Получать новости по email

Творческая лаборатория


Нет никаких нас


«Семнадцатое июня. Обычное утро. Прохладно и ветрено, несмотря на лето. Скукотища ужасная: вчера сломался телевизор, обещали починить только завтра. Прибыла новая партия заключённых. Ничего интересного. Писать больше не о чем».
Начальник тюрьмы откинулся в кресле. Его осоловелый взгляд упал на унылый пейзаж за окном. Тучи постепенно рассеивались, кое-где виднелись куски голубого неба. По двору ленивой трусцой бежала большая лохматая дворняга. С её длинного поджатого хвоста падали тяжёлые капли.
Начальник вытянул перед собой руку. После вчерашнего она слегка дрожала.
В дверь громко постучали. Он выпрямился и скорее почувствовал, нежели увидел, как в комнату вошёл помощник.
– Да-да, сейчас, – произнёс человек в кресле, моргая.
Громко вздохнув, он помусолил кончик авторучки «Эрих Краузе», хотя это было лишено смысла. Секунду подумав, склонился над маленькой тетрадкой и крупным размашистым почерком дописал:
«Нужно позвать ещё и плотника. В моём кабинете стул для посетителей совсем расклеился».

 Поздний вечер вступил в свои права. Было душно как в могиле, и, наконец, на исходе дня затаившееся безмолвие спугнула короткая гроза. Виктор сидел на кухне и пил кофе перед сном. Медицина не одобрила бы, но ему было всё равно. Когда некого будить, зачем рано ложиться? Впервые за долгие годы он был предоставлен самому себе. За полуоткрытым окном тихо накрапывал затихающий дождь, было прохладно. В комнате бубнил телевизор, рассказывая о бирже и курсе доллара. На кухне, противно жужжа, кружилась большая синяя муха, время от времени садившаяся то на усыпанный крошками стол, то на дверцу кухонного шкафа. Наконец, успокоившись на краешке стола, она принялась суетливо потирать свои мохнатые лапки. «Вот ведь странно, почему она не падает, хотя висит вниз головой?» – подумал Виктор, рассеянно наблюдая за ней. Муха и он, больше никого. Он перебирал в памяти всё то, что предшествовало этому вечеру, обрывки мыслей и образов. Детство почти не запомнилось, как старая головоломка, которую уже не собрать воедино. Там был убогий, старый кирпичный дом с обшарпанными стенами и обвалившейся штукатуркой. Он врос покрытыми мхом корнями в земную твердь, умирая и погружаясь с каждым годом всё глубже и глубже. Когда Виктор, спустя четыре года после первого в своей жизни вдоха, смог дотянуться на цыпочках до подоконника, оказалось, что окно наполовину ушло в землю. Мир с той стороны стекла его разочаровал. Кроме мельтешащих незнакомых ног, он ничего не увидел. Почему он вспомнил об этом? Возможно, его грела мысль о том, что он сам хоть чего-то добился в жизни и теперь его окна были высоко над землёй. Странно, но в памяти из полумрака однообразных серых дней, проведенных в полуподвале того старого дома, почти ничего не удержалось, кроме пьяных соседей и тех ног, шагавших по асфальту и стучавших каблуками. Даже игрушек Виктор не помнил, разве что одну – крошечную модельку трактора. Зимой, когда он лежал больной, завернувшись в одеяло, отец, загадочно улыбаясь, принёс откуда-то эту странную игрушку, и Виктор весь следующий день возил её по полу. А отец сидел рядом и улыбался своей добродушной улыбкой.
– Смотри, какой красивый. Это полная модель трактора «Беларусь».
– Давай маме покажем.
– Я думаю, не стоит беспокоить маму.
– Ну, пап...
– Хорошо, только немедленно ешь кашу, а то мама рассердится.
Он очень испугался и вылизал всю тарелку до зеркального блеска.
Потом в его жизни были ещё десятки игрушек, чудных, изысканных, восхитительных, но та, первая, врезалась ему в память навсегда.
Через пять лет они переехали на новую квартиру, а трактор остался лежать в глуши старого дома, в тёмном пыльном коридоре, заваленный ворохом старых газет и журналов по садоводству.
По крышам барабанил дождь, улицы заметало золотом и снегом. И вот школьные годы растворились в зыбкой дымке детства. Ещё две тысячи дней – и бестолковая и однообразная работа, о которой он не хотел говорить ни с кем, поглотила всё остальное. На излёте молодости, скопив немного денег, он начал своё крошечное дело. Денег больше не стало, но, по крайней мере, он был предоставлен сам себе и никакой краснорожий начальник не кричал у него над ухом о том, что он тупица и болван.
Виктор сжал кулаки. «Мы живём бедно, зато честно». Так говорила его мать за восемнадцать лет до смерти.
– А разве честность поможет, когда будет трудно? – спросил он.
– Да.
– А если рядом будут только плохие люди?
Она задумалась, а потом улыбнулась:
– Хороших людей больше.
А потом она умерла, через год после отца. Говорить это больше было некому.
День рассыпался на тысячи ночных огней. Допив кофе, Виктор встал, бросил грязную чашку в раковину и пошёл в спальню. Откинув одеяло, с наслаждением вдохнул запах свежего белья. А потом разделся и устало лёг на кровать, вытянув ноги.
Молчание.
Где-то наверху, широко разлившись, течёт нескончаемая небесная река, смывая пыль воспоминаний.
Ночь.
Уже проваливаясь в сон, Виктор продолжал чувствовать запах, наполненный мятным ароматом прохлады и чистоты. Он обволакивал, манил. Там, в глубине одеял, на белоснежном поле из простыней светило яркое солнце, золотившее верхушки деревьев, и сияло прозрачное, бесконечной глубины, хрустальное небо. Лёгкий тёплый ветерок, убегая вдаль, шептал ему на ухо, что нет больше вросших в землю домов, а есть только это мягкое зелёное поле с фиолетовыми крапинками колокольчиков и зыбкой дымкой чуткого сна, распадающегося на тысячи осколков. Нужно поскорее укутаться, и – прочь, на свободу из этой душной комнаты, наверх. Спать...

За одиннадцать месяцев до полёта мухи он сидел дома. Завтра его ждали в конторе для объяснения.
– Хороших людей больше, – в двадцать пятый раз повторял он про себя фразу, прилипшую к нему с утра. Мысль о том, что эти люди где-то рядом, успокаивала, и ему казалось, что всё не так уж плохо. Плотно позавтракав, он собрался и, весело насвистывая, поехал в головной офис. Он немного опоздал.
Там его уже ждали. Огромная обрюзгшая тётка с невероятно большой грудью, выдающейся над длинным столом аж на полметра, сидела, грызя ногти и злобно уставясь в какие-то списки. Это была хозяйка. Рядом сидел начальник отдела закупок.
– Ну, что скажете? – безо всякого перехода неприязненно молвила тётка.
– В смысле? – не понял Виктор, садясь за стол напротив.
Хозяйка мрачно усмехнулась.
– Жалуются на вас. Говорят, что товар плохо поставляете, нерегулярно. А ведь сейчас самый сезон, батенька.
– Да я… ммм, – замямлил Виктор. – Почему же, я вожу.
Вместо ответа тётка посмотрела на молодого человека, скромно притулившегося на другом конце стола. Тот, смущённо прокашлявшись, извлёк откуда-то небольшой исписанный листок.
– Шестнадцатое апреля, – запинаясь, провозгласил он. – Заказ выполнен на сорок процентов. Двадцать первое апреля. Заказ выполнен… эээ… минуточку… на шестьдесят процентов. Второе мая – то же самое.
Перечислив ещё несколько дат, молодой человек, окончательно смутившись, умолк.
– Вот видите, батенька! Сорок процентов – это совершенно, совершенно недопустимо.
Виктор, растерянно улыбаясь, молчал.
– Зря вы улыбаетесь. – Мадам сверкнула многочисленными перстнями на коротких мясистых пальцах. – Я понимаю раньше, когда магазинов было мало. А сейчас их уже тринадцать. Укладываться надо в сроки, а то мы так далеко не уедем.
– Видите ли, – от волнения Виктор еле ворочал языком, – я не всегда успеваю с фасованным товаром. Вот обычный – да, а фасовка...
Он замер в ожидании. В процессе диалога произошла странная штука. Всё происходящее стало напоминать сон, который снится кому-то другому, а он лишь подглядывает за сценой, сидя в зрительном зале.
– Какие будут предложения? – Хозяйка обвела взглядом присутствующих.
– Раз он не справляется с фасовкой, – внезапно подал голос начальник отдела закупок, доселе молчавший, – тогда пусть эти позиции возят другие фирмы.
– Но у меня цены ниже, – робко возразил Виктор.
– А толку-то? Всё равно не возите. – Тётка захлопнула списки. – Фасовку мы у вас забираем. Обычные позиции поставляйте, так и быть, а фасовку отдадим другим.
– Что же тогда останется? Вы же меня позвали обсудить, а сами отбираете. Давайте найдём какое-нибудь другое решение, – запротестовал Виктор.
– А не будет другого. – Хозяйка встала. – Раньше надо было думать, а то спохватились, батенька.
Сердито насупив брежневские брови, тетка поднялась и стремительно вышла. Виктор остался один. Посидев немного, он выглянул в коридор и нос к носу столкнулся с молодым человеком. Тот хотел незаметно проскочить мимо, но Виктор схватил его за рукав.
– Ты что? – зашипел он. – Ты же обещал поговорить с хозяйкой!
Молодой человек нервно затоптался, вытащил из кармана злополучный листок, повертел его в руках и засунул обратно.
– Ну, не мог я ничего сделать! Она упёрлась рогом, я уж и так, и сяк – ни в какую!
Виктор молчал. Горечь чудовищной несправедливости внезапно накрыла его с головой, лишив дара речи. Вызывая Виктора в офис, молодой человек бубнил на ухо слова утешения. Всё идёт замечательно, нужно только подготовить речь, сыпать цифрами и ценами. И всё уладится, он договорится.
А сейчас, стоя перед ним, желторотый гадёныш молчал, обиженно надув пухлые губки. Его маленькие чёрные усики противно шевелились, как у таракана. И в этот момент каким-то сверхъестественным чутьём Виктор понял, что перед ним разыграли дешёвый спектакль. Всё было давно решено, но, чтобы подсластить пилюлю, его вызвали, кивали головами, делали вид, что слушают, а потом, вдоволь насладившись зрелищем и заскучав, выбросили в ведро, как старую ненужную ветошь.
– Я же тебя на эту работу рекомендовал, – усмехнулся Виктор.
Молодого человека охватила злость. Что ж теперь, он по гроб жизни обязан? Ну, устроил когда-то. Рохля, тюфяк, в бизнесе так нельзя.
– Сам виноват. Хозяйка права: раньше надо было эти вопросы решать. – С минуту помолчав, он протянул Виктору липкую руку. – Ладно, старик, не обижайся, я правда ни при чём. Так получилось, я человек маленький. Пойду, работать надо.
На секунду лицо его осветило солнце, ярко сиявшее за окном. Усы вспыхнули огнём, ощетинились, и Виктору вдруг показалось, что он видит серого оловянного солдатика. Солдатик не один, их много, они выстроились в колонну, одинаковые, квадратные, в тёмных одеждах, стоящие неподвижными рядами, словно костяшки домино, расставленные на столе искусной рукой фокусника. И они счастливы, как роботы, получившие свою дозу топлива.
