Получать новости по email

Творческая лаборатория


Двухрублёвый романс


Посвящается Яне Ужеговой

Я не могу вас видеть. Сейчас мои глаза закрыты. Вы можете меня потрогать, а я вас – нет. У меня нет рук и ног. Потому, что я монетка в два рубля и лежу в кармане. Я здесь давно, и как появилась на свет – не знаю. Хлоп – и я уже здесь, в вашем мире. Таких, как я, там было много. Там были горячие печи и тяжёлые прессы. Наверное, от удара одного из них я и появилась. Я лежала в разных обёртках, они становились всё меньше и меньше. А потом чьи-то руки разорвали пакет, и я увидела свет. Это был магазин. Очень большой магазин. Так мне рассказали подруги – монетка в один рубль и ее соседка, монетка в пять рублей.
Много дней меня хватали разные руки. Я всех помню только по рукам. Одни были сухие и шершавые, другие – влажные и мягкие. Суета этого мира меня пугает. Я не знаю, для чего я здесь, но чувствую, что для чего-то я нужна. Раньше мне были слышны разные голоса, это были голоса тех, кто меня брал или отдавал. Но вот уже два месяца я слышу только один голос.
Это голос очень пожилого человека. Он старик. Иногда к нему приходит внук. Раз в месяц, в один и тот же день. В этот день старику приносят пенсию. Старик сидит и ждёт.
За долгие месяцы лежания я научилась чувствовать. Что мне ещё остаётся? Я знаю – старику страшно. Он боится, что однажды пенсии не будет, и внук не придёт. И тогда он останется совсем один. Его вынесут из дома и положат в тёмно-синюю машину с нарисованными венками по бокам. Но внук не сядет в неё.
Я слышу, как старик говорит: «Да, нужно сходить в город, посмотреть, кто там живёт».
Но губы его не шевелятся, и я понимаю – это его мысли. Он сидит в кресле, закрыв глаза. А в голове его мчится поезд.
Старик едет в Санкт-Петербург. Он там родился, там лежат его отец и мать. Поезд прибывает на станцию Лазо.
Он сидит с приятелем на перроне и весело болтает ногами, покуривая только что купленные сигареты.
Скоро полдень. Солнце стоит высоко, окрашивая мир в яркие краски.
– Что это за станция? – спрашивает вихрастый черноволосый паренёк, стряхивая пепел прямо на шпалы под ногами.
– Лазо, – коротко отвечает старик.
Обернувшись, он смотрит на оранжевое здание вокзала с красной крышей.
– Смотри, здорово, правда? – паренёк тыкает сигаретой вдаль.
Щурясь от солнечных бликов, старик смотрит на зелёные деревья. В тени их ветвистых крон в большом посёлке живут люди.
Он видит змеящуюся далёкую реку с мостом, серый домик с красной надписью «Аптека». Пылит по дороге мимо старого здания сельсовета крытый фургон. Девушки, идущие рядом, весело смеются, отвернувшись от пыльного облачка. Водитель машет им рукой на прощание.
Старик не знает этих людей. Сколько их, в разных городах и сёлах! Они живут своей жизнью, думая свои думы, о которых он никогда не узнает, пряча слёзы, которых он никогда не увидит. Одинокие, замученные унылым бытом продавщицы в забытых богом городках, охотники в лесных избушках, бомжи в сырых подвалах, рабочие в оранжевых куртках, машущие молотками на архангельских полустанках. Они проходят мимо, проходит и его жизнь, в такой же безвестности. И он исчезнет в глубине веков, в пыли забытых дорог и утерянных метрик.
– А ведь ты скоро умрёшь, – вдруг говорит чернявый парень. – Ты же старенький.
Старик вздрагивает от неожиданности.
– Типун тебе на язык! Поживу ещё, я ещё не всё увидел.
– Откуда ты знаешь? – хохочет паренёк.
– Дурак ты. – Старик зло сплёвывает на рельсы. – Я ещё тебя переживу и буду счастлив. У меня есть счастливая монета.
