нужно собраться с силами и написать про самый тяжёлый, до настоящего времени, отрезок моей жизни. Кульминацию, как говорят мои наставники. Но я всё оттягиваю и оттягиваю этот момент.

Боровая

Я вернулась на Боровую – мы с Аликом поселились там после свадьбы. Бабка Нина выделила нам большую комнату и, заперев маленькую, уехала жить на сто первый километр.
Переехали с моими курсовиками, компьютером и старыми польскими одеждами.
Я в то время не разбиралась в деньгах и не понимала, много их у нас или мало. Поэтому, отправившись в магазин, я закупила мясо (помнится, мне мама всегда говорила на суп покупать свиную грудинку), капусту, картошку, и тут же, польстившись на красивые дорогие продукты, болгарский перец, зелень, томаты.
Первый раз в жизни молодая жена сварила щи, получившиеся вкусными и душистыми. На этом все. Зарплата мужа закончилась, и дальше мы ели макароны, посыпанные кубиком «Галина бланка».
И тут же произошел первый в жизни молодых грандиозный скандал. Алик выпил однажды, причем, так основательно, что ноги принесли его не на Боровую, а на Обводный.
Хранилище памяти.
Звонок по городскому телефону. Мама, ядовито:
– Приходи, Юлька, тут твой монтер пути на лестнице сидит.
Прихожу. Алик спит полусидя, прислонившись к оконной раме на лестнице.

Сара

Пьяный Алик – это еще не горе. После, чтобы избежать моих бурных истерик, выпивший Алик оставался ночевать на работе.
Настоящее горе случилось с Сарой.
Однажды она попросила меня что-то напечатать на компьютере, буквально несколько листиков. И я, выполнив ее просьбу, понесла работу на Сенную.
Было поздно, Алик пошел меня провожать.
Сары дома не оказалось, дверь открыл Дэн. И мы прошли в комнату, наполненную людьми. Я бы поточнее выразилась – «типами». Здесь были и крашеные девочки в коротких шортах-трусиках, и бритые юноши в малиновых и черных пиджаках.
– Ну, давай, давай! – говорил один и весь трясся.
Мужчина в углу достал маленькие весы с чашечками и стал взвешивать горстку белого порошка.
Мы отдали работу и ушли.
– Героин, – сказал Алик на улице.
Он никогда не любил Сару и теперь как будто радовался увиденному.
А я тогда еще ничего не знала про героин. Помнила, что от него умерла Юлька Безверхова, но не знала, что стоит только два раза попробовать (или даже один) – и ты его раб.
Мы с Сарой встретились через некоторое время в школе. Я зашла к ней попить чаю. И передо мной встала дилемма: рассказать Саре или нет? С одной стороны, наушничать нехорошо и мать не должна знать секреты взрослого сына. С другой стороны, героин – это очень серьезно.
Хранилище памяти.
Сара выглядит растерянной и помешивает чай ложечкой, проливая его на белую скатерть.
– Денис такой больной все время, ему надо лежать, а друзья все ходят и ходят. Неприятные очень. Я вчера возвращалась домой, открыла дверь, а мне навстречу вышел один, захохотал каким-то адским смехом и сказал в спину: «А еще мать учительница!»
– У Дениса проблемы, – сказала я. – Думаю, он наркоман.
Я тогда еще не понимала, какой приговор вынесла Саре. Попив чаю, вышла из школы и направилась домой. Повторюсь, я не знала, что такое героин.
Позже Сара продала двухкомнатную квартиру, которую получила по наследству, чтобы лечить Дениса.
Теперь она надолго уходит из моего повествования, потому что меня не было рядом. Не было рядом даже тогда, когда Саре исполнилось пятьдесят лет, и она, убитая горем, в свой день рождения лежала в забытьи на кровати, не отвечая на звонки.

19 июля 2015 года

Где-то с начала 2015 года я стала ходить в Петербургский Дом писателя. Несколько раз читала свои стихи более известным современным поэтам. Я пишу «более известным», потому что культурное общество сейчас таково, что зрителя и читателя нет.
С появлением литературных сайтов в Интернете, люди хотят сами писать и выкладывать в сети стихи и прозу. Образовываются Интернет-ЛИТО той или иной степени профессионализма. И у каждого найдется свой круг читателей. Широко распространены «читатели по дружбе» – это когда авторы ходят друг к другу на литературные странички, тем самым накручивая счетчики посещений, что создает в некотором роде иллюзию известности и востребованности творчества каждого конкретного автора.
Аналогичная ситуация сложилась и в фотографии. С распространением смартфонов с камерами и специальных Интернет-ресурсов, любительская фотография стала очень популярной. И так как большинство не в состоянии отличить свое произведение от профессионального, утверждается, что главное в фотографии – это креатив. Зелёное небо, отредактированное в фотошопе – это креатив, немыслимое разнообразие кошек в различных позах с комментариями – это креатив, но самый важный креатив – это молоденькие девушки, плодящие свои портреты на всех ресурсах. Нет, я не против молоденьких девушек, зеленого неба и кошек. Но! Это привело к распространению культуры обыденного, буржуазного. Те же кошки, например. Вспомним роспись фарфора начала века, популярную в среде мещан. Правильно, кошки! И здесь я использую слово «мещане» не в ругательном смысле, а как официальное обозначение дореволюционного социального слоя.
С изобразительным искусством сложнее. Там все-таки необходимо прикладывать значительные усилия, тратить время, знания и навыки для получения хоть сколько-нибудь удобоваримого произведения. Но и тут стремление все делать самостоятельно, непрофессионально, «креативно» сметает многие барьеры между элитным и буржуазным. Люди готовы платить деньги и посещать художественные студии. Хорошо это или плохо – мне не известно. Для людей, прошедших качественную школу изобразительного искусства и теперь преподающих, наверное, хорошо.
Не хочется ходить на выставки, когда ты платишь деньги за «креатив».
Сама я тот еще графоман, но, по крайней мере, еще не опустилась до «за что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха», и мои излияния посвящаю, в основном, закрытой страничке в Контакте.
Вернемся к Петербургскому дому писателей. При нем ЛИТО «Пиитер» проводит собрания, на которых авторы, достаточно известные в Санкт–Петербурге, имеющие авторитет и, самое главное, печатные издания за плечами, помогают начинающим разобраться, «что такое хорошо и что такое плохо».
Честно скажу: поначалу меня били. Били моим же словом, невнятно, со сбитой рифмой произнесенным.
 После каждого собрания я была готова плакать и думала, что навсегда заброшу свою писанину. Но возвращалась снова и снова. 27 мая 2015 года мне впервые сказали, что я написала интересно. Это было стихотворение «Осталось подняться…»
Вообще, контингент в Доме писателей очень колоритный, если судить по поэтам. Они все друг с другом в конфронтации, и каждый считает себя закладывающим фундамент вечности. Я, непривычная к критике, реагировала достаточно остро, но это нормальное явление в обществе литераторов. Ядовитые пикировки, закулисный шёпот – все это, похоже, необходимые атрибуты литературного общества.
Сейчас Дом писателей на летних каникулах, а я уже соскучилась.
Нужно осенью запастись валокордином и показать там кому-нибудь свою прозу (все-таки прозой я занимаюсь гораздо дольше, чем поэзией).