Выйдя на улицу, Виктор сел на скамейку. В воздухе пахло горячим асфальтом. Отчаяние не отпускало. Можно было успокаивать себя тем, что это не конец, но удар был слишком силён. И без того хрупкий бюджет трещал по швам.
Мимо, громко скрипя и раскачиваясь, проехал трамвай, разрезав тень Виктора почти пополам. Проводив его взглядом, он встал и пошёл вдоль трамвайных путей по пыльной дороге. Наверху было небо, справа мелькали деревья, а он шёл, не замечая ничего, почти не глядя. Люди исчезли, и только какой-то субъект в плаще и шляпе, смахивающий на грабителя, толкнул его в плечо и торопливо засеменил прочь. Виктор открыл было рот, чтобы изрыгнуть проклятие, но незнакомец растворился вдали. Виктор долго смотрел против солнца, пока в глазах не запрыгали жёлтые зайчики.
– Вот чёрт! – неожиданно раздалось у него под ухом.
Удивлённо повернувшись, он судорожно заморгал. Резь в глазах прошла, и он разглядел высокую светловолосую девушку в тёмно-синем платье. Она сидела на дороге, растерянно глядя перед собой. Рядом лежала красивая модная сумочка. Он ничего не понимал в сумочках, но решил, что она очень модная. Слабый ветерок тронул волосы девушки.
Виктор подошёл и молча подал незнакомке руку. Смущённо потупившись, девушка повторила:
– Вот зараза, проклятый корень!
Она встала. Виктор улыбнулся про себя контрасту милой улыбки и совсем не милых слов.
– Что ж вы так? Здесь много корней, я тут часто хожу. Зазеваешься – и всё.
– Ага. А я иду, ворон считаю. Вы, должно быть, знакомы со всеми местными корнями. – Незнакомка громко рассмеялась. – Ну ладно, я пойду.
Сделав шаг, она неожиданно скривилась и схватилась за коленку.
– Давайте я вам всё-таки помогу. – Виктор неловко подхватил сумку. Несколько секунд девушка молча, в упор смотрела на него.
– Мария. – Она протянула ему свободную руку.
– Виктор.
– Хорошо, Виктор, проводите меня, если я вас не задерживаю.
– Я уже никуда не спешу, – невесело усмехнувшись, ответил он.
– У вас что-то случилось? Расскажете? – Мария, прищурившись, внимательно посмотрела на него сквозь тёмные ресницы.
Виктор махнул рукой.
– Уверяю вас, ничего интересного. Мелкие проблемы на работе.
– Вот и расскажите. Господи, как тут жутко пахнет палёным асфальтом!
– Асфальт невозможно спалить, – возразил он.
В эту секунду ветер решил, что их лица слишком чистые, и погнал навстречу пыльные облака. Быстро зажмурившись, Виктор отвернулся. Внезапно его пальцы прикоснулись к тонкому запястью девушки. Она не отодвинулась. Шли секунды, но её рука почему-то задержалась в его ладони. Поэтому ему оставалось только стоять, вот так, закрыв глаза и затаив дыхание, и думать про себя о том, чтобы так всё и было.
И это «всё» случилось. И зелёные кустарники, и прохлада ручьёв, и волны лугов, и обожженные солнцем камни. Они ходили, не торопясь. Две недели ему казалось, что их сердца бились в унисон в этом безумном мире.
Через две недели и шесть часов всё это кончилось. Росчерк пера в книге регистрации браков разделил его жизнь на «до» и «после». А потом Виктор понял, что дыхание можно не сдерживать и, если отпустить руку, Мария никуда не денется.
Они вышли на опушку леса. Тени стали укорачиваться, повеяло прохладой. Ровно в полдень они быстро спустились с холма в город и через час были дома. Он сидел и смотрел на неё, в её глаза цвета стали. За эти две недели мир изменился: он вырос, стал светлее и больше, чем просто дома и люди, и в нём можно было жить. Всё-таки он нашёл то, что искал.
Семнадцатый день остался позади.
– Я выхожу на работу. И тебе хватит бездельничать, – заявила Мария.
Виктор поднял голову от тарелки с супом.
– Я не бездельничаю.
Она фыркнула.
– Господи, что у тебя за работа! Толчёшь воду в ступе.
– Интересно, – сказал он, задумчиво дожёвывая хлеб. – А у тебя что за работа?
Его жена загадочно улыбнулась.
– Папа помог. Я давно хотела заниматься чем-нибудь чисто женским. Вот он и организовал мне одно дело.
– Неужели купил Кристиан Диор? – усмехнулся Виктор.
– Очень смешно. – Она резко вскочила. – Конечно, нет. Всего лишь фирму по продаже косметики.
– Какую?
– А какая тебе разница? Ты всё равно в этом ничего не понимаешь.
Виктор обиженно умолк. Повозившись в спальне, Мария ушла, сухо чмокнув его в щёку. Он сидел, прислушиваясь к звукам и думая о том, что впервые она не поцеловала его в губы.
Время текло. День за днём, день за днём, тонкой струйкой из подтекающего крана. Жизнь, похожая на сон, все двести девяносто дней и пять часов. Сначала дни шли, неторопливо покачивая головой, потом побежали, потом понеслись вскачь бойкими скакунами. Что-то должно было измениться, ему безумно хотелось этого, но ничего не менялось. Дни летели, но тянулись невыносимо долго. Дела не клеились. Виктор ходил на работу, составлял дурацкие отчёты, разговаривал с бестолковыми клиентами. Он хотел думать о будущем, он убегал от прошлого, но оно как глубокая пропасть, и, сколько ни беги, мгла у тебя за спиной только глубже, и ты заглядываешь в неё, как в собственную могилу. Тебе страшно, но ты опять бежишь, бежишь по этому бесконечному кругу, пока не сваливаешься в неё.
Иногда он вспоминал, что безумно счастлив, и волны радости захватывали его целиком и полностью. Но как-то раз, проснувшись ночью и слушая ровное, спокойное дыхание Марии, он осознал, что, в сущности, он по-прежнему совсем один, одиноким родился, одиноким и умрёт, а вся эта сладкая действительность похожа на красивый аквариум. Ему дают есть, пить, дышать ровно столько, сколько сочтут нужным. Но в один прекрасный момент стекло треснет, и он, хватая ртом воздух, затихнет на полу.
– Я тебя люблю, – говорил он ей, открывая глаза.
– Я тебя люблю, – отвечала она, зажмурившись и подставляя щёку.
Виктор не знал, правдивы ли её слова, но сам не лгал: он пришёл в её жизнь, явившись однажды из ниоткуда, измотавшись от одиночества и страха, съедающего душу, позабыв все свои мечты, без песен и стихов, с горькой болью и пустотой внутри. Ему казалось, что всё кончилось в этом мире, всё, кроме этой пустоты. Он долго искал в других то, чего не находил в себе, он смертельно устал и пришёл к ней, забыв о достоинствах всех тех, кого знал, и предпочтя им её недостатки, которые вдруг оказались дороже всего. Так он и дошёл до того полустанка, который почему-то называют любовью.

Высохший от жары город тосковал в ожидании ливня. Потратив полдня на хождение по магазинам и купив вместо Нокии сумочку Азаро, они с Анной, наконец, спустились в метро. От жары голова гудела, как труба паровоза, гулкие шаги прохожих отдавались в висках колокольным звоном. И этот запах копчёной рыбы!
Толпа крутилась в бесконечном водовороте, пытаясь сбить их с ног. С трудом протиснувшись к платформе, он прислонился к прохладному мрамору стены, разглядывая рекламу торговых центров.
– Ой, папа, смотри, здесь можно в шахматы поиграть! – вывел его из задумчивости голос дочери.
«Что за ерунда? Какие к чёрту шахматы в метро?» – подумал Виктор. С трудом сбросив оцепенение от душного, пропитанного влагой воздуха, он поднял голову. К его удивлению, пути были завалены старыми просмоленными обломками шпал, вперемешку с какими-то странными металлическими конструкциями непонятного назначения. Но больше всего он удивился девушке. Она стояла между рельсов, блестя кожаной курткой. Перед ней на небольшом столике лежала шахматная доска с аккуратно расставленными фигурами. Партия ещё не началась. Незнакомка окинула насмешливым взглядом платформу и людей, стоящих на ней.
– Ну что, желающих нет? – Она небрежно кивнула на доску.
Вот это да! Через секунду, сунув отцу в руки свою новенькую фиолетовую сумочку, Анна спрыгнула на рельсы. Виктор не успел открыть рот, а дочь уже с уверенным видом двигала фигурки по доске. Незнакомая девушка задумалась. Он хотел закричать, что это опасно, что чертовски глупо стоять вот так и играть посреди путей. Вытащив платок, он вытер вспотевший лоб и взглянул на дочь. Она приветливо помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй. Он взглянул на часы, потом на рельсы, потом на дочь. Они с женой прожили вместе чуть меньше трёх лет, и Анна была его гордостью и надеждой, такая же дерзкая, как и её мать. Не похожие друг на друга, странные, разные, но это была его кровь и плоть, временами близкая, а чаще далёкая, как сказочная красавица, которую можно спугнуть неосторожным словом, и она убежит.
Его мысли были так далеко, а толпа шумела настолько монотонно и усыпляюще, что он не сразу понял, что в эту тупую размеренность вклинился посторонний звук. Он быстро нарастал. Кто-то истошно закричал, и в этот момент Виктора пронзила чудовищная догадка. Это был шум приближающегося поезда. И он появился, словно из картины братьев Люмьер, весь окутанный дымом. Рельсы скрипели, время от времени издавая надрывный визг работающей на пределе циркулярной пилы. Видимо, машинист отчаянно пытался затормозить.
Выронив сумочку и судорожно хватая ртом ставший вдруг ледяным воздух, Виктор стал лихорадочно продираться сквозь толпу. Но люди напирали, оттесняя его всё дальше от края платформы. И тогда, напрягая последние силы, он в отчаянном рывке врезался в это разгорячённую от жары упругую массу и, почти ничего не соображая от ужаса и боли, внезапно вцепившейся в сердце, зубами и ногтями прорубил себе путь и увидел прямо перед собой поезд. Состав медленно, очень медленно терял скорость. Виктор завороженно смотрел, как треснули обломки шпал, соприкоснувшись с головным вагоном. Металлические конструкции жалобно завыли, сминаемые тяжёлым монстром. Краешком сознания, боясь смотреть в ту сторону, Виктор почувствовал, что состав был пуст. Мигали перед глазами окна, давя на сознание своей безжизненностью. Тёмное чрево тоннеля поглотило поезд почти целиком. Последний раз скрипнули тормоза, состав дёрнулся как параноик и затих. Несколько секунд стояла полная тишина. Люди застыли в оцепенении.
– Доктора! – вдруг крикнул кто-то. Толпа, как по команде, опять завертелась в мельтешащем калейдоскопе. Несколько человек бросились к выходу, крича на бегу что-то нечленораздельное. Высокий мужчина в тёмных очках орал в трубку: «Не могу дозвониться, позвони ноль-три!».