Старик достаёт меня из кармана. Молодой, прищурившись, внимательно разглядывает руку.
– Обычная двухрублёвка, – разочарованно говорит он.
Старик не отвечает, рассеянно глядя на изрезанный морщинами дорог посёлок, лежащий в зелёных ладонях равнин. Его рука сжимается в кулак.
– Прогулялся бы ты. – Парень лезет в карман и вытаскивает пачку сигарет.
– Да, нужно сходить в город, посмотреть, кто там живёт, – отвечает старик.
Он аккуратно засовывает меня обратно в карман и входит в здание вокзала. Взяв бутылку прохладного пива, с наслаждением делает пару глотков и садится на скамейку.
Наверное, это и есть то, для чего я нужна. Пока я в кармане, старик будет рад каждому дню. Его шершавые пальцы гладят меня. Допив пиво, он встаёт и выходит наружу.
Я слышу гудок, поезд трогается. Ещё один город, ещё один год тает в дымке.
Мелькают столбы. Меня щекочут мурашки от тока, гудящего в проводах. Меня греет тепло городов, встречающих старика. Остаётся не так уж много до цели. Пути перекрещиваются, вбок уходят составы с цистернами. Станция Бологое. Здесь отцепляют электровоз, заступает последняя бригада.
Старик сидит на скамейке вокзала вместе с пожилым мужчиной.
– Это Бологое? – спрашивает тот.
– Да, – отвечает старик.
– Отлично! – собеседник оживляется. – Ты здесь был когда-нибудь?
Старик встаёт со скамейки и подходит к загаженному мухами окну. Солнце тускнеет, поднимается ветер.
– Нет, не был, – отвечает старик. – Только проездом.
– Противный, должно быть, городишко, – подумав, отвечает пожилой мужчина. – Одни составы, вагоны, цистерны. Нефтебаза, а не город. А ведь здесь живут.
– Наверное, нужно сходить в город и посмотреть, кто там живёт, – не глядя на него, бубнит старик.
Ответа нет. В душном, пыльном воздухе жужжат мухи. Прислонившись лбом к стеклу, он смотрит на станцию. Пути со стоящими на них цистернами заволакивает сизой дымкой. Мгла пожирает солнце, по платформе кружатся в мёртвом хороводе листья. Людской гул за спиной затихает. Стоит гробовая тишина, слышно только, как плачет маленький ребёнок. Внезапно раздаётся стон десятков кресел, разом освобождённых от тел. Старик оборачивается. Люди стоят и молча смотрят на него. Он вглядывается в их застывшие фигуры. Ему кажется, что лица людей безучастны, глаза пусты. Ноги старика наливаются свинцом от безотчётного страха. Толпа, глухо вскрикнув, устремляется к выходу.
Ему жутко в гулкой, звенящей тишине пустого вокзала, и он выбегает вместе со всеми на перрон. Старик смотрит на людей, и сердце его останавливается. Он видит, что красок больше нет, есть только серый цвет. Все люди бесцветны, их одежды блёклы как туман, тела бескровны и безвольно ложатся на волны колючего, пронизывающего насквозь ветра.
Ребёнок, споткнувшись, падает на платформу. Мать поднимает его и вытирает малышу разбитые губы. Её глаза наполняются болью: крови на платке нет.
Старик поднимает голову вверх. Солнце совсем исчезло, есть только серая мгла. Старик с трудом останавливается, пытаясь победить ветер, и глядит вдаль. На другом конце перрона толпятся люди в разноцветных одеждах, над ними ярко светит солнце.
– Нет! – Старик вздрагивает от крика. Это за его спиной хрипло кричит какая-то женщина. – Нет! Солнце, зачем ты им светишь? Зачем ты их обманываешь?
Она в страхе протягивает бледную, как мел, руку, туда, к пёстрой толпе.
И вдруг старик понимает, что солнце не обманывает. Просто оно больше не нужно ни ему, ни этой женщине.
Тогда он суёт руку в карман и достаёт меня из моего жилища. Я не принесла ему счастья, не сохранила его жизнь.