19 июля 2015 года

А сегодня у Сары день рождения, и ей уже исполнилось… не знаю, сколько лет. Больше шестидесяти точно.
Я думала, что не буду долго рассказывать о ней в своем повествовании, а она тут как тут.
Воскресенье, но у Сары нет выходных. Для того чтобы содержать себя и Дениса, ей нужно зарабатывать не меньше тридцати тысяч в месяц.
Сейчас скажу самое страшное: Сара дает Денису деньги на маленькие дозы героина. Сколько было посыпаний головы пеплом по этому поводу! Я знаю, что это звучит необычно и многие ее осудят, но это так. Дениса невозможно вылечить от зависимости, можно только снизить дозу.
Хранилище памяти.
– Я – мать-убийца! Каждый раз, когда я даю деньги, мой сын немножко умирает.
Я пытаюсь ее успокоить:
– Сара, любой из нас каждый день умирает. Помаленьку. По чуть-чуть.
С этой «матерью-убийцей» Денис живет уже пятнадцать лет. На героине.
Когда стало понятно, что Дениса не вылечить, Сара стала ходить на занятия по преодолению созависимости среди родственников. Ее оттуда прогнали. В тот день вышла одна из матерей и сказала: «Слава богу, мой сын умер! Он такой-сякой, и из дома таскал, и деньги воровал! Все, отмучилась!» «Как вам не стыдно!» – взвилась Сара. – «Это же ваш сын! А теперь он умер!»
Ей говорили, что Дениса нужно бросить. Только упав на самое дно, зависимый или умрет, или вылечится. У всех, кто так говорил, дети уже умерли, а Сарин сын жив.
Хранилище памяти.
– Ой, я не могу это больше выносить! Он под героином такой глупый: «Мама, смотри, все же хорошо! Вот мы с тобой заживем! Я работать пойду!» А потом три дня я могу видеть своего сына – до следующей дозы. Как я благодарна Всевышнему за то, что я еще могу видеть своего сына!»
Сара работает где может, чтобы собрать свои тридцать тысяч в месяц. И у меня, в том числе. Она помогает убираться в квартире за небольшую плату. Я чувствую себя просто эксплуататором пенсионерок.
Не только я, но и некоторые Сарины ученики нанимают ее приготовить еду или убраться. Еще она шьет. И еще – подрабатывает курьером.
Но многие все-таки стремятся ткнуть ее побольнее.
Хранилище памяти.
– А я горжусь! Да, многие мне говорят: «Какая же ты мать? Упустила, недосмотрела». Я им отвечаю: «А вы продержитесь столько, сколько я!»
И сегодня, в день ее рождения, я звоню поздравить Сару, а она у кого-то моет, убирает, готовит еду.
– Это все планы на сегодня? – спрашиваю я.
– А есть какие-нибудь предложения?
И столько детской надежды в ее голосе...
Черт подери, у меня последние полторы тысячи перед зарплатой, но я отвечаю:
– В ресторанчик идем сегодня вечером, день рождения праздновать.
И Сара прибегает ровно в девятнадцать ноль-ноль. На шее намотан шарфик, на ногах – выходные туфли.
Она входит в роль и говорит официантке:
– Лосось у вас не сухой? А то недавно мы были в такой дыре – очень дорогой лосось и сухой.
Я мысленно покатываюсь со смеху.
– Нет-нет, у нас хороший лосось, от шеф-повара, – уверяет та.
Сара получает своего лосося: на огромной тарелке половинка стейка и лимон. Я взяла рататуй и кофе.
– Ну, не знаю, не знаю, такая маленькая порция… – изводит девушку Сара.
Действительно, маленькая. Я себя чувствую как в сказке «Лисица и журавль», когда они в гости ходили друг к другу и не могли поесть.
Но физиономия у Сары такая довольная!
Слава богу, Алик заплатил нам с сыном алименты.

Дефолт

Год мы прожили с Аликом относительно спокойно. Я наловчилась готовить макароны с куриным кубиком. Алик стеснялся носить такие обеды на работу: все путейцы приносили приличную еду, а у нас это. Над ним мужики все время смеялись. Алик перестал брать с собой еду. Но, я думаю, все равно бы нашлись поводы для подколок. Факт!
К осени следующего года мы накопили денег на ремонт туалета. Хотелось заменить послевоенный, весь в трещинах унитаз со шнурком на сливе на более современный компакт.
И мы уверовали, что можем это сделать с наших больших деньжищ.
Вечером того несчастного дня мы сняли унитаз с положенного ему места, обнажив большую вонючую трубу, и отнесли его на помойку. А наутро должны были купить в «Максидоме» новый и установить.
Встав раненько, дружно собрались и вышли из квартиры (ну да, ну да).
Нужно было купить сигареты, но ларек на углу Боровой и Расстанной встретил нас занавешенными каким-то тряпьем витринами. В магазине пачка сигарет стоила ровно половину зарплаты мужа.
Еще не понимая, что произошло, мы вернулись к дому, порылись на помойке и притащили старый унитаз обратно.