А Виктор стоял как истукан, не в силах поднять глаза и посмотреть туда, на рельсы, где ещё недавно шла игра. Ему казалось, что пока он смотрит в сторону и занят своими делами, ничего не случится. Они там, стоят и двигают фигуры. Сердце колотилось как сумасшедшее, пот градом катился по лицу, но он не замечал ничего. Понимая, что всё это бессмысленно, он еле-еле, как заторможенный, на деревянных ногах приблизился к краю платформы и посмотрел вниз. Пути были усеяны обломками шпал. Больше там ничего не было. Ему хотелось закричать во весь голос, бежать неизвестно куда, звонить, звать на помощь, но он молча стоял и тупо смотрел туда, где минуту назад играла Анна. За его спиной послышался какой-то шорох. Виктор заставил себя обернуться. Прямо на него, рассекая локтями толпу, бежали люди в голубых халатах. Двое из них держали в руках носилки. Он понял, что это врачи.
Протиснувшись к стремительно вышагивающему впереди плотному, рыжеволосому, как и он сам, мужчине, Виктор схватил его за рукав.
– Вам чего? – недовольно нахмурившись, спросил тот.
– Я с вами, – торопливо забормотал Виктор.
– В смысле? – не понял доктор.
– Я пойду с вами, – повторил Виктор.
– Вы с ума сошли! – уже не скрывая раздражения, крикнул врач. – Туда нельзя! Вы что, не понимаете, что будете только мешать?
– Я отец. – Виктор остановился, тоскливо глядя на эскулапа. Мужчина почесал рыжую шевелюру. Секунду помедлив, он безнадёжно махнул рукой, повернулся и спрыгнул на пути. Виктор метнулся было вслед за ним, но те двое с носилками бесцеремонно оттеснили его от края платформы и исчезли вслед за доктором в глубине тоннеля. Виктора охватил животный ужас. Он передумал прыгать вниз. Всё кончено, но он не хотел ничего знать. Он зажмурился, чтобы время остановилось и пошло вспять. И его нет, и никого нет…
«Я не думаю об этом, я сижу на работе, я отменяю последние два дня, пишу отчёт, сегодня среда, а не пятница».
Метро будет когда-нибудь. А может, и не будет. А сейчас Анна бежит по узкой деревенской дороге, в васильковом платье, живая и невредимая, раскинув руки, а он стоит и ждёт, чтобы посадить её на плечи, как в детстве.
– Дорогу, быстро, дайте пройти!
Виктор вздрогнул от неожиданности. Рядом, отчаянно размахивая руками и что-то торопливо крича через плечо коллегам, пробежал доктор с лисьими волосами, вслед за ним торопливо семенили те двое. На носилках, прикрытое простынёй, угадывалось тело. Головы не было видно из-за широких спин санитаров, но красные пятна крови проступали на белоснежной поверхности, и одна рука торчала из-под покрывала. Виктор попытался вспомнить, каким цветом Анна выкрасила ногти, и не смог. От отчаяния он чуть не разрыдался.
Носилки исчезли за поворотом.
– Жива, одна жива, вроде, – поставив на перрон хозяйственную сумку, шёпотом произнесла пожилая женщина, наклонившись к подруге. Та сочувственно закивала в ответ.
– Кто, кто жив? – заорал Виктор, трясущимися руками схватив женщину за кофту.
– Господи, совсем ополоумели! – она испуганно отшатнулась. – Да откуда ж мне знать, мужчина! Так, услышала краем уха. Доктор говорил своим костоправам, что кого-то надо срочно в больницу.
Он хотел что-то сказать, хватая воздух пересохшими губами. Но времени не было. Огромными прыжками Виктор проскочил вестибюль и запрыгнул на эскалатор. Носилки болтались уже где-то далеко наверху, почти у выхода.
«Только бы успеть, чёрт, чёрт!» – бормотал он. Стоять и ждать было невыносимо, поэтому, бормоча под нос что-то похожее на извинения, он шаг за шагом продирался по ступеням, пытаясь сократить время подъёма на драгоценные секунды.
Ему повезло. Выскочив под палящее солнце, он облегчённо выдохнул воздух. Машина «скорой» ещё стояла, но носилки были уже внутри, и врач, суетливо запрыгивая на переднее сидение, захлопывал дверцу. Виктор, недолго думая, подбежал и постучал в окно. Увидев его, врач в который раз что-то заорал. Поняв, что Виктор его не слышит, он с явным сожалением опустил стекло.
– Это опять вы! – Он помолчал секунду-другую. – Ничего не могу сказать, предстоит сложнейшая операция, кости раздроблены, большая кровопотеря. Завтра, всё завтра. Поехали, – сказал он, повернувшись к водителю. Машина тронулась.
– Стойте! – отчаянно закричал Виктор. – Куда её везут?
– В третью, – едва расслышал он далёкий голос доктора. Взвизгнули покрышки, и машина оставила его одного. Спотыкаясь, он побрёл прочь.
Вечер убежал за горизонт, ночь накинула на город свою чёрную удавку. Он не помнил почти ничего из этих двадцати часов. Вероятно, сваленный чудовищной усталостью, он всё-таки задремал под утро, потому что очнулся на диване, в мятых брюках и рубашке без галстука.
Через полчаса он был уже в больнице.
– Девушка, дорогая, – торопливо забормотал Виктор, судорожно сжимая ключи в кармане плаща, – к вам вчера поступила женщина, после аварии в метро...
Он назвал имя и фамилию.
– Одну минуточку. – Она равнодушно перелистала страницы журнала. В её ушах он заметил маленькие наушники от плеера. – Такой пациентки у нас нет, но вчера привезли одну женщину из метро. Ну да, её прооперировали, сейчас она в палате номер четырнадцать.
– Я могу её увидеть?
– Не знаю, я позову доктора. – Девушка взяла трубку.
Виктор стоял и терпеливо ждал. Его постаревшее лицо было очень бледным, веки опухли. Он едва держался на ногах от усталости. Через несколько минут, покачивая бёдрами, выплыла невысокая темноволосая женщина с папкой под мышкой и, не спеша, подошла к нему.
– Я вас слушаю.
Виктор торопливо объяснил ситуацию. Женщина, сжав губы, покачивала головой. Открыв папку, она небрежно перелистала её и захлопнула.
– Не думаю, что вам стоит её видеть, – сухо произнесла она.
У Виктора внутри все оборвалось.
– Понимаете, молодой человек, тело сильно пострадало. Её, конечно, прооперировали, но...
Врач замолчала.
– И потом, с чего вы взяли, что это ваша дочь? Документов не было, – добавила она, опять полистав бумаги.
– Но ведь из метро привезли...
– Это ничего не значит. В метро было двое пострадавших, насколько я знаю.
Виктор почему-то подумал, что тогда он поехал бы в морг на опознание, но сдержался и ничего не ответил.
– Ну, хорошо, пойдёмте. Надеюсь, вы её узнаете.
Виктор кивнул.
Они медленно пошли по коридору. Женщина что-то спрашивала, он отвечал невпопад. Ощущение было такое, что в прошлой жизни она работала экскурсоводом. Вместо того чтобы пойти прямо в палату, она повела Виктора по больнице длинными коридорами, как по картинной галерее.
«Спи, моя радость, усни. В морге погасли огни», – донеслось до его ушей. Это тихо напевала женщина, снова листая папку. Он оторопел.
Показался ещё один коридор – длинный и тёмный.
– Одну минуточку. – Она резко, прямо перед его носом распахнула какую-то тяжёлую дверь. На него повеяло жутким холодом. Запахнув халат, она подошла к стене, открыла дверцу и выдвинула носилки. К удивлению Виктора, на них лежал длинный, узкий гроб. Не чуя под собой ног, едва не теряя сознание от ужаса, он подлетел к носилкам и сорвал крышку непослушными руками. Она с грохотом упала на каменный пол. Внутри лежала сухонькая старушонка в белом платочке в горошек. Виктор окаменел, оглох и ослеп. Несколько мгновений врач озадаченно посмотрела на него, а потом широко улыбнулась:
– Да вы что, молодой человек? Жива ваша дочь. Это я просто… нужно было проверить кое-что.
Сделав отметку в журнале, женщина бесцеремонно вытолкала его за дверь.
– Нам на следующий этаж.
Они поднялись по огромной мраморной лестнице с ажурными балясинами и пошли по длинному проходу.
– Вот. – Женщина остановилась посреди коридора. Её взгляд потух. – Вы точно хотите её видеть?
«Нет!» – хотелось крикнуть ему.
Не дождавшись ответа, она кивком указала на дверь:
 – Идите. Палата четырнадцать. Я подожду вас здесь.
Он не решался войти. Если он сделает это, назад пути не будет. А пока можно стоять, закрыв глаза, как там, в метро. Всё хорошо, и нет никого внутри этой злосчастной палаты номер четырнадцать.
– Ну, что же вы? Идите, идите! – крикнула ему женщина. Виктор вздрогнул, перевёл дух и толкнул дверь онемевшей рукой. Внутри был яркий свет, как в операционной. Он стоял, зажмурившись, пока глаза не привыкли. Палата была огромная. Всюду, куда мог проникнуть взгляд, виднелись кровати с лежащими на них женщинами. Почему-то там были одни только женщины.
«Ну да», – подумал Виктор, – «всё правильно: мужчины отдельно, женщины отдельно».
Какая-то хорошенькая белокурая девчушка помахала ему рукой, не вставая с постели. В другой руке она держала обгрызенное яблоко. Он очнулся и, шатаясь как пьяный, пошёл, вглядываясь в лица, стараясь понять и представить, где и как он встретится с дочерью.
«Для чего я тут?» – вдруг заворочалась в его сознании слабая мысль. Действительно, для чего? Надеясь на чудо, слушая щебетание молоденьких девочек, легко порхающих от кровати к кровати, ни о чём не думать, глупо улыбаясь, идти навстречу, чтобы потом, увидев и осознав, жутко завыть смертельно раненым волком, истекающим кровью на зимнем, занесённом колючим снегом поле?
Он замедлил шаг. Противный, мелкий озноб пробрал его до мозга костей. Десятая кровать, двенадцатая. Они все лежали, они все были живы, их лица сияли безмятежностью. Но где же? Почему её нет, почему она не лежит, не щебечет, не садится на соседнюю кровать к подружке? Реальность поплыла у него перед глазами. Он потёр руками горящие щёки, затряс головой и замер. Он увидел! Нет, скорее почувствовал. На последней, самой дальней кровати, придвинутой вплотную к стене. Подойдя совсем близко, он протянул руку и медленно, не дыша, потянул за покрывало. Нет! Этого не может быть, он её не узнаёт, не хочет узнавать, это невозможно узнать, так не бывает! Лишь на тысячную долю секунды его сознание задержало взгляд на чём-то страшном, с обрубками рук и ног, с жуткой раной на лице, на голове без волос и лба. Ему хотелось, чтобы это была не она, но этот взгляд не узнать он не мог. И тогда, беззвучно зарыдав, Виктор упал на колени. Пол стал вдруг мягким, как болотная трясина, и, проваливаясь в преисподнюю, он проснулся...

Быстро стемнело. Город остывал, выпуская воздух через водостоки и коллекторы, скрытые от глаз глубоко внутри. Окно было открыто, шелестели занавески, шумела листва на улице. В темноте, в другом мире, громко рассмеялись, раздался звон бьющейся бутылки. Всё было как всегда. Виктор сел на краешек кровати, свесив ноги, и долго смотрел на стену напротив. Видения исчезли, растворившись в вышине, под самым потолком. Непередаваемое облегчение захлестнуло его прохладной волной, освободив дыхание, и лишь где-то там, внутри, в тёмных глубинах сознания, затаился вчерашний страх.
Мария спала сном праведника. Он тихо и не спеша встал, оделся, глядя невидящим взором в одну точку, и прокрался на цыпочках к телефону в другой комнате. Пальцы нажали на нужные кнопки.