Жалобно зарыдав, он в отчаянии бросает монету в воздух.
Я влетаю в окно проходящего мимо поезда и падаю на пол. Какой-то коротко стриженый мужчина озадаченно смотрит на меня, нагнувшись, поднимает и кладёт в карман брюк. Он не понимает, откуда прилетела монета. Высунувшись в окно, он смотрит на залитую солнцем платформу, медленно проплывающую мимо. На плавящемся от полуденного зноя асфальте никого нет. Платформа пуста.
 Поезд мчит меня на юг. В маленьком степном посёлке, высохшем от знойных ветров, мужчина сходит на засыпанную горячим песком платформу. Вся его жизнь проходит в больших городах, вдали от этих мест. Он живёт, как умеет, он не думает о том, что будет завтра, и не помнит о том, что было вчера. Очень давно он был кем-то, сейчас он никто, человек без прошлого.
Когда трава была зелёной, а солнце светило ярче, его звали сыном и внуком. Шли годы, и вот он давно не сын и теперь уже не внук. Всю жизнь он пытается обмануть судьбу. Так и сейчас: он приехал сюда в надежде обрести покой. В больших городах его жизнь была похожа на зебру. Чёрные полосы жизни на дне сменялись белым светом огней в дорогих номерах. Но он заигрался с судьбой, и деньги в его сумке принадлежат не ему.
Огни большого города указывают путь тем, кто устремился вслед за мужчиной. Они уже близко, но он не думает об этом. Он хочет сыграть в рулетку ещё раз. В этом тихом, забытом всеми посёлке, прошла его юность. Здесь опасно, очень опасно, но он хочет увидеть ту, которая когда-то была ему дорога, услышать её голос и заглянуть в её голубые глаза.
– Где Лесная улица? – спрашивает он женщину в белом платке. Она машет рукой.
Мужчина прикладывает ладонь ко лбу, и, щурясь от яркого солнца, смотрит вдаль. Шумит осока у небольшого пруда, белый ковыль колышется на ветру. Гудит, обгоняя мужчину, грузовик. Между серых холмов бежит дорога, которую сжал в своих объятиях посёлок.
«Она меня ждёт», – думает мужчина. Накинув пиджак на руку, он идёт по дороге туда, куда показала женщина.
«Ти-ти-ти»
Это пустельга кричит высоко в небе. Мужчина поднимает голову и улыбается. Глупая птица, она хочет его предупредить, но он идёт к цели. Всё или ничего.
Лесная улица, дом, который он видел во снах. Там сидит она. Сидит и ждёт. Выкинув потухшую сигарету, мужчина заходит внутрь. Сильный удар валит его с ног.
Идут минуты, шумит листва. Когда дыхание ветра наполняется прохладой, мужчина с трудом поднимает голову. Он привязан к стулу, рядом стоит высокий человек в белой рубашке и золотых часах.
– Ты же знал, что сюда нельзя, и всё равно пришёл. – Высокий смотрит на часы.
Мужчина на стуле молчит, его веки прикрыты, порванная рубашка окрасилась в алый цвет. Высокий подходит к нему и, схватив мужчину за волосы, смотрит ему в глаза.
– Вот всегда ты так, сколько тебя знаю. Пан или пропал. У тебя была сумка, ты мог уехать, но припёрся сюда. А я тебя ждал.
Мужчина на стуле пытается разлепить спёкшиеся от крови губы. Он хочет сказать, что шёл к ней. Но тщетно: он потерял голос.
– Ну, хорошо. – Высокий отходит к окну. Облака в синеющем небе окрашены в кровавый цвет заката. Солнце садится, его равнодушные лучи скользят по часам высокого человека, отбрасывая блики на потолок. Что-то вспомнив, высокий подходит к стулу.
– Так и быть. Я дам тебе шанс. – Он раскрывает ладонь. На ладони лежу я.
– Это было у тебя в кармане. Давай решим всё в твоём стиле: если выпадет орёл, я нажму курок, если решка – перережу верёвки, и ты исчезнешь с глаз долой, навсегда.