Работа

– Что мы будем есть?! – в отчаянии вопила я, разглядывая ценники.
– Что мы будем курить?! – не менее нервно вопрошал Алик, для которого бросить курить – все равно, что бросить дышать.
Нечего было и думать в такой ситуации прожить на одну зарплату. Институт я еще не закончила, но через несколько месяцев выходила на диплом.
Тогда-то я и устроилась диспетчером на телефоне. Вернее, мама решила, что нечего баклуши бить и сидеть у всех на шее, а нужно работать.
Диспетчером я устроилась на железную дорогу. Нет, не подумайте, это не тот диспетчер, который управляет стрелками и сигналами (слава богу!), а обычный, телефонный. Я должна была передавать на линию информацию об изменениях в расписании пригородных поездов.
Было немного странно звонить незнакомым мужчинам и женщинам, поездным диспетчерам, требовать от них сведения, а потом передавать все это другим незнакомым мужчинам и женщинам. Сидишь как в космосе: вокруг тебя никого, только беспрерывно говоришь по телефону.
Диплом свой я запустила и спохватилась, когда было уже поздно его делать. Помню, что за ночь написала к нему пояснительную записку – требовалось не менее ста листов текста. Не спала, выполняла чертежи. Однажды, обессилев, разбудила ночью Алика и попросила обводить карандаш тушью. Но он, уставший от тяжелой физической работы, только глубже зарылся в подушки.

Петушок

Когда я вспоминаю о бабки Нинином петушке, я всегда смеюсь.
Дело в том, что курицы, которых она выращивала на сто первом километре, умирали, вероятно, пробежав не одну сотню километров. Погоня смерти за курицей завершалась тем, что последняя попадала на стол практически атлетом.
Это все шутки, конечно. Но наши курицы были фантастически костлявы и жилисты.
– Хорошая курица! – восклицала бабка Нина, держа хохлатку вниз головой. – Натуральная!
Забивала она по одной птице примерно в два месяца. И вот, дело дошло до петушка.
Я не знаю, живут ли столько птицы, сколько прожил этот петушок.
– Его нужно варить в вине, – грустно поведала бабка Нина.
– В пиве! – откликнулся Алик.
Но варили его в простом бульоне. Пять часов.

10 ноября 2015 года

Снова очень долго не писала. А какой был замах: закончить Лабиринт к третьему ноября! Осталось только посмеяться.
Скрупулезно посчитала количество знаков – уже больше двухсот тысяч. Успокоилась на мысли, что я уже много нафлудила и дело медленно, но верно движется к кульминации.
Почему не писала? Потому что я опять безработная нищебродка и не было денег оплатить лицензионный Word, а в бесплатных аналогах не особенно распишешься.
Впрочем, кого я опять обманываю? С двадцать пятого сентября по пятнадцатое октября меня подкосил сильнейший за последние полгода приступ. Но удалось обойтись без госпитализации. Это случилось сразу после того, как меня в очередной раз сократили на работе. А уже давно замечено, что если я в очередной раз по-крупному села в лужу, обязательно начнется вал мелких неприятностей. Начиная от отсутствия возможности печатать, заканчивая ссорами в семье.
Но есть и положительные моменты: я продвинулась в поэзии, научившись применять классическую композицию к своим стихам.
Каждый день созваниваемся с Лёлей. Его методы моральной поддержки весьма оригинальны. Он приговаривает примерно так:
– Ты очень сильный человек и выкарабкивалась еще не из таких передряг! Всё наладится. Просто нужно собраться и идти вперёд!
А мне слышится так:
«Ты агрегат, Юля, ты, Юля, агрегат!»
Обидно, когда хвалят по жизни за то, что ты ломовая лошадь.
Больше всего меня травмирует мысль о том, что я опять не смогу часто ездить в Зеленецк.
Но надежда умирает последней. Скоро день моего рождения, и, возможно, родня мне подарит деньги. Которые я радостно и совершенно бессмысленно, с точки зрения всех, истрачу на поездку.
«Гостевой брак» – для таких, как мы с Лёлей, в Европе придумали название. Мы – барсуки: каждый живет в своей норе и не может окончательно переехать к другому. Почти пять лет. Восемьсот километров. Но никого нет ближе. И с каждым годом нам все больше нравится так барсучиться.

Диплом

Я благополучно защитила диплом. Он у меня оказался красным. Мне предлагали бесплатное место в аспирантуре. Но кризис беспощадно бил по карману. Гораздо сильнее, чем сейчас.
И я сделала головокружительную карьеру: от перспективы заниматься наукой к должности железнодорожного диспетчера на телефоне четвертого разряда.
Все. Написала об этом и забыла. Навсегда.

«Москвич»

Экономический кризис завершился так же стремительно, как и начался.
Через год мы вовсю получали зарплаты миллионами и платили сотни тысяч за сигареты.
Питерские улицы пестрили иномарками, а отечественные машины совершенно обесценились. Тогда же обанкротился АЗЛК, и можно было купить старый «Москвич» по цене металлолома.
Можно, конечно, но не нам. Помогли мои родители.
И вот сияющий Алик пригнал и поставил во дворе наш синий «гробик».
Мы не ездили на нем разве что в туалет. Выяснилось, что двести метров до супермаркета – это очень далеко. Кроме того, ближайший магазин нам стал не подходить, а дальний – в самый раз. «За морем телушка полушка…»
Муж очень любил бибикать, разгонять по двору кошек и ворон. Поэтому за ним сразу закрепилось прозвище «ушастый придурок».
Цена на бензин кусалась, и во мне периодически просыпалась совесть.
Хранилище памяти.
Мы стоим во дворе. Легонько накрапывает дождь. Буквально три капли. Я вяло сопротивляюсь стремлению Алика поехать за хлебом на другой конец города-миллионника. Муж с шиком распахивает дверцу:
– Садись, а то ноги промочишь!

Димка

В счастливом безделье и катании прошло еще полгода.
Однажды я поняла, что беременна.
Говорят, каждая женщина может определить зарождение жизни внутри себя. Но нет! Я не из таких. Мне понадобилось три теста.
Это было хорошее время, несмотря на безуспешные попытки участкового акушера-гинеколога беспрерывно держать меня в больнице на сохранении. Я не знаю, что там требовалось сохранять, потому что Димка на протяжении всей беременности сидел как коренной зуб и родился вовремя.
Никаких модных течений в деторождении мы не придерживались. Я не рожала в ванной, Алик не присутствовал при родах. Все консервативно.
Сын родился в семь утра третьего июля две тысячи первого года. Его одели в малюсенькую голубую распашонку и игрушечные ползунки. Он лежал на пеленальном столике, глядел на меня подозрительно и пускал пузыри.
Я не была счастливой, как принято жеманиться в женских романах. Просто чувствовала боль, усталость, невероятное желание лечь в кровать и страх, что не справлюсь с новой ситуацией в жизни.
Но солнце взошло, потом, через двенадцать часов, зашло. Часы-то тикают. Я выспалась, и стало получше.
Это были последние хорошие минуты моей жизни перед черными годами беспросветного горя. Я их уже и не помню в подробностях.