– Привет, это я. Анна дома? – глухо сказал он в трубку, прикрывая её рукой.
– Конечно, а где же ей ещё быть в такое время? – Его бывшая жена тяжело вздохнула. – Ну, что у тебя опять?
– Я сейчас приеду.
– Зачем?
– Мне нужно поговорить с дочерью.
Она что-то говорила, но он, не дослушав, положил трубку на рычаг.
Ночью пробок не бывает. Не очень уверенно, постоянно притормаживая возле тёмных проулков, он всё-таки быстро добрался до цели. Нащупал в темноте звонок и неловко нажал на кнопку. Долго не открывали. Виктор хотел уже позвонить ещё раз, но дверь неожиданно распахнулась, свет из коридора слабо осветил темный подъезд. Размытые предметы стали резче, и он разглядел почтовые ящики на обшарпанной стене. У одного из них отвалилась дверца.
Виктор молча шагнул внутрь.
Не было палаты, не шумели девушки, было мрачно и душно от пропахших старой пылью вещей.
– Темно у вас, хоть бы лампочку вкрутили, – сказал он.
Бывшая, поджав губы, не ответила. Её лицо было бледным. Молчание затянулось.
– Приехал всё-таки... Когда же ты, наконец, оставишь меня в покое? – Она повернулась к зеркалу и стала поправлять причёску.
– А я не к тебе, – отрезал Виктор.
Она вздохнула. Сняв обувь, он прошёл к комнате дочери и тихо постучал. Никто не ответил. Сердце у него ёкнуло, он обернулся. Жена равнодушно пожала плечами. Виктор набрал в грудь побольше воздуха и постучал уже громче.
– Ну, кто там? – наконец, раздался изнутри сонный голос. Он толкнул дверь рукой.
– Я...
– Пап, ты, что ли? – щурясь от света, проникшего в тёмную комнату, спросила Анна. – Что случилось?
– Да я это… ммм… хотел сказать, – замямлил Виктор. Что говорить, он не знал. Не спрашивать же, в конце концов, про метро и больницу. – Я просто... Как у тебя дела? Всё в порядке?
– Слушайте, предки, – закричала Анна, – вы совсем оборзели! Дайте поспать, мне завтра на работу! Всё у меня в порядке!
Виктор хотел сказать, что всё равно они давно не виделись, что нужно хоть иногда встречаться, разговаривать. «А то ты забудешь, как я выгляжу, а я – как выглядишь ты. Когда же мы виделись в последний раз?»
Додумать мысль он не успел. Дверь в комнату захлопнулась.
Выйдя в коридор, он стал напяливать ботинки. Мать его дочери злорадно ухмыльнулась.
– Анна не покупала сумочку сегодня или вчера? – неожиданно спросил он.
– Нет. Не помню, – ответила жена, удивлённо посмотрев на него.
«Идиот», – ругал он себя, – «глупец, вот зачем припёрся?». Ну конечно, она жива и здорова, а вот он не совсем. Пора следовать совету Остапа Бендера и лечиться электричеством.
Избегая встретиться взглядом с женой, он заставил себя повернуть ручку и распахнуть дверь. Уже стоя на улице, Виктор долго ждал, пока утихнет внезапно начавшийся летний дождь. Через пять минут это ему надоело. Чертыхаясь, он добежал до машины и юркнул внутрь. Возвращаться домой не было сил. Он немного помедлил, заводя мотор. Чёрт возьми, может же он завалиться куда-нибудь, просто посидеть, прикрыв глаза рукой, не бояться, не звать на помощь и слушать тяжёлый рок всю ночь! Когда играет музыка, можно не думать ни о чём.
Нет, завтра на работу. Да и что он скажет Марии? Ладно, потом как-нибудь. Может быть.
Подойдя к двери, он долго не мог найти ключи. Наконец, судорожно шаря по карманам, он нащупал связку. От его неловкого движения она упала на бетонный пол.
Его валила с ног усталость. Десятки километров были позади, но почему-то в голову лезли всякие глупости. С дочерью всё в порядке, настроение улучшилось. Он решил на ночь глядя подшутить над Марией. Сейчас он тихонечко откроет дверь и неожиданно прыгнет в постель. Едва слышный поворот ключа. Он сам недавно смазал это скрипящий замок, и сейчас дверь бесшумно отворилась. Виктор замер на пороге, осматриваясь. Не дай бог Мария услышит. Он улыбнулся про себя. Его шевелюра тускло светилась в полумраке, но какие-то странные звуки, похожие на нудный бубнёж, сбили его с толку. Недоумевая, он на цыпочках подкрался к кухонной двери.
– Не знаю, говорю тебе: куда-то уехал и мне ничего не сказал. Ну, давай, говори быстро, когда встречаемся? – произнесла Мария. Она ещё что-то добавила, а он стоял, потирая щёку, и в его голове вертелась только одна мысль о том, что придётся вытирать грязь, которую оставили на полу его промокшие ботинки. Всё так же бесшумно он подошёл к выходу и громко хлопнул дверью. А потом, пройдя в комнату, увидел её, прислонившуюся к косяку.
– Что-то не спится. – Она слабо улыбнулась. – Ты где был? Я вся изнервничалась.
– К дочери заезжал. – Его голос звучал глухо. Она не спросила, зачем.
Раздевшись, Виктор залез под одеяло и закрыл глаза. Почувствовав, как она легла рядом, он тяжело вздохнул.
– Устал, милый? – невозмутимо спросила Мария. Её голос слегка дрогнул. Совсем чуть-чуть.
– Да, есть немного.
При слове «милый», он открыл глаза и посмотрел на жену. Но она уже повернулась на бок и выключила свет. Он вспомнил сон про Анну. Нужно сделать так же. Опять он перелистывает сегодняшний день, возвращается на два дня назад. Мало ли кто с кем встречается? Работа, друзья. Сейчас прошлое, и он не слышит её разговор, он закрывает глаза и обнимает её за плечи.

Осень, зима, весна и опять лето. Дни-близнецы, и сегодня один из них. Триста сорок пятый после той встречи с Анной. И все эти дни он не мог смотреть на шахматы, его тошнило от метро, и он просыпался по ночам в холодном поту, слыша вдалеке перестук колёс и грохот товарных составов.
Что-то угасло и что-то оборвалось у него внутри. Он по-прежнему улыбался, целовал Марию в щёку, а тяжёлое, давящее на грудь ощущение утраты не отпускало. Тот ее ночной разговор с неизвестным остался где-то вдали, но он помнил каждое слово.
– Как дела, милый? – как-то спросила она.
Они сидели и смотрели вечерние новости.
– Дела? Хорошо. А вообще, если честно, так себе. Торговли нет.
– А что с сестрой?
Волосы Марии, казалось, рассеивали полумрак. Как же его угораздило жениться, подумал он. Или её – выйти за него замуж. Перед такими мужики штабелями кладутся. Идут за ними по улице, зовут на чашечку кофе, а потом выходят на лестницу и нервно курят.
Вслух же он сказал:
– Похоже, совсем спивается.
– Это я помню. Ну, а ты что? Съездил бы к ней. А лучше вот что: пусть подошьётся.
– У неё нет на это денег, – усмехнулся Виктор.
– Не так уж и дорого это стоит. Дай ей денег, она же твоя сестра. Вот у меня был один знакомый. Пил, как сапожник. На неделе работал, а в субботу покупал два литра пива, иногда водку, и напивался. Один раз меня подружка вызвала...
Она на секунду задумалась, морща лоб.
– Нет, вспомнила: это я к ней сама приехала.
– Какая разница?
– Да никакой. Я сначала не поняла, потом смотрю, а муженёк её в проходе на полу лежит. Я говорю: вызови «скорую». А она смеётся и говорит: проспится – встанет.
– Паноптикум. Так жить нельзя.
– Ага. Она мне и посоветовала хорошую клинику. Там недёшево, конечно, зато её алкашу помогло.
Она взяла листок и что-то написала на нём.
– Смотри, дисульфирам за девять пятьсот, а вот есть вивитрол, двадцатка в месяц. Хотя дорого, лучше дисульфирам.
Виктор открыл было рот, чтобы сказать, что даже такие суммы сейчас не с руки отдавать, но ему вдруг стало ужасно стыдно. Признаться Марии в том, что денег нет даже на это, он не мог, не хватало духу. Она стояла рядом, далёкая и недоступная, как Кристиан Диор.
Деньги не обсуждались. Он знал, что они у неё есть, много. Знал, но никогда не говорил об этом и не просил. Молча поднявшись, он удалился в коридор, оделся и вышел. На следующий день Виктор приехал к сестре. Дверь была приоткрыта. Сестра сидела на диване и курила. Рядом лежал поваленный стул. Он подошёл и поднял его.
– Привет. Давно не виделись, – просто сказала она.
Виктор молча полез во внутренний карман куртки. Достав деньги, он долго и мрачно разглядывал сестру. Она взяла их с подозрительной лёгкостью.
Через неделю он пришёл к ней опять.
– О, какие люди! Викуша! – заплетающимся языком промямлила сестра.
– Не называй меня Викуша, – раздражённо бросил ей Виктор.
– Викуша. – Она высунула язык. Упав на диван, сестра какое-то время лежала неподвижно. Потом раздалось недовольное ворчание, и её глаза открылись. Тяжело помотав головой, она села, поджав колени. Он подошёл ближе.
– А давай выпьем, братик, – произнесла она.
– Ты что, так и не подшилась?
Впрочем, это было ясно и без слов.
– Я… ыыы, – она рыгнула. – Нет, не успела.
– Какого дьявола?! Для чего я тебе деньги дал? – рявкнул Виктор.
– А ты не беспокойся, братик, я отдам… ммм... Потом, – замычала она, с трудом подбирая слова.
– Сейчас, потом – я всё равно тебе больше не дам. Я же прекрасно вижу, что это бесполезно. Да я бы и не дал, это жена настояла. Чёрт бы тебя побрал, алкоголичка старая!
Она не ответила. Он посмотрел на часы. Восемь тридцать, пора идти.
Виктор подошёл к двери и дёрнул за ручку. Она оторвалась. На восстановление статус кво ушло добрых пять минут. Он был зол, как бес в аду, у которого никак не разжигался котёл.
– Ну, и не очень-то и надо! Иди в задницу… идите вы все! – крикнула откуда-то сзади сестра. Она пыталась широко раскрыть глаза, но ничего не получалось. Вытащив из мятой пачки сигарету, она долго чиркала спичкой.
Спустя минуту Виктор заглянул в комнату. Сестра, запрокинув голову, громко храпела. Потухшая сигарета выпала из её широко раскрытого рта, одна нога лежала на полу, другая – на спинке дивана. Подняв с пола сигарету, Виктор сунул её в забитую до отказа пепельницу и молча вышел.

Шершавый язык города слизал с его жизни ещё неделю. Было тепло и тихо. Стены дома задрожали, снизу донеслись интригующие звуки голосов. Отодвинув стул, он выглянул в окно. Жена о чём-то спорила с высоким жгучим брюнетом. Его волосы были черны как антрацит, от корней до самых кончиков, и настолько контрастировали со снежным водопадом Марии, что их головы издалека вполне сошли бы за камни из старинной игры го – чёрный и белый. Мария что-то кричала высоким резким голосом. Мужчина стоял, втянув голову в плечи. Виктор не отрывал них взгляда. В гневе она была почти… почти неотразима. Это слово пришло ему в голову. Именно так. Она успокаивала его сердце и душу. Всё-таки он был привязан к ней, быть может, не так, как раньше, но он не хотел анализировать это сейчас.