Я в ужасе, я хочу закричать, что так нельзя. Неправильно, когда жизнь зависит от знаков на моей поверхности. Но я могу только думать, моего крика не услышит никто.
Высокий кидает монету. Я падаю на деревянный, некрашеный пол. Орёл.
Тот, кто меня кидал, молча достаёт из-за пояса пистолет, наворачивает глушитель и приставляет мужчине ствол к виску. Я чувствую липкий страх, я слышу мысли.
«Она меня ждёт», – думает мужчина, закрывая глаза.
Раздаётся сухой, громкий щелчок. Звук выстрела гонит солнце прочь. Оно падает за Млечный путь, мир погружается во мрак.
Я беззвучно плачу от бессилия. Я не хочу быть здесь для этого, я нужна для другого. Я могла сохранить мужчине жизнь, но не сохранила.
Дорога убегает вдаль. Темнеет. Уже поздно, и во всех домах глухо гудят голоса. Люди ужинают и готовятся ко сну. Но в том доме ничего не слышно. На светлом диване, укрывшись пледом, лежит молодая женщина. Шелестит листва, но женщина не слышит шума. Все окна плотно закрыты. Я вижу, как перед одним из них стоит тёмная фигура. Это мужчина со спёкшимися от крови губами и разорванной рубашкой. Он колотит в окно разбитыми кулаками, на его сером лице застыл ужас. Поняв, что ему не разбудить ту, которая была ему дорога, он прижимается к прохладному стеклу и печально смотрит внутрь. По его щекам текут слёзы. Белых полос больше нет, осталась одна чёрная.
Вздрогнув от какого-то звука, женщина открывает глаза. Торопливо сбросив плед, она босиком бежит по деревянному, некрашеному полу и выбегает на улицу. Вдалеке мигает красными огоньками какая-то машина. Последний раз мигнув, огни гаснут за поворотом.
Постояв немного на пороге, женщина заходит в дом.
Пылит дорога под колёсами джипа, уплывают за горизонт километры. Высокий неподвижно сидит на заднем сидении.
А в его кармане лежу я. Зачем он взял меня с собой, я не знаю. Неожиданно его грубые пальцы хватают меня, и я вновь вижу свет. Город Тула. Здесь высокий выходит из машины и идёт вдоль улиц и домов, воровато оглядываясь. В его зажатом кулаке – монета. Впереди здание вокзала, там у высокого встреча с такими же, как он. Они о чём-то сосредоточенно спорят. Время идёт, им нужно идти дальше. Высокий, на секунду задумавшись, раскрывает ладонь.
Я проскальзываю у него между пальцев и со звоном падаю на асфальт. Убийца растворяется в гулком чреве вокзала. Я остаюсь одна. Но ненадолго: какая-то девочка в красном платьице замечает яркий блик на асфальте. Подойдя, она осторожно поднимает меня и кладёт в маленький кармашек.
– Света! – кричит кто-то.
Это мать девочки.
– Света, бегом сюда, поезд сейчас уйдёт!
Девочка в страхе подбегает к вагону. Поезд трогается.
Опять плывут, покачиваясь на волнах, километры. Воздух становится теплее и суше. Мама везёт девочку на юг. Там тепло и солёный воздух моря. Тяжёлый, отравленный цивилизацией мегаполис смертельно опасен для девочки. Она тяжело больна. Я узнаю об этом не сразу. Мама показывает девочке книжку. В ней рисунок-загадка. Её никак не отгадать, мама улыбается, и девочка с радостным смехом бросается к ней, обнимает за шею… и тут малышку душит тяжёлый, мучительный кашель.
– Не надо так смеяться, – тихо говорит мама и смотрит на девочку.
Как это странно слышать – ребёнок, которому не надо смеяться! Мама выходит в коридор. Её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. К ней подходит соседка по купе, и в их разговоре я слышу длинное, трудное слово – муковисцидоз. Я не знаю, что это такое. Наверное, это тоже какие-то знаки на поверхности, и они говорят о том, жить или умереть.