27 ноября 2015 года

Честно украденный у Microsoft редактор 2007 года позволяет, наконец, писать. Буквы на экране уже кажутся мне какими-то инопланетными знаками.
Я все-таки агрегат, потому что нашла какую-никакую работу. Устроилась оператором выходного дня в call-центр. За смену я принимаю пятьсот звонков. Пять-сот! Сама удивляюсь этому числу. К концу субботней смены голос очень сильно садится.
Практически сбылась мечта идиота: почти не работать и что-то получать. Хотя это «что-то» в теперешнем моем положении выглядит довольно увесисто.
Триста раз уже сказала себе, что нужно бросить курить. Это очень дорого. На курение уходит в два раза больше, чем на еду. Но как только меня посещает эта благородная мысль, она сама по себе вызывает желание сделать затяжку. Работает примерно так:
– Надо бросить курить.
– Курить, скорее, курить! – отдается в мозгу.
С этими мыслями я благополучно перешла уже на полторы пачки недешевых сигарет в день.
Примерно так же на меня действуют запрещающие знаки. Наши дорогие некурящие сограждане считают, что все вопросы чудесным образом решаются многократным наклеиванием табличек «Не курить!» во всех мыслимых и немыслимых местах. Идешь себе, никого не трогаешь, даже мысли затянуться не возникает, как вдруг неожиданно со всех сторон на твой мозг нападает это самое «Не курить!», дающее абсолютно противоположный эффект. И тут ты сразу вспоминаешь, что в кармане вкусная вонючая сигаретка...

Мама очень боится безденежья. Вообще ее постоянно преследуют страхи и тревоги. Их приходится рассеивать, развеивать и разводить руками. «После семи тучных волов…», как пишется в Библии, точнее, после …дцати тучных годов, пришло еще не известно сколько худых годов. А мама уже привыкла тратить деньги без счета.
Димка уже большой, и запросы у него большие. Но правильные. Не далее как на этой неделе сын возжелал годовой абонемент на фитнес. Все это возжелание с различными прибаутками подведено под абсолютно значимое еще детское требование подарка на Новый год. Отказать подростку невозможно. Димка не понимает фразы «Денег нет!». Он подозревает, что родные жадничают. Зажали, так сказать, абонемент на фитнес.
Мамино мышление работает по такой цепочке:
«Фитнес – это очень хорошо. Меньше будет болтаться неизвестно где. Поправит здоровье».
И вся эта радужная цепочка разбивается о «Денег нет!»
Это ядерный взрыв. И наступают страхи и тревоги – тупые, жадные до маминого мышления чудовища. Они все заполоняют, и наступает отчаяние. И тогда мама выдает бессильное, сакраментальное, старушечье:
– Хрен тебе, а не фитнес. В наши времена никаких фитнесов не было.
Тут неожиданно выясняется, что деньги есть. Они берутся из ниоткуда. Казалось бы, взять совершенно негде. Но факт: они появляются!
Сначала я звоню Алику и ненавязчиво предлагаю купить сыну маленький подарок на Новый год напополам. Он соглашается. Потом я говорю, что это очень дорого. Немыслимо дорого для детского подарка. И Алик опять соглашается.
И даже Димка пытается идти на уступки:
– Давай я целый месяц буду есть один «Доширак»!
Никто, конечно, не даст подростку целый месяц питаться китайскими макаронами.
И в голове у мамы наступает мир после ядерной войны. Не страшно, деньги есть.
Хранилище памяти.
Я не знаю, что творится в новой семье бывшего мужа. И знать мне не положено. Но не было ни одного случая за все годы в разводе, чтобы Алик в чем-то нам отказал. Я ни разу не слышала слово «нет». Какой ценой и усилиями ему это дается, мне не известно.
Как все-таки он верен нам с Димкой! До сих пор.

Я – мать

Погода стояла хорошая. Июль в Питере – единственный жаркий месяц в году.
Послеродовая палата у нас подобралась не самая удачная. Всего нас лежало трое: одна – немолодая женщина, «старородящая», как любят говорить акушеры-гинекологи, сварливая и скандальная, вторая – совсем молодая, но с больным по неврологии младенцем.
Как и в любом социуме, послеродовая палата разделилась на лагеря. Обе соседки придерживались консервативных взглядов: туго пеленали младенцев, прикладывали к груди по часам. У меня же был целый рюкзак крошечных распашонок и ползунков. Плюс – здоровенная пачка подгузников. Прикладывала я Димку к груди по требованию.
Советская система себя не оправдала. Уже на третий день детишки соседок покрылись сыпью и начали терять в весе. Моё же чадо день ото дня все больше лоснилось.
Соответственно, женщины начали еще больше против меня кучковаться-пучковаться: мол, не наш человек, буржуйское воспитание! И это портило мне настроение.
Алика пустили посмотреть на сына. Я предъявила ему крошечного инопланетянина с яйцевидной головой и кривыми ручками-ножками, похожего как две капли воды на меня. До такой степени, что участие отца в его рождении вызывало сомнение, как будто Димка от меня отпочковался. Алик не подал вида, что расстроен.
На пятый день нас благополучно выписали.