Дверь неслышно отворилась. Мария вошла в дом.
– С кем это ты так? – спросил он.
– С Константином, – резко отозвалась она.
– Это мне ничего не говорит, – рассмеялся Виктор.
– Мой заместитель, – сухо ответила Мария. – Вот работнички! Ни черта делать не умеют, всё нужно вбивать в их тупые головы.
– Так всегда. Хочешь сделать хорошо – сделай сам.
– Так было и в прошлом году, и в позапрошлом.
– По-моему, пора ужинать, – заметил он, меняя тему.
– Я устала.
– А я бы сейчас слона слопал.
Она фыркнула.
Как и всегда, она пила любимый Бурбон Сантос первого урожая и смотрела телевизор. На кухне что-то шкворчало и шипело. Виктор был голоден как волк, поэтому, не дожидаясь ужина, один за другим проглотил три гигантских бутерброда. После еды его стало клонить в сон. Бутерброды были явно лишними.
Они по очереди почистили зубы и легли. Виктор молча смотрел в потолок. Ему хотелось поговорить с Марией о том, что таилось в глубине, в лабиринтах его сознания, но он не решился. Они редко разговаривали о чём-то серьёзном. Вот и сейчас – лежали и слушали тишину. Мария дышала ровно, закрыв глаза. Он пытался представить её мысли. Наверное, о том, что было только что, а может, вчера, а может, в их первый день.
Она едва уловимо вздрогнула, вспоминая о прошлом, о гораздо более раннем. Дней за четыреста до этой ночи. Виктор не догадывается. И хорошо.
Он повернулся на бок и быстро уснул, а она скрестила руки на груди и открыла глаза. Дни плыли перед её мысленным взором, двигались назад, словно бумажные кораблики в водовороте, который из-под земли раскручивал свою гибельную спираль.
Мария стала на триста шестьдесят дней моложе и лежала сейчас в той же постели. Но рядом был другой, высокий мужчина по имени Константин. Он только что вошёл в спальню и резко раздвинул шторы.
– Зачем? Ты же знаешь, я не люблю яркий свет, – поморщилась Мария.
– Хорошо, – улыбнулся Константин. – Но, по-моему, ты немного нервничаешь.
Она промолчала.
– Мне всё равно, просто интересно, – добавил он задумчиво. – Ты со мной, потому что я брюнет?
Она удивлённо подняла брови.
– Ты блондинка, я брюнет. Противоположности притягиваются, разве не так ты говорила недавно?
– Ты придурок. Я имела в виду характер.
Он лёг на кровать. Его широкий нос раздулся ещё шире. Видно было, что он разозлился.
– Хорошо, пусть придурок, а ты всё равно нервничаешь. Вот скажи, почему ты со мной?
– Я не люблю обсуждать эти темы. Не начинай.
Был конец весны, но в окнах завывал почти зимний ветер. Казалось, будто дом с огромной скоростью летит в тартарары. Небо потемнело, но Константина это мало трогало. Его охватил азарт игрока в покер.
– Нет, скажи, почему так нервничаешь?
Она колебалась. Шли минуты, запал Константина давно улетучился. Он забыл о вопросе и уже начал клевать носом. Сердце её, не умолкая, стучало как ночной сторож в колотушку, грудь вздымалась от сильного волнения. Наконец, гул внутри немного поутих, и она взглянула на любовника. Сколько они вместе? Долго. В её планах что-то не складывалось, и ей нужен совет. Нет, не совет, подумала она. Просто выговориться.
Что ж, хорошо. Она облизнула фиолетовые губы и, наконец, произнесла:
– Мой дядя совсем спятил.
Константин мгновенно очнулся, как от удара током. Сев на кровати, он взъерошил тёмные волосы и замотал головой.
– Как ты говоришь? Спятил? Не вижу повода для тревоги.
Она кивнула.
– Да, но он оставил завещание.
– Тебе?
– Нет, дяде Васе! Конечно, мне.
Он смотрел на неё полусонным взором.
– И что?
– Я не знаю, какая муха его укусила. Это ж надо быть таким маразматиком! Он выдвинул совершенно идиотские условия.
Она неожиданно грязно выругалась.
– Что ещё за условия? – спросил Константин, зевнув.
– Во-первых, я должна выйти замуж за мужчину по имени Виктор.
– Почему именно Виктор?
– Чёрт его знает, дядя же дуба дал! Может, отец его Виктором был, или лучший друг. Хотя я вспомнила: у него, по-моему, двоюродный племянник Виктор был, и он погиб в авиакатастрофе. Я его совсем не помню.
– Мало ли кто где погиб. А у дяди тёти не было?
Мария пожала плечами.
– Жалко, что я не Виктор, а то бы женился на тебе, – заявил Константин.
– Ты женат, – заметила она.
– Так развёлся бы. Да и далеко жёнушка. – Он мечтательно поднял глаза к потолку. Одна лампа не горела. – Тебе нужно починить люстру или лампочку купить.
– Есть и ещё условие, – невозмутимо парировала она. – У него должна быть дочь не моложе восемнадцати лет.
– А как должны звать дочь?
– Слава богу, здесь у него мозги включились. Имя не оговорено, но есть ещё и сроки. Время поджимает, осталось чуть больше… не важно. А у меня этих Викторов – хоть шаром покати! – Она презрительно поморщилась.
В завещании был ещё один важный пункт. Но она о нем не скажет. Может быть, потом. Позже.
Часы пробили семь вечера. Мария напряжённо рассмеялась.
– Ну, нет их, Викторов, хоть ты тресни! Я уже всех подружек опросила, одни Саши и Игори. Ты же понимаешь, я не могу в открытую: пойдут разговоры, пересуды, а я этого терпеть не могу.
Константин задумался. Внезапная догадка пронзила его мозг, но он как можно сдержаннее спросил:
– А большое наследство?
– Не так, чтобы очень, но ощутимое.
– Хорошо, я подумаю. Если я найду такого человека, что мне с этого будет?
Чтобы скрыть волнение, он схватил сигарету, зажёг и жадно затянулся, выпуская дым забавными колечками.
Мария, внимательно наблюдавшая всю эту сцену, спросила:
– А меня тебе мало?
– Маловато будет.
– Хватит скалиться!
– И в мыслях не было.
Она подумала.
– Хорошо. Десять процентов.
Константин помотал головой. Мария, не улыбаясь, с каменным выражением лица холодно произнесла:
– Десять, максимум. А нет – я и без тебя Виктора найду.
– Что ж не нашла?
Под её ледяным взглядом он осёкся. Скрестив руки на груди, забился в угол кровати и сделал вид, что напряжённо думает. Внешне он был молчалив и грустен, но душа его ликовала. Вырвать хоть что-то у такой бесчувственной суки, как Мария, это вершина его тяжкого труда обольщения, верх изящества. Как всё вовремя, думал он, всё один к одному! Ведь у него был такой человек.
– А тебе не кажется, что твой дядя был полный дебил? И завещание его дебильное?
– Кажется.
Прошло недели две. Он специально выждал, чтобы она немного понервничала, а потом пришёл. Мария была бледна. Он играл желваками и ухмылялся про себя.
– Почему ты не позвонил вчера?
– У меня села трубка.
Он прислушался. Радио завывало на все голоса. Константин сходил в магазин за сигаретами, а потом они сидели, склонившись над картой города. Это было начало приключения.
– Вот смотри, – сказал Константин. – Видишь эту улицу? Вдоль неё едут трамваи. А вот здесь – большое офисное здание. Нужный тебе товарищ завтра будет там. А потом он выйдет, примерно в обед, часа в два-три. Скорее всего, пойдёт пешком вдоль путей. Обычно он это всегда делает. Остальное – дело техники. Немного макияжа, аромат духов и цветочек в волосах.
– Обойдёмся без цветочка, – бесцеремонно оборвала его Мария. – Откуда такая осведомлённость? Ты агент ЦРУ?
– С глубокого детства, – отшутился он.
Мария склонилась над картой, ощущая на себе его тяжёлое дыхание. Её распирало любопытство. Но она сдержалась и довольно сухо спросила:
– Как я его узнаю?
– Ну, он такой... хм… Стрижка, рыжеватый, вроде веснушки есть, не худой и не толстый.
– Я же не буду веснушки рассматривать, – резонно заметила она, раскачиваясь в кресле напротив.
Константин надолго задумался. Встав, он стал всё так же молча одеваться, с особой тщательностью застёгивая пуговицы.
– Ну? – не выдержала она.
– Гну. Ладно, давай сделаем так: я поеду с тобой, и когда он выйдет, я подам знак.
– Какой знак, ты в своём уме? А если он заметит?
– Блин, какой-то детектив получается! Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Хорошо, давай ещё проще: он выходит, я иду навстречу, случайно толкаю его в плечо и ухожу.
– Более идиотского плана я не слышала. Ладно, надеюсь, вы не знакомы и он тебя не узнает.
– Не беспокойся. К тому же я надену тёмные очки.
Они не были знакомы. А вот тот самый молодой человек с противными усиками, которого Виктор устроил на работу, был приятелем Константина. Как кстати.
Она могла знать, могла не знать, ей было, в сущности, наплевать, кто он и откуда. Была ночь, и был рассвет. А днём, даже не взглянув в сторону Константина, она надела синее платье и вышла на улицу. Машина бесстрастно ждала их, не догадываясь об их планах. Бак залит доверху, вперёд!
Начиналась охота. Это был инстинкт. Неотвратимый, безжалостный как смерч, сметающий всё на своём пути, перемалывающий жизни и смерти, вещи и людей. Это было ей необходимо, всю жизнь. Зачем? Да просто необходимо, и всё тут. Она – охотник, они – жертвы. Деньги – это хорошо, но не это главное. А что? Вместо ответа мелькали обрывки мыслей. Нужно идти, ехать туда, иначе это будет не она. Мария была почти благодарна дяде за это. Машина бесшумно летела по улицам, пугая голубей. Она взглянула на Константина. Он был непроницаем. Ну и пусть. Глупец. Они всё равно скоро расстанутся. Он – отрезанный ломоть, отработанный материал. Не сегодня, позже, скоро. А сейчас для её изощрённой красоты есть работа. Время открыть дверь и пойти навстречу ветру...

Ветер, его старый друг, это он развлекал их во время первой встречи, он всегда рядом, за окном, в густом лесу, в поле из душистого горошка. Он дует, но ему не унести мысли из его головы о том разговоре в ночи, который Мария вела с неизвестным. Это стало идеей фикс. Узнать, с кем. Но как? Он не Господь Бог и не ясновидящий. Есть только один способ: проследить за ней. Подумав, Виктор с негодованием отмёл его. Это низко, непорядочно. Но ведь и она тоже не агнец, подумал он. За время, проведённое с ней, он научился чувствовать малейшие движения её души и мыслей. По взгляду, по жестам, по дыханию. Как перелётная птица чувствует направление полёта даже ночью, по звёздам, как охотник чувствует дичь по едва примятой травинке. Что-то случилось, кто-то есть, он ходит там, где-то далеко или близко и обнимает… Виктора передёрнуло. К чёрту! Побродив неделю кругами, он купил газету с объявлениями и нашёл то, что ему было нужно. Частный детектив.
Город клокотал, равнодушно толкая его локтями, уставясь безразличным взглядом витрин. Есть время подумать, выкинуть газету в любую из урн, сделать шаг назад.