Женщина что-то осторожно спрашивает, но мать девочки молчит. Говорить – значит вспоминать. Это всё равно, что собирать разбитое зеркало. Осколки режут в кровь руки, изображение ломается, а сам неуловимо меняешься в кривых кусочках судьбы.
Поезд прибывает в пункт назначения. Мать выходит из вагона, крепко держа девочку за руку. Быстрым шагом они уходят прочь. Здание вокзала скрывается за углом, вагоны растворяются в утренней дымке. Мама облегчённо вздыхает. Ей кажется, что там, за углом остался и тот страшный знак, название которого мне не запомнить.
Мама и девочка стоят на горе. Внизу плещется синее, теплое море. Они стоят высоко, и солёные брызги до них не долетают. Внизу виднеются серые домики, волны накатываются на утёсы, где-то кричат чайки. Вдалеке медленно проплывает большой белый корабль. Но девочка его не видит. Они уже дома, пора делать ингаляцию.
– Вот молодец, – говорит мама. – Теперь вдохни глубоко носом десять раз. А потом десять раз ртом. Сама будешь считать?
– Да. – Девочка старательно дышит.
Мама выходит в другую комнату и садится на стул. Ей хочется поговорить с кем-нибудь о чём-то важном и нужном, и в то же время не хочется никого видеть и слышать. Она растерянно раскачивается на стуле, обхватив голову руками. По её щеке катится слеза. Девочка бежит из другой комнаты:
– Мама, мама, ты что? Я с тобой.
Девочка дёргает маму за рукав и прижимается к ней худеньким тельцем.
– Я знаю. – Мама закрывает дрожащей рукой глаза.
Солнце садится за горы, внизу, в посёлке, зажигаются десятки разноцветных огней. Слышно, как плещется тёмное море, стрекочут цикады. Играет тихая музыка в кафе выше по дороге, смеются парочки, подставляя счастливые лица прохладному ночному ветру. И только в маленьком домике всё тихо. Стоят, молча обнявшись, две жизни.
Наступает утро. Девочка медленно спускается по тропинке к маленькому ручью, затерявшемуся в роще ветвистых, высоких деревьев. Остановившись на старом деревянном мостике, она смотрит вниз. Её жизнь только начинается, но она уже старше мамы. Она чувствует, что мамой что-то не так. Девочка не хочет, чтобы мама её жалела, она хочет, как все. Играть, веселиться, бегать и дружить. Она вспоминает знакомого мальчика. Его родители тоже рассказывали о странном длинном слове. Мальчика больше нет, но девочка не знает об этом.
Она вспоминает, как они идут к старому, заброшенному дому, который стоит у заросшего тиной пруда. Мальчик останавливается, тяжело дыша. Он поднимает руку – на ладони блестит монетка.
И сейчас, у ручья, девочка знает, что делать.
– Мама, смотри! – радостно хохоча, она достаёт меня из кармашка и протягивает женщине.
– Не надо так смеяться, – устало говорит мать.
Девочка умолкает. Держа монету в вытянутой руке, она выжидательно смотрит.
Мама вглядывается в спокойную гладь ручейка и видит отражение двух серых призрачных силуэтов, похожих на мираж. Течение засасывает их вглубь, тянет прочь от света, от жизни. Нужно разбить это зеркало, иначе оно проглотит их целиком.
И тогда, прикрыв опухшие от бессонной ночи веки, женщина кивает головой.
Девочка, размахнувшись, бросает меня в ручей. На дне прохладно и тихо. Когда круги на поверхности убегают в стороны, я вижу сквозь толщу воды удаляющиеся разноцветные фигурки. Я слышу их мысли, и мне наконец-то спокойно. Больше ни одна рука не схватит меня, я больше никому не принадлежу. Но я улыбаюсь. Два раза меня кидали из-за чего-то ужасного, но только теперь моя жизнь обрела смысл.
Тонкие серебряные нити моих надежд тянутся к той, что старше матери. Я знаю: осколкам исковерканной судьбы их не порвать. Придёт время – и я вновь увижу её.
Ведь пока монетка здесь – девочка будет возвращаться.

Михаил Бакланов