Люди думают, что девочки рождаются матерями. Потом еще вдобавок в куклы играют и учатся своему основному предназначению. И с братишками-сестренками возятся. Есть даже интернет-мем: «Женщина – ребёнок, пока сама не родит дитя».
Это все, абсолютно все – неправда в моем случае.
Первая проблема, с которой я столкнулась: боязнь что-нибудь младенцу отломать. Димка при рождении был абсолютной курицей и весил три килограмма двести грамм.
Вторая проблема: все новорожденные выглядят как инопланетяне. Только к трем месяцам, когда наберется вес, маленькие дети становятся хорошенькими.
Это очень старые наблюдения. Ими я делюсь второй раз в жизни.
Впервые я сообщила это сестре Алика, притащившей из роддома нечто маленькое и рыжее.
Нужно быть не знаю каким эстетом, чтобы в новорожденном рассмотреть какую-то красоту.
Далее: младенец плачет.
Его вытащили насильно из теплого, уютного маленького мира в мир большой и непонятный. Говорить дитя не может. При любом неудобстве плачет. А в чем заключается его неудобство – догадайтесь сами. Тест на смекалку.
Недавно я специально искала статистику насчет младенческого плача. Большинство женщин может выдержать этот звук только двадцать минут.
В остальном все было как у всех. Начиная от младенческих поносов, когда мама скушала что-то не то, а младенец через молоко это «не то» выпил, и заканчивая недосыпами.
Я очень обижалась, что мама мне не помогает ни делом, ни советом. И даже вообще практически не заглядывает. Но у мамы были другие дела: бабку Нину разбил инсульт, она готовилась к нейрохирургической операции.
Мне этого не сказали, боялись, что у меня пропадет молоко.
Когда бабка Нина заболела, Димке было три дня. Мы еще лежали в роддоме.

27 ноября 2015 года

Две недели назад (с первого аванса) мы с Димкой ходили в пиццерию.
У него бакенбарды!
– Ты под Пушкина косишь?
Смеется.
У сына новый скачок в социальном развитии. Еще в двенадцать лет его страница в Контакте насчитывала около пятисот друзей. Особенно меня удивляло наличие друзей из Туркмении. Пятьсот друзей – это с ума сойти! Если каждый напишет в день одно сообщение, то сутки уйдут только на прочтение.
С той странички я была торжественно удалена, равно как и моя мама и тетки-дядьки (Паша и Маша), чтобы мы его секретов не рассекретили.
Теперь Димка понимает, что такое «своя стая». Та страница удалена. Создана новая, в которой всего двадцать друзей, в том числе члены семьи.
Скоро Димка начнет понимать, что на самом деле в жизни, кроме семьи, имеют значение только два-три человека.
Итак, сын в четырнадцать лет:
– в школе учат одной ерунде (согласна);
– мама, курить это отстой (согласна);
– «Король и шут» – это хорошая рок-группа, только соседи недовольны;
– чем занимаются филологи?
– а культурологи?
– а чем филологи отличаются от лингвистов?
– чаевые оставляешь, а родному сыну сто рублей жалко!
– по телевизору показывают ерунду (согласна);
– а бабушка эту ерунду целый день смотрит.
Или даже вот так:
– Мама, что ты слушаешь?
– Луи Армстронга.
– Хочу быть похожим на тебя.
Вот уж не нужно быть похожим на меня. Не дай Бог!

Инсульт

Вся моя семья, без исключений, испокон веков страдала и страдает сосудами.
Июль в Питере – единственный жаркий месяц в году, но и его хватило для того, чтобы случилось несчастье.
Самая огородная страда.
Солнцепек.
Мама тогда гостила у бабки Нины на даче. И бабка Нина наклонилась вниз головой, чтобы ей молодой морковочки насобирать. Молодая морковочка – самое главное в жизни питерских дачников.
И упала. И не встала больше.
Сто первый километр – не поселок и не деревня. Это садоводческий массив. «Скорая помощь» ехала туда больше пяти часов.
За это время у бабки Нины произошло обширное кровоизлияние в лобную долю.
Вопрос жизни и смерти – нейрохирургическая операция по клепированию сосудов.
Её сделали. Возможно, даже хорошо и никто не виноват.
Но бабка Нина сошла с ума и забыла последние двадцать лет жизни.

Её выписали, когда Димке было двадцать пять дней от роду – не ходячую, едва говорящую и ничего не помнящую.
Отчим с мамой привезли бабку на машине, подняли ко мне на этаж, дотащили до маленькой комнаты и уложили на кровать.
Отчим отвернулся и сказал:
– Вот теперь вам просто конец!
У нее была реабилитационная карта. Прогноз невролога – благоприятный. Прогноза психиатра не было.
Через полчаса после отъезда родителей я обнаружила, что это невозможное нечто, бывшее когда-то любящим, добрым и энергичным человеком, слезло с кровати и с перекошенным лицом по-пластунски ползет ко мне в кухню, приговаривая: «Сейчас я вас всех на место поставлю».
Бабка Нина была очень крупной женщиной, а я – хрупкой двадцатичетырехлетней девушкой. Поднять ее не удалось.
Шли часы. Но легче не становилось.
Пришел Алик с работы и отнес бабку Нину обратно на кровать.
Она пролежала там ровно пять минут и выползла снова.

Мы не спали эту ночь. Бабка Нина с перекошенным лицом ползала по квартире, мыча отвратительные ругательства. Алик поднимал ее снова и снова.
Мы тогда еще не знали, что наша жизнь будет полностью разрушена.

Психохронь

Неврологи дали правильный положительный прогноз. Через две недели, при соблюдении всех реабилитационных процедур, которые я ежедневно с ней проводила, бабка Нина пошла и у нее восстановилась речь.
Это казалось очень большим достижением. Но то, что она ходит, мы обнаружили, когда застали ее жующей сырое мясо из морозилки.
Состоялся примерно такой диалог:
– Отдай! Что ты делаешь?!
– Блокада на дворе, а у вас мясо в морозилке! Человеческое?
– Отдай мясо!
– Я Юльке отнесу!
– Я – Юлька!
– Врешь ты все! Юльке три года!
Вот так выяснилось, что Юльке три года, а я – старая посторонняя злодейка.
А на следующий день произошло событие еще ужаснее.
– Отдайте Юльку, звери! – закричала бабка Нина и схватила маленького Димку, спящего в кроватке.
Я ужасно боялась, что она стукнет дитя или бросит его об пол.
– Да это мальчик! – Бабка Нина перевернула младенца вниз головой. – А Юльку куда дели?

Ночью случались еще одна «радость».
– Я не могу спать, – сказал Алик, пока мы вслушивались в шаги на кухне. – Я боюсь за газ.