– Нет, – сказал он задумчиво сам себе.
Загорелся зелёный свет. Путь был свободен.
Дома Виктор шагнул в спальню и сорвал трубку телефона. Постояв на месте, набрал номер. Рука неожиданно зачесалась в самый неподходящий момент. Виктор так и простоял в нелепой позе от начала и до конца недолгого разговора. Результат поверг его в глубочайшее уныние. Таких денег у него не было. Что за расценки? Он был возмущён.
Но что бы Виктор ни делал, он всё время думал об этом таинственном «некто». Он ненавидел себя, ненавидел их обоих, ненавидел работу. Кто мог ему помочь? Родители умерли. Сестра? Он поморщился и вдруг вспомнил о приятеле. Минуту Виктор стоял, борясь с собой. На лице от напряжения выступили вены. Если он возьмёт у него деньги, обратного пути точно не будет. Но если он не узнает, его жизнь превратится в ад. Он только сейчас понял это. Неизвестность убивает, а он почти умер. Как же хочется сделать что-то по-другому, вернуться назад! Но «назад» – это не настоящее, это иллюзия, как магнитофонная запись, которую пытаешься перемотать. Вжиг – и жизнь отматывается вспять, до последней альтернативы. Но альтернатив не бывает, все движется только по прямой. Это потом во мгле времён начинают чудиться развилки, и ты думаешь, что нужно было пойти вправо, а не влево. Но что-то внутри тебя говорит, что если бы ты поступил иначе, это был бы уже не ты, а другой человек, с другими сомнениями, другими вопросами, которых ты не знаешь, другими ошибками, которых ты не совершал. И в это мгновение ты понимаешь, что выбора нет.
Он кое-как непослушными руками накинул куртку, нерешительно подошёл к телефону и опять вернулся к двери. Машинально поглаживая тёмную шапочку, он напялил её на голову и выбежал. Через десять минут его трясущиеся пальцы давили на кнопку звонка.
– Владимир, это я, Виктор! – громко крикнул он в глазок. Дверь бесшумно отворилась. Его закадычный приятель был дома.
– Привет-привет, от старых штиблет! – хлопнув его по плечу, ответствовал тот.
Он был заметно старше Виктора и раза в полтора толще.
– Володя, мне деньги нужны. Пятьдесят тысяч.
– Вот так, с порога, – рассмеялся Владимир. – Давай чайку.
Он принёс с кухни вторую чашку и, блеснув лысиной, неуклюже плюхнулся на стул, подтолкнув поближе тарелку с печеньем. Виктор отрицательно покачал головой.
– Ну, а я не откажусь. – Владимир зачерпнул горсть печенюшек и стал смачно чавкать, громко прихлёбывая чай из чашки. Виктор с состраданием измерил его огромную фигуру. Не обращая на него ни малейшего внимания, Владимир стремительно опустошал запасы печенья. Последний кусочек исчез. Приятель повернулся к Виктору и произнёс, роняя крошки изо рта, всего одно слово:
– Ну?
– Полтинник на месяц или два или три.
– Или четыре.
– Не беспокойся, старик, я отдам. Просто сейчас немного на мели, но скоро ожидаются денежные поступления. Там и рассчитаемся...
– До Нового года, не больше, – перебил его приятель.
– Хорошо.
– А что случилось?
– Ничего. Проблемы.
– Да расскажи же что-нибудь, должен же я знать!
– Что? Ах, да… срочно нужно закупить товар, а всё в деле, – медленно, почти по слогам произнёс Виктор.
Сочувственно покивав для приличия, Владимир подошел к секретеру и извлёк из его недр засаленный листок бумаги и ручку.
– Пиши расписку.
– А какие проценты?
– Какие-какие… Обычные. Четыре процента в месяц.
– Ты с ума съехал!
Владимир задумался. Взяв калькулятор, он углубился в расчеты.
– Ладно, три, чёрт с тобой! Друзья всё-таки. Банки процент поменьше дают, да только кто ж сейчас в долг даст? Кризис. До Нового года, помнишь?
Тяжело вздохнув, Виктор нацарапал расписку и бросил ручку на листок.
– Ты не обижайся, старина, – неожиданно сказал Владимир. – Чтоб мне провалиться... Надоело всё. Работаешь, скрипишь, здоровье гробишь, отказывая себе во всём… И вот приходишь ты, или не ты, не важно. А мне вдруг неожиданно деньги понадобятся. Да мало ли что? У меня бабушка болеет.
Он махнул рукой. Тарелка грохнулась на пол.
– Бабушка?
– Да.
– Почему?
– Потому, что старая.
– Я не обижаюсь, – сухо заметил Виктор. – Наверное, я на твоём месте поступил бы точно так же. В конце концов, я тебе не мать, не жена и не любовница.
Владимир расхохотался. Его тройной подбородок затрясся мелкой дрожью. Подойдя всё к тому же секретеру, он небрежно, слюнявя пальцы, отсчитал требуемую сумму и запихнул Виктору в карман.
– Заметь, я не спрашиваю тебя ни о чём. Может, ты пистолет купишь и тётеньку за углом застрелишь.
– Глупости. Я же тебе сказал.
– Ладно, давай ещё чайку. Или, может, кофе?
– Кофе.
Они побеседовали около получаса. О музыке, о бабушках и о кризисе, конечно. Виктор, задумчиво потирая затёкшую руку, встал.
– Поеду я, уже поздно. Спасибо тебе. О долге не беспокойся.
– А чего мне беспокоиться? – плотоядно улыбаясь, ответствовал приятель. – Это ты теперь беспокойся.
Виктор вышел. Сев на грязную скамейку, он задумался. На краю двора мелькнули фары проезжающей мимо машины. Пора ехать. Не удержавшись, он сунул руку в карман. Там лежали деньги.

– Здравствуйте, я Виктор, это я вам звонил.
Он стоял у незнакомой двери, не решаясь переступить порог. Утро выдалось на редкость ослепительное, но парадная выходила в глухой двор, поэтому солнце проникало сюда нехотя, почти исчезая вместе со звуками суетливого города.
– Да, да, конечно, проходите. А я Леонид. Ну, собственно, вы и сами знаете. – Мужчина отступил вглубь коридора.
Потерянно озираясь, Виктор стоял и тяжело дышал. От внезапного страха у него вспотели ладони.
– Сюда, – кивнул на вешалку мужчина.
Торопливо скинув куртку, Виктор просочился в комнату.
Детектив был совсем не молод. Вовсе не такой, каким представлял себе его Виктор по раскатистому голосу: невысокий, лысоватый и плечистый, с широко посаженными глазами. Впрочем, голос обманчив, как питерское солнце.
Они сели на диван. Виктор как можно деликатнее изложил суть и умолк, словно окаменев.
– Вы не стесняйтесь. – Детектив ощерился лисьей улыбкой. – Неверные мужья и жёны – наш профиль. Конечно, у меня бывают разные заказы. Иногда попадаются любопытные случаи. Помню, в местной фирме один мелкий менеджер решил подсидеть директора. Он и его подруга, бухгалтер той же фирмы, украли из сейфа деньги и свалили на начальника. Изъяли записи камер наблюдения, нашли какого-то левого хакера и подделали видео, наложив более ранний фрагмент, где начальник открывает сейф. И ведь не лень же было! Но у директора оказалось алиби, которое я долго проверял по заданию владельца фирмы. В конце концов, выяснилось, что запись – подделка. Менеджера с треском уволили, бухгалтера тоже. Потом они создали свою фирму, но дела не пошли: менеджер прогорел, ибо, кроме как воровать, ничему не был обучен. Прогорел, запил, продал жильё и сейчас живёт где-то за городом, на одном хлебе и яблоках с участка. Я это выяснил из любопытства. Конечно, мне это было ни к чему, но, прослеживая такие вещи до самого конца, я оттачиваю мастерство. Хватка уже не та. Ну, ладно, я что-то заболтался. Прошу прощения, имена плохо запоминаю... Виктор?
Тот кивнул.
– Видите ли, Виктор, если бы в мире царила верность, мы бы сидели без дела. По крайней мере, я. Лиза! – неожиданно крикнул он безо всякого перехода. – Принеси нам кофе! – И вопросительно взглянул на клиента. Виктор кивнул. – Да-да, кофе. И покрепче, а не обычную бурду.
Виктор беспокойно заёрзал.
– А это ваша дочь? Она…
Детектив беспечно махнул рукой.
– Об этом можете не беспокоиться. Лиза давно в курсе, мы замечательно ладим.
Он придвинулся ближе, наклонился вплотную к Виктору и горячо зашептал ему на ухо:
– Я ведь всё это для неё делаю. Она… немного больна. Ничего серьёзного, но деньги нужны. А я давно работал в милиции, тьфу, теперь полиции. Ушёл в отставку, решил заняться частным сыском, вот и пригодились знания.
Он помолчал.
– А наша мама нас давно покинула, – добавил Леонид и мрачно насупился.
Виктор едва слушал. Сердце его колотилось как бубен шамана, пляшущего вокруг тотема.
– Лиза, тебя за смертью посылать!
Дверь кухни отворилась. Вошла молодая, довольно милая девушка, с нереально длинными волосами и чёрными ресницами. Ее губы были такие же бледные, как и лицо.
– Спасибо, – сказал Виктор, ставя чашку на стол. Девушка мило улыбнулась, но Виктор уже не смотрел на неё, сосредоточенно разглядывая свои руки, чтобы скрыть волнение. Она так же молча вышла.
– Так, на чём мы остановились? Может, хотите перекусить?
– Спасибо, я сыт, – пробормотал Виктор.
– Ну-сс, – сыщик откинулся на диване, заложив руки за голову. – Хотите ещё что-то добавить? Я вас внимательно слушаю.
– Я… это… – Виктор помялся.
– Смелее.
– Добавить нечего. Я хочу, чтобы вы проследили за моей женой, – скороговоркой выпалил он, собравшись с духом.
– Проследил? Впрочем, что я говорю? Понятно, что вы за этим и пришли. С ходу быка за рога. Отлично. То есть, плохо, что так получилось, но будем работать, – немного смутившись, поправился детектив. Достав из кармана блокнот, он открыл его примерно посередине. – Мне нужны данные. Адрес, имя и всё такое. Да, и фото желательно посовременнее.
Содрогаясь от невыносимого волнения, Виктор трясущимися руками вытащил фото, приготовленное им заранее. Путь назад был отрезан, мосты сожжены. Схватив прокуренными пальцами карточку, Леонид впился жадным взглядом в лицо Марии, улыбавшейся со старого фото.
– Старовато фото, как я погляжу, – заметил он, разглаживая мятые края.
– Я вытащил его из альбома, а других там почти не было. Её любимые я не стал брать, а то она заметит пропажу.
Леонид кивнул.
– Сойдёт. Сделаем всё в лучшем виде. Мне нужен задаток.
Он откашлялся, и за столом воцарилась тишина. Виктор торопливо полез в карман, достал деньги и отсчитал несколько купюр.
Спрятав деньги, сыщик заметно оживился.
– Не переживайте, молодой человек, такие вещи происходят сплошь и рядом. Не вы первый и не вы последний. Заходите дней через пять. Ну-с...
Они встали.
Клиент ушёл. Не торопясь, Леонид пересёк комнату и закрыл за ним дверь.
Через несколько дней Виктор появился опять. Леонид ещё не прибыл, но Лиза была дома и открыла ему дверь. Улыбаясь, она проводила клиента до знакомого дивана.
– Папы нет, он будет через час, – сказала она, взглянув на стену.
– Здорово, – ответил он. – Я смотрю, у вас часы с кукушкой. Обожаю старину. У меня в детстве такие тоже были, только гири были другой формы, такие золотистые шишечки, как ёлочные игрушки.
Лиза безропотно принесла две чашки ароматного кофе и поставила на стол.
– А у нас кукушка сломалась, и починить некому. Папа всё время на работе, я не умею. И гирьки не шишечками.
Она хихикнула, подошла к часам и осторожно постучала пальцем по корпусу. Как и следовало ожидать, к видимым изменениям это не привело.
Допив кофе, Виктор встал. Диван жалобно скрипнул.
– Я, пожалуй, зайду позже.
– Зачем? – искренне удивилась она. – Сидите, ждите здесь, вы мне не мешаете. Папа всё носится, суетится, почти не отдыхает. Зарабатывает мне на лечение. Я и так почти всегда дома. Не понимаю, почему он мне запрещает гулять одной? В чём дело – толком не объясняет.
Виктор тактично промолчал. Лиза опять вскочила и подошла к окну. Её глаза слабо блеснули. Виктор вдруг увидел, что она очень даже симпатичная. Если бы не бледный цвет кожи, она вполне могла украсить обложку глянцевого журнала. Он не читал глянцевые журналы, но решил, что так оно и есть. И волосы обстричь. Такие волосы не влезут на фото.
Лиза задёрнула штору.
– Чёрт, я думала, папа приехал... Знаете, у меня анемия, – безо всякого перехода заявила она.
– Это малокровие? – блеснул эрудицией Виктор. Он вернулся на своё место и принялся вертеть чашку в руках.
Она кивнула, вытащила у него из рук чашку, аккуратно поставила её на стол, подошла к висящему на стуле мужскому костюму и выудила из наружного кармана небольшой листок.
– Гипопластическая анемия. Слово-то какое, я и не знаю таких слов. Пахнет касторкой и валидолом. – Она нервно рассмеялась. – Только папе не проболтайтесь, он терпеть не может об этом говорить и случайно оставил эту выписку.
Лиза сложила бумажку и аккуратно засунула её обратно в пиджак. Вновь превратившись в респектабельную леди, она церемонно села. Её рука потянулась к чашке.
– Скажите, – проговорила она, едва не обжегшись горячим напитком. – Уф! Скажите, а что у вас за дело, если не секрет? Папа почти никогда ничего мне не рассказывает, но когда целыми днями торчишь здесь, это так скучно.
– Вы не работаете? – уклончиво спросил Виктор.
– Работаю на дому. Перевожу с английского. Я знаю его в почти совершенстве. А вы?
– На уровне школьной программы.
– Ах, как жалко, мы могли бы поговорить о поэзии Шекспира. Знаете что, а давайте кофе с коньяком?
– Не могу, я за рулём.
– А я налью немного. Вас как зовут?
– Виктор.
– А меня Лиза.
– Я знаю, – Виктор улыбнулся. Ему вдруг стало так легко и свободно на душе. Не было скользких взглядов, недомолвок, холодка и фальшивых улыбок. Они весело смеялись, попивая кофе, она с коньяком, он – просто с сахаром. Лиза показывала ему детские фото из бесчисленных альбомов, корча забавные рожи, он рассказывал ей про новые модели автомобилей. Час пролетел незаметно.
– Что-то папа задерживается, – заметила она, с трудом оторвав от Виктора взгляд. – Вы так мне и не рассказали, что вас к нам привело.
– Я ищу одного человека, – серьёзным тоном произнёс Виктор.
За долю секунды всё вернулось на круги своя. Исчез жаркий полдень и песчаные дворцы рассыпались в прах. Он мгновенно вспомнил, зачем он здесь. Лиза впилась глазами в его лицо. Он молчал, чувствуя, что хочет ей всё рассказать, хочет, но не может, не имеет права. И по её лицу, по тому, как она на него смотрела, он понял, что она обо всём догадывается, и ответа не будет. Это был его мир, закрытый для чужих глаз, ещё вчера почти надёжный. Но не сегодня. Он почувствовал, как опять дрожат руки. Виктор взглянул на Лизу – её глаза были широко раскрыты, ресницы трепетали, как крылья пойманной бабочки. Неужели и Лиза ощутила эту почти неуловимую угрозу, что выползает из своего тёмного угла, разинув равнодушную пасть? Она захлопнется, мгновение – и всё будет кончено. Он мысленно содрогнулся от осознания того, насколько ему невыносимо, невозможно. И страшно – вот так, в одиночку. И Лиза тоже одинока, он чувствовал это. И она ничем не может ему помочь. Ни любовью, ни договором о страховании жизни, ни полицией, которую можно вызвать. И даже если она обратится к собственному сердцу, что найдёт она там, кроме такого же страха одиночества и желания поддаться этому страху? Ничего не выйдет. Вся его жизнь и вся её жизнь – эти тесные комнаты, эти обшарпанные парадные и грязные дворы, где почти не бывает света, где мерцают смутные тени. И повсюду такая же глушь, люди жмутся друг к другу, дрожа от тревоги и задавая извечные вопросы – за что, почему я? И за углом уже слышен стук копыт всадника по имени Смерть...
– Папа пришёл, – сказала Лиза.
Виктор очнулся. Он понял: ещё несколько секунд – и что-то произойдёт. Раздастся трель звонка и закончится игра в прятки.
Исчезли тени, звёзды стали ниже. Но тошнотворный страх не исчез. Он чувствовал его ненавистный запах, ощущал его прикосновение.
Вошёл Леонид с сигаретой во рту. Он не улыбался.
Лиза нахмурилась.
– Папа, ты опять куришь!
Не ответив, он кивнул Виктору на дверь в кабинет.
– Давайте там поговорим. У меня для вас кое-что есть.
Они сели за большой стол. Леонид молчал целую вечность. Его руки совсем окоченели, он сидел и, отбросив сигарету, дул на них, не переставая. Виктор вскочил.
– Да сядьте вы, наконец! Что вы суетитесь, как вошь на гребешке? – Он внезапно расхохотался дурацкой шутке.
У Виктора немного отлегло от сердца. Раз шутит, значит, ничего страшного. Подойдя к огромному шкафу, Леонид достал тёмную бутылку и вопросительно глянул на гостя. Тот отрицательно покачал головой. Пожав плечами, детектив плеснул немного жидкости в стакан, залпом выпил, крякнул и, наконец, произнёс:
– Замучился я, окоченел весь. Вроде тепло, а знобит. Ну, собственно, новости есть, и их как бы нет.
– Не понимаю.
– Видите ли, у нас принято всё проверять-перепроверять по многу раз. Репутация в нашем деле кое-что значит. Да, кхм... Поэтому всё, что я могу вам сейчас сказать, так это то, что ваша жена что-то скрывает и почти наверняка с кем-то встречается. Характер встреч я пока не выяснил, не хватило времени.
Почти наверняка? Виктор был разочарован.
– Я это и без вас подозревал. И это называется «кое-что есть»?
– Одну минуточку. Ваши подозрения – это ваши подозрения. А у меня есть кое-какие факты. Ну, хорошо.
Леонид помолчал, уставясь в потолок и задумчиво шевеля губами.
– Сформулируем иначе. Она точно встречается, но с кем – я, увы, пока не знаю. Я его видел, проследил до самой парадной, но надо перепроверить. Неприятный тип.
Послышался слабый шорох. Леонид встал и прикрыл дверь.
– Я не хотел вам говорить до тех пор, пока не удостоверюсь лично. Что вы так смотрите? Я рекомендую вам воздержаться от сарказма. В пределах той суммы, которой вы располагаете, я и действую. Нет возможности всюду поставить жучки, заказать хакеров, которые прослушают её телефонные переговоры и сообщения. Конечно, такие люди у меня есть, но быстро – значит, дорого. Вам придётся потерпеть ещё какое-то время. Выясню и доложу чин по чину, с фотографиями, с распечатками звонков. У меня есть один источник у её сотового оператора, но за красивые глаза быстро не получится. Как говорил Остап Бендер, скоро только кошки родятся.
Он плеснул ещё немного в стакан, но пить не стал. Подойдя к столу, Леонид открыл блокнот свободной рукой, затем небрежно полистал перекидной календарь и сказал:
– Через неделю. Да, приходите через неделю, полагаю, за это время ситуация прояснится. Но обещать ничего не стану.
– А что мне делать сейчас? – горестно пробормотал Виктор. Он сосредоточенно смотрел на Леонида, который, раскачиваясь, стоял посреди кабинета со стаканом в руках. Приняв на грудь вторую дозу, сыщик невозмутимо сказал:
– А ничего не делать. Как жили, так и живите. А хотите совет? – внезапно добавил он. – Бросьте вы всё это, зачем вам? Ну, узнаете вы, что есть у неё кто-то, и что? Станете счастливее? Будете разводиться? Что вам даст это знание? Умножение скорби. Все женщины одинаковые, все продажные твари. Вот возьмите мою жену. Жила-жила и хлоп! Нашла какого-то хахаля на джипе, помоложе и побогаче, и поминай, как звали!
Он переместился в кресло напротив, расправил плечи, закурил ещё сигарету и начал долго и нудно рассказывать про свою жизнь. Виктор слушал его вполуха, думая о своём. К нему стало возвращаться спокойствие. Он встал. Вскочил и Леонид.
– Прошу прощения, заболтался. Мы договорились. Через неделю, примерно в это же время. Если меня не будет, то дочка вас развлечёт в моё отсутствие. Куда я дел свою ручку? А, ладно...
Они попрощались. Уже на пороге Виктор оглянулся. Лиза стояла у дивана и смотрела на него долгим, внимательным взглядом.
Через четыре дня Леонид внезапно позвонил сам.
– Я дико извиняюсь, Виктор, не получается у нас свидание.
– А что случилось?
На том конце провода помолчали. Наконец, раздался тяжёлый вздох.
– Лиза на обследовании. А я собираю справки и кое-какие выписки. – Он прокуренно закашлялся. – Но вы не беспокойтесь, это буквально дня три-четыре. У вас же не горит? Нет? Так что приходите, соответственно, не в понедельник, а в среду. Да-да, в среду днём.
– А вы успеете?
– Постараюсь, – сухо отозвался Леонид.
– Хорошо. – Виктор хотел ещё что-то спросить, но связь прервалась.
В среду он был на месте, сгорая от нетерпения. Все эти дни они с Марией разговаривали мало, общаясь, в основном, по пустякам. Позавтракав или пообедав, каждый срывался со своего места и спешил неизвестно куда. В доме стало безлюдно и холодно, как будто наступал конец всему. Возможно, Мария что-то чувствовала, но не подавала виду. Её проблемы неизменно оставались глубоко внутри. Вот и сейчас она молча стояла у зеркала, в сотый раз поправляя волосы. На её лице застыла лишённая всякого выражения маска, словно выкованная из тёмной бронзы, маска, которую она всегда надевала, когда хотела скрыть свои чувства. И только глаза что-то говорили ему, что-то, чего он не мог понять. «Эй!», захотелось крикнуть ему и услышать гулкое эхо пустых комнат. Виктор с трудом сдержался и вышел за порог.
Трамвай ушёл из-под носа, придётся идти пешком, забирать машину из ремонта. Как кстати, что именно сегодня...