Мы – звери

В нашей квартире на Боровой никогда не было замков. Даже на входной двери стоял дореволюционный «Цербер», которым мы очень гордились (точнее, тем, что он у нас сохранился).
Но вскоре мы с Аликом поставили на входной двери несколько замков. Вызвано это было тем, что бабка Нина постоянно уходила из дома в неизвестном направлении. Причем, еще и раздетая до нижнего белья.
С какой-то странной изобретательностью она улучала момент, выскальзывала на лестницу и неслась куда глаза глядят.
Мне приходилось бросать ребенка и бежать за ней. Потом – долго уговаривать ее вернуться домой (я же не Алик и не могла притащить ее на руках).
Вскоре Алик врезал замок и на двери маленькой комнаты. Дело было в газе, Димке, туалете и в том, что я не справлялась.
С газом все происходило так: бабка Нина включала конфорку и шла искать спички, по дороге забывая, за чем шла.
Туалет она не понимала, потому что не помнила планировку квартиры.
За Димку просто было страшно.
Итак, Алик врезал замок в дубовую дверь маленькой комнаты, и мы, как тюремщики, поселили туда бабку Нину.
Она кричала и билась в дверь день и ночь. Спать было совершенно невозможно.
Тогда по ночам, мучимые недосыпами, мы брали коляску и шли на улицу – гулять с Димкой. В дождь, в мороз. В первый год Димкиной жизни он гулял преимущественно по ночам.
Мы втроем переехали жить на кухню. Через две межкомнатные стены ее крики и стенания звучали немного тише, но все равно однажды Алик уронил голову в большие ладони и произнес:
– Мы – звери...

Разрыв с матерью

Так, на грани истощения (и не скажешь «на грани безумия», потому что это было полное безумие) прошел год.
От квартиры к тому времени остались руины, как после бомбежки, с устойчивым запахом хлева.
Я повторюсь, что бабка Нина была очень крупной женщиной. Все двери болтались на одной петле. Стены были ободраны до кирпича, потому что она «делала ремонт», ибо «Юльку должны привезти из роддома».
Положительных сдвигов не было.
Наконец, мама пригласила эксперта-невролога для оценки перспектив.
Есть наука, которая изучает мимику и язык тела. Она считается псевдонаукой, как астрология. Но с тех пор я твердо знаю, что если человек говорит и крутит перед твоим лицом руками, то он просто лжет.
– Как вы понимаете, реабилитационная карта выполнена, положительный прогноз оправдался, – начал он издалека. Но закончил так: – Требуется очная консультация психиатра.
Мама была категорически против. У нее больше жизненный опыт, и она знала, чем это закончится.
Я пошла на разрыв отношений и вызвала участкового психиатра.
«Недобровольная госпитализация» – это были первые два слова, сказанные врачом, когда он увидел наше жалкое положение.
Приехала психиатрическая «скорая» с двумя санитарами. Все было очень вежливо. При виде двух лбов, бабка Нина притихла и даже как-то закокетничала.
– Два месяца можем спать, – обрадовался Алик.
Но я уже не могла спать.
Тогда никто не догадывался, что психиатр уже нужен и мне.
 Меня постоянно сотрясали жуткие, многочасовые истерики. Более жалкого создания трудно себе представить.
Жизнь широкой извилистой дорогой шла к окончательному краху.

А бабке Нине поставили деменцию. Это один из самых тяжелых психиатрических диагнозов. На той стадии, в которой находилась бабка Нина, возврата уже нет.
Это мне объяснила честная усталая женщина-врач.
Тогда я написала заявление на отправку бабки Нины в психоневрологический интернат.

03.12.2015 года

Благополучно пролетел очередной день рождения. Приезжал поздравлять сын.
Все мои дни рождения проходят нелепо. По крайней мере, я так считаю. Хочется чуда.
Если не кривить душой, то маленькие чудеса все-таки были. Например, Леля вспомнил, что у меня какой-никакой праздник, и поздравил первым. Но это больше похоже на чудеса дрессировки, потому что обычно он не помнит.
Мне подарили деньги, много денег. Я без проблем поеду в Зеленецк после новогодних каникул.

Интернет мне, к сожалению, нельзя. Социум нельзя. Любое переполнение эмоциями ведет к раскачке настроения, и появляются признаки надвигающегося приступа.
Но и жить, обложившись ватой, нельзя. Такая жизнь ничего не стоит.
Но, Господи, что я опять забыла в Интернете? Одна новостная лента Яндекса чего стоит: «Турция не отделается от нас помидорами». Я уже чувствую, что от нас никто просто так не отделается.
От телевизора я давно отказалась.
До субботы нужно выйти из дома. В субботу очередная смена.
Выйти в социум.

Вспомнилось, что примерно два года назад я позволила себе совершить асоциальный поступок. В книжном магазине.
Зашла просто так, посмотреть, не уценили ли собрание сочинений Цветаевой. Денег с собой не было. Их вообще тогда не было.
Весь магазин в камерах. Секция с канцтоварами охраняется. Раньше у нас на работе это называлось очень вычурно – «промышленное телевидение».
И стиральные резинки за три рубля охраняют, и простые карандаши.
И я тогда взяла самую дорогую чешскую чертежную резинку и спокойно сунула ее себе в карман.
Чувствовала себя совершенно безмятежно, как будто совершала возмездие. На выход сразу не пошла.
До сих пор стираю этой резинкой, когда рисую.

Сейчас чувствую себя примерно так же. Но нужно выйти в социум в эти выходные. Заработать денег.
Зря я это. Наваливается депрессивная фаза. Нельзя писать. Нужно колоть уколы и пытаться работать.

Психоневрологический интернат

В интернате у бабки Нины публика была пестрой. В основном, конечно, старики и старухи, но были и молодые. Как они туда попали, я не уточняла. Просто ни с кем не разговаривала.
Старухи любили конфеты, как дети. В каждый свой приезд я покупала большой пакет леденцов «Лимончики».
Вскоре весь этаж знал меня по имени.
– Юлька приехала! – кричали давно забытые всеми родственниками обитатели.
– Где Юлька? – кричала громче всех бабка Нина.
В интернате ее начали лечить. Результат это приносило только один: она не безобразничала.
– Моя внучка, – гордо поясняла она другим старухам. – Две внучки у меня: маленькая Юлька и большая Юлька.
Вот так выкрутился ее больной мозг.
Иногда, проваливаясь в очередную временную яму, она выдавала логически законченные истории своей жизни.
Хранилище памяти.
– С Юркой нужно заканчивать, – неожиданно сообщила бабка Нина, жуя привезенный мною бутерброд с колбасой. – Ничего путного не выйдет. Я – в Питере, он – в Киеве. Только время моё бабское протянет, а не женится. Пустой номер, я тебе говорю.

03.12.2015 года

Одна из моих любимых книг в подростковом возрасте – трилогия «Люди как боги» Снегова.
В те годы у меня была только третья часть, «Кольцо обратного времени».
Леля в Перестройку промышлял книготорговлей, и у него в Зеленецке собрано много ценных и редких изданий, которые постепенно перекочевывают на мои стеллажи.
В сентябрьский заезд мне удалось выклянчить у него всю трилогию.
Я вам скажу, что «Звездные войны» – это детский лепет, по сравнению с одним из столпов отечественной научной фантастики, Снеговым.
Кульминацией «Кольца обратного времени» является следующее событие: весь экипаж звездной армады заболел раком времени. Причем, у всех путешественников память провалилась в прошлое, а у одной женщины – в будущее. И она увидела свою смерть.
Врачи запретили мне писать эти мемуары. Рак времени.
Но я, как какая-то несчастная птица, годами кружу над разоренным гнездом...

Димка не говорит

Димка не говорил до трех лет. Практически ничего, даже «мама». Но прекрасно меня понимал. И я его прекрасно понимала.
– Как будто не хочет говорить, – разводили руками логопеды.

А в народе у нас все просто:
– вся семья – дураки;
– Нинка-то видели, как свихнулась!
– а теперь ребенок – глухонемой.

– Не хочет говорить, – разводил руками очередной логопед. – Слух есть, органы речи не затронуты.
Он ходил по квартире, как маленький черный цыпленок, нормально ел, собирал кубики и правильно тыкал пальцем в картинку с мишкой при слове «мишка». Но на этом все.

Ольга

Мои истерики и хронический недосып приняли новый оборот. Теперь я любила забираться на диван с ногами и «зависать». Полная апатия. Часами.
– О чем ты думаешь? – спрашивал в такие часы Алик.
Тогда в доме появилась Ольга – одна из моих подруг, о которой я уже немного рассказывала, что она домовитая.
Ольга помогала по дому.
Но однажды случилось вот что.
Алик пошел гулять с Димкой, и пора уже было им возвращаться.
Я курила на лестничной площадке второго этажа, как вдруг хлопнула дверь парадной и послышались знакомые беспомощные горловые звуки сына.
– Мы ничего маме не скажем, – ласково приговаривал Алик. – Мы же не скажем маме, что ходим к тете Оле? Не скажем. Это наш секрет.

Манифестация

Но и это был еще не совсем конец.
Конец наступил шестого июля 2005 года. Я хорошо это помню, потому что тогда был юбилей Пушкина.
– А кого сегодня нет дома? – вдруг спросил веселый голос ведущей «Русского радио».
– Алика, – машинально ответила я и с удивлением подняла голову.
Со мной разговаривало радио.

Манифестация – так в психиатрии называют начало психического заболевания.
Со дня, когда случился инсульт у бабки Нины, до моей собственной госпитализации прошло четыре года.
Если бы можно было отмотать время вспять и показать меня психологу еще на стадии истерик, сейчас я была бы здорова.

Впервые за долгое время я позвонила маме:
– Мама, меня транслируют по радио. Они меня видят. Кажется, у нас в доме камеры...

Все плакали. Плакал даже толстокожий отчим. Съехалась вся семья. Пашка с Машкой еще ничего не понимали.
Меня очень долго не могли госпитализировать. Скрывали. Потому что позор.

Пятьдесят шагов на шесть

Наконец, я попала в маленькую частную клинику, где лечение проводили анонимно.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Возвращаешься в палату. Только приляжешь – ноги сами встают.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Тогда я не понимала, что меня лечат одним из самых тяжелых препаратов первого поколения – галоперидолом, который вызывает повышенную двигательную активность.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Два месяца.

01 декабря 2015 года

Сейчас очень много написано про плохие условия в психиатрических больницах.
Но это не главное. Я лежала в хороших санитарных условиях.
Самое страшное – невозможность куда-либо деться, отсутствие собственного выбора.
Как сельскохозяйственное животное, которое ведут на убой. Его кормили из соски, растили, пасли – воспитывали. У животных формируется условный рефлекс по отношению к человеку, который его кормит. И оно доверчиво идет на смерть. Туда, где нет выбора.
Психиатрическая больница – это маленькая социальная смерть. Тебя кормят, за тобой ухаживают. Но ты не можешь выйти за пределы отведенного тебе «пастбища» – пятьдесят шагов на шесть. Не можешь принимать решения за себя. Этакий двадцатисемилетний младенец, которого принудительно держат в кроватке.
Или даже не в кроватке. В тюрьме. За то, что ты ничего не совершал. За то, что ты заболел.
Некуда деться: на дверях решетки, на посту санитар, окна заперты.
И это «некуда деться» создает ощущение, что тебя привели на убой.
Проходит день рождения сына. Ему четыре года, но ты не можешь его поздравить. Тебя для него нет. Сейчас… а может, насовсем.
 
Диагноз

Выписка. Я и мама сидим в кабинете заместителя начальника клиники.
– Какой у меня диагноз? – спрашиваю я.
Мне надо знать точно. Возможно, у меня деменция, тогда пора приводить дела в порядок.
– Мы не можем пока определить, какой у вас диагноз. – Врач крутит руками у меня перед лицом – впрочем, как обычно.
– Мне нужно знать, какой у меня диагноз! – Я повышаю голос.
– Мы не знаем, – сдается врач. – То ли шизофрения, то ли маниакально-депрессивный психоз.

03.12.2015 года

Ну что ж, кульминация завершена. Долго я ее откладывала. Долго-долго. Боялась боли. Но оказалось, все не так страшно, если не писать в подробностях.
Теперь расскажу, как я из этого выбралась.
Диагноз мой так и не уточнили. Но уже с высоты одиннадцатилетнего опыта болезни и кое-какого приобретенного образования (оставим это наперед), я точно могу сказать: маниакально-депрессивный психоз (по новой классификации – биполярное аффективное расстройство) с выраженными маниакальными (радостными) и депрессивными (безрадостными) фазами.

С большим сарказмом вынуждена констатировать, что маниакально-депрессивный психоз – очень модная болезнь в творческой среде. Потому что ею болел, скажем, Гоголь. И бесполезно объяснять литератору-ипохондрику, что депрессивная фаза – это не когда ты сидишь в бассейне и, попивая коньяк, разъясняешь девочкам о психиатрическом происхождении своего таланта. Это когда твой мозг намертво приковал тебя к кровати и ты не можешь встать, даже чтобы поесть, и только природная брезгливость заставляет тебя доползти до туалета.

Я выгоняю Алика

Некоторые обстоятельства я сейчас пропускаю, потому что очень тяжело писать.
Когда я приехала, дома был полный порядок. Везде чувствовалась женская рука, и даже были вставлены новые металлопластиковые окна. Ребенок был ухожен и уже отвык от матери.
Оставалась только одна проблема: это до сих пор был мой дом. То есть проблема была только в моем присутствии.
Констатацию этого факта я встретила затяжной истерикой, как будто меня и не лечили.
А потом села на сломанный диван в кухне и «зависла».
– О чем ты думаешь? – разъярился Алик.
Я ничего не объясняла, просто смотрела в одну точку.
Алик вызверился и своими руками-молотами схватил меня за предплечье так, что выступили синяки. Я обозвала его и замахнулась рукой для пощечины, но получила пощечину сама, да такую, что меня свалило с ног.
– Я вызову полицию! – заливаясь слезами, пригрозила я.
– Ты теперь шизофреничка! – Алик возбужденно заходил по квартире.
Полицию я все-таки вызвала.
– Она все врет! Она сумасшедшая! – кричал Алик, когда его забирали в машину.
В его новое мировоззрение не укладывалось, что зареванная шизофреничка не подлежит насилию, какой бы сумасшедшей она ни была.
Он вернулся тем же вечером. Но я не открыла входную дверь с так заботливо врезанными еще во времена бабки Нины четырьмя замками.
Алик ушел и вернулся только через несколько месяцев. За вещами.
Еще через год мы развелись, и он женился на Ольге.

Черные годы

Я больше не могла работать на железной дороге, потому что не проходила психиатра на медкомиссии.
И вдруг, через маминых знакомых, меня удалось устроить по специальности.
Это было ужасно, и одновременно – удача.
Тогда я проходила лечение антипсихотиками и еще не знала, что мне придется лечиться всю жизнь.
С непривычки на таких тяжелых лекарствах мне едва удавалось переставлять ноги. Но откуда-то взялась железная дисциплина эти ноги переставлять. Я так и ходила, с усилием переставляя ноги.
Димку я устроила в логопедический детский сад, и вскоре он заговорил.
Детский сад, может, и наносит какие-то психологические травмы в нежном возрасте, как первый выход ребенка в социум, но это настоящая палочка-выручалочка.
Совершенно невозможно было что-то сделать с истериками. Я могла часами тихо плакать на работе, отвернувшись к своему компьютеру.
И тогда я нашла Сергея.

Психотерапевт

В 2006 году в нашей стране не существовало психотерапевтов для людей с психиатрическим диагнозом. Психотерапевты лечат неврозы, а не психозы.
Вообще для того, чтобы работать с людьми, имевшими психиатрический опыт, нужна специальная лицензия.
В то время, когда во всем цивилизованном мире применялась когнитивная психотерапия, у нас не было ничего. Все врачи от меня отказывались, стоило только заикнуться о психиатрическом опыте.
Я нашла врача в интернете. Он тоже отказывался. К тому же он находился в Москве, а я в Питере. То есть занятия можно было проводить только по скайпу, а это считается недопустимым.
Сергей пошел на такую ответственность (или безответственность) с большим трудом.
Методик не было. Мы пробовали одну за другой. Сергей, как и я, перфекционист: он ожидал больших улучшений, но они не наступали.
Они появлялись помаленьку и медленно, в час по чайной ложке. Только от того, что нашелся человек, которому я могла рассказать о своей болезни и он от меня не отвернулся.
Ведь никто из сердечников не стесняется сказать о своей болезни. Никто из диабетиков. Никто из эпилептиков.
Быть психбольным – клеймо.
Наконец, Сергей откопал методику арт-терапии психотиков. Мы стали писать сначала маленькие, неумелые рассказы, потом я начала этот текст.
Это было тяжело. Я занималась с Сергеем два года, три раза в неделю, с домашними заданиями.
К концу первого года прекратились истерики.
По окончании второго года я отремонтировала разбитую бабкой Ниной квартиру. Не без денежных вливаний других членов семьи, конечно.
У меня появились выходные, потому что мы с мамой стали ездить в интернат к бабке Нине по очереди.
Димка начал читать.

Форум

Однажды в интернете я наткнулась на форум психологической помощи людям с психиатрическим опытом и поняла, что я не одна.
Нас тысячи, просто сотни тысяч.
– Они такие, как я, или нет? – задалась я вопросом.
Зарегистрировалась на форуме и открыла тему с логическими загадками.
Дежурный модератор, встречающий новичков, с удовольствием их отгадывал.
Да так быстро – гораздо быстрее меня.
Тогда я еще не знала, что буду звать его Лелей.

Лабиринт закончился

Тем же летом меня на работе наконец-то отпустили в отпуск.
Город стремительно пустел, питерцы разъезжались отдыхать. Я смотрела на бледного Димку и вспоминала, как в детстве меня возили на юг.
Заказать путевку в Анапу оказалось очень просто.

И вот мы в купейном вагоне. Сын никогда не ездил в поезде дальнего следования, только в электричках, когда я возила его гулять в Павловск.
– Здесь и туалет есть? – наконец спрашивает он.
Мы идем в туалет, где он с удовольствием три раза спускает воду.
Я вспоминаю, что поступала так же в его возрасте, и понимаю, что Лабиринт закончился и жизнь пошла по кольцу.
За окном мелькает российская глубинка.
«Что я еще могу в этой жизни?» – думаю я. – «Наверное, могу стать еще кем-то: юристом, экономистом, арт-терапевтом…»
Я мечтаю.

Заключение

Осталась одна незаконченная сюжетная линия.
Я забыла рассказать про котенка, который жил у меня в начале этой работы. Про рыжего Пичку.
Пичка умер. Это был кот, воспитанный мною, поэтому он героически погиб в схватке с собаками. Бедный, глупый, любимый кот.


Благодарности

Благодарю Артура Петрушина, Инну Пчельникову, Елену Богданову и Анжелу Ярошевскую за поддержку моей работы.
И Лелю, конечно. Он поддерживал, как умел.




© Copyright: Юлия Хименес