– Пардон, – пробормотал какой-то спешащий вниз по улице мужчина, задев его большой сумкой. Виктор не ответил. В людской толчее, среди весело болтающих прохожих, он брёл, тёмный и молчаливый, как одинокая, прибитая к забору косым дождём ворона.
Оказавшись перед дверью, он с неутихаемой тревогой надавил на кнопку звонка. Раздались лёгкие шаги. Он немного обомлел от неожиданности, увидев на пороге Лизу в ярком платье и с алыми, как малиновый сок, губами.
– Здравствуйте, – робко ответила она, делая шаг назад.
– Ничего, что я к вам нагрянул? – как можно жизнерадостнее воскликнул Виктор, пытаясь заглушить беспокойство. – Я должен был подойти к трём, но освободился раньше.
Она молчала с виноватым видом.
– В чём дело? – немного грубовато спросил он.
– Папы сегодня не будет, он уехал до завтра по… другому делу. Срочно вызвали.
– Как же так? Он сам мне позвонил и назначил на сегодня! – резким тоном сказал Виктор.
Лиза молча стояла, как зачарованная, наматывая волосы на пальцы. Он в упор смотрел на неё, словно это могло заставить её говорить. Ему вдруг стало жаль девушку. Она же ни в чём не виновата, чёрт побери! Чтобы сгладить неловкость, он подошёл к дивану и сел.
Обернувшись к зеркалу, Лиза схватила расчёску, потом бросила, схватила опять и, играя зубцами, как струнами арфы, наконец, разомкнула свои ярко-красные уста:
– Я лежала на обследовании, вот у папы всё и сдвинулось. Вы же знаете его работу. Внезапный звонок, надо ехать в какую-нибудь дальнюю даль, клиенты не ждут. Вы не обижайтесь, у него бывают и более сложные дела. Один раз он даже убийство расследовал, – зашептала она.
– Да вы что! – деланно удивился он, чтобы хоть что-то сказать. Он всё ещё злился.
– Да, да, – продолжала она. – Он просто никак не мог вам позвонить. Ну, не хмурьте же брови. Он страшно извинялся и велел вам передать, что будет завтра абсолютно точно.
– Он и сегодня должен был быть абсолютно точно. А почему он мне не позвонил?
Она пожала плечами.
Виктор обречённо вздохнул. Завтра, подумал он. Ну и пусть, так даже лучше. Ещё один день канет в неведении.
С улицы донеслось весёлое щебетание воробьёв, барахтающихся в пыли под окном. Лиза встрепенулась, как будто вспомнила что-то важное.
– Виктор, можно вас попросить о чём-то?
– Конечно, – немного удивившись, ответил он.
– Я иду гулять, пока нет папы. Ужасно хочется кофе. Составите мне компанию?
– Так ведь… Хорошо.
– Папе не скажете?
Не ответив, он посмотрел на стол у дивана, на стоящий на нём кофейник и чашку остывшего кофе. Лиза опустила глаза, опять теребя волосы, расчёску, складки платья. Она стояла, не глядя на него, сдерживая дыхание, кончики ее пальцев дрожали. Он отчётливо увидел, как они дрожат. Задрожала и она сама, совсем чуть-чуть, почти неуловимо. И тут он понял! Его обдало жаром давно забытого чувства. Кретин, тупица, недоумок! Она ждала его! Именно его. Сидела и не пила кофе, надев это вызывающе красивое платье, неумело накрасив яркой помадой губы и едва заметной тушью – свои фантастические ресницы.
А он встал перед ней и стоял как истукан, ощущая ногами прохладный пол, угадывая кожей воздух вокруг себя, но не чувствуя сердце, не слыша звуков и почти забыв о Марии. Господи, да что же такое с ним! Какая-то девчонка, они едва знакомы! Но он понимал, что всё не так, что она давно не красила губ, не надевала таких платьев, и не держалась за локоть, идя по улице. Они оба стали на две минуты старше и на целую вселенную ближе. Он всё ещё дорожил Марией, он спрашивал себя, что чувствовал тогда к ней. Может, любовь? Но то, что промелькнуло между ним и Лизой, не имело названия. Это была не любовь, но это было что-то важнее, какое-то радостное предчувствие того, чего он не знал, но понимал, что не забудет никогда. С этого самого момента он будет помнить этот день до последнего мгновения. Может быть позже, когда он постигнет суть, когда станет умнее, он найдёт то слово или слова, которыми можно всё это описать. Но сейчас слова не нужны, это бессмысленные звуки. И поэтому он молча шёл по прохладной улице, глупо улыбаясь и держа Лизу за руку.
А потом они сидели за столиком в кафе, укрывшись от ветров и шума большого города. Он смотрел на неё, стыдясь своей нечаянной радости, замерев, слушал её, вдыхая каждое слово. Лиза пила уже третью чашку кофе. Её щёки раскраснелись, алые губы стали ещё ярче, как капли крови на белоснежном зимнем снегу.
– Поедем за город? – спросила Лиза. – Я сто лет не была за городом.
Он хотел посмотреть на часы, но понял, что ни за что на свете не сделает этого. Они вышли на улицу и сели в машину, а потом долго мчались по тёмным улицам, по пригородному шоссе, пока, наконец, не выехали на какую-то старую грунтовку. Им на пятки наступала ночь, ветер почти стих, и только свет далёкой звезды гнал пыльное облачко по дороге. Деревья смыкались у них над головами как своды старинного храма, и ему хотелось знать, чувствует ли кто-то сейчас то, что чувствует он.
Она спустилась вниз по тропинке и очутилась у подножия холма. Он встал рядом.
– Ночь, – сказала она. – А мне совсем не страшно. Знаешь, я в детстве ужасно боялась темноты.
– Все в детстве боялись темноты, – рассмеялся Виктор.
Всходила луна. Они замерли, очарованные её светом. Их точно заморозили, околдовали, и никто их не расколдует и не разомкнёт их руки. Мгновение Виктор смотрел на Лизу, а потом вдруг догадался, что уже далеко за полночь и ей давно нужно спать.
– Пора домой, – сказал он.
Она повернулась и обвила руками его шею, обжигая кожу подушечками пальцев так, как обжигает губы первый поцелуй. Его опять охватило странное чувство, как тогда дома, а потом в кафе. Её губы были восхитительно прохладные, ласковые и воздушные, как летящие по ветру пушинки. Казалось, прошла целая ночь, прежде чем он решился разомкнуть объятия. Лиза глядела ему прямо в лицо, в её глазах отражался лунный блеск, а он почти оглох и не слышал ничего, кроме её горячего дыхания.
– Ты придёшь завтра? – спросила она.
– Конечно, – ответил он.
«А потом, когда папа всё закончит, увижу ли я тебя опять?» – подумала она.
«Увидишь», – ответили его глаза.
Лиза шумно втянула ноздрями свежий ночной воздух.
– Ты опять расскажешь мне про машины, мы будем пить мой любимый кофе и слушать музыку. Здорово.
Она вдруг стала очень грустной.
– Ты что?
– Знаешь, раньше мне казалось, что за стенами моего дома нет ничего, всё кончается, пустота. А теперь…
Она улыбнулась так, что у него защемило сердце.
– Я понимаю: раз ты пришёл к папе, у тебя что-то случилось. Что-то… нехорошее. И тебе, может быть, не до меня сегодня.
Он протестующе замотал головой.
– Не перебивай. Вдруг мы больше не увидимся? Всё может быть. А если увидимся… Мне всё равно, мне ничего от тебя не нужно. Только если тебе когда-нибудь станет одиноко, а ты меня не увидишь, знай – это всего лишь слёзы. Я подойду, и ты поймёшь, что за ними ты просто не мог меня разглядеть, а я шла тебе навстречу.

Он пришёл на следующий день. Леонид, с виноватым видом порывшись в карманах, молча выложил на стол листки бумаги и фотографии. Виктор, тоже не говоря ни слова, несколько минут тупо разглядывал документы.
– Знаете, – простуженно просипел Леонид, не глядя на него, – дело ваше, но я бы всё-таки не стал ничего делать. Впрочем, я уже это говорил. Но вот мой вам совет: оставьте всё как есть.
– Спасибо, – сумрачно ответил Виктор. – Вот ваши деньги. Я подумаю.
Он вышел из кабинета. Лиза, как обычно, стояла у столика. Их взгляды встретились. Она знаками показала ему: «позвони». Сил улыбнуться у него уже не было, и он просто кивнул. Затем ещё раз вытащил фотографии и поднёс их почти к самым глазам, пытаясь разглядеть что-то невидимое. Сморгнув, повернулся и как слепой, натыкаясь на мебель, побрёл к выходу.
Всё осталось как есть. Боясь, что жена догадается, Виктор вёл себя как обычно. Он чувствовал что-то новое, вошедшее в его жизнь. Эти ощущения не исчезали, они усиливались. Но Мария, казалось, ничего не замечала, не выдавая себя ни жестом, ни взглядом. Жизнь постепенно входила в привычную колею, и он стал почти забывать о тех листках, что дал ему Леонид. Странно, он отдал так много за то, чтобы получить их, но сегодня ему было почти всё равно. Если бы он знал, что Марии сейчас не до него, он бы был смелее и увереннее. Но он, как обычно, ничего не знал. Ни её, ни другого человека по имени Макс. Поэтому фото можно было выбросить, распечатки разговоров – порвать. Константина почти не существовало в её жизни, а в жизни Виктора появилась девушка с лунными волосами. На одной двери щёлкнул замок, другая отворилась.
Он позвонил через две недели из автомата. Мария была в командировке, но он решил не рисковать.
– Будьте добры Елизавету, – сказал он в трубку.
– Кто её спрашивает? – Это был голос Леонида.
Секунду поколебавшись, Виктор назвал себя.
– Вы? – удивился сыщик.
Затаив дыхание, он ждал своей участи.
– Эээ... Видите ли, Лизы нет дома.
Это было удивительно. Неужели его уроки свиданий с ней не прошли даром, и она… Нет, этого не может быть.
Ветер попытался распахнуть дверь телефонной будки. Виктор какое-то время боролся со стихией, хватаясь за ручку, и поэтому не сразу понял, что сказал ему Леонид:
– Она в больнице.
– Что с ней?
– Небольшие осложнения.
У него противно засосало под ложечкой. Но он понял, что расспрашивать подробности рискованно.
– Я могу её навестить?
– Зачем? Хотя, конечно, если вам так хочется. Она лежит в третьей городской больнице. Я опять уеду на пару дней, а вы приезжайте. Сложное дело, но интересное: женщину пытается выселить из квартиры собственная бабушка, за которой та ухаживала всю жизнь...
Болтун. Виктор повесил трубку.
Он приехал в больницу из снов, убеждая себя в том, что это лишь совпадение, не более того.
Не было тётки-экскурсовода, не лежали на носилках мёртвые. И палата была восьмая. Он открыл дверь и пошёл вдоль коек, ощущая на себе тягостное дыхание многочисленных болезней, витавших в воздухе. Каждый раз, переступая порог больничных палат, он чувствовал этот запах. Лиза лежала на самой последней кровати, повернувшись к стене.
– Лиза, – тихонько позвал он.
Она повернулась, вскочила, откинув одеяло, и протянула к нему руки.
– Ложись немедленно, тебе нельзя вставать!
– Откуда ты знаешь, можно или нельзя? – хихикнула она и улыбнулась бледной улыбкой.
Его бросило в дрожь, а в голове мелькнула совсем уж идиотская мысль о том, что сейчас она умрёт, немедленно, он даже не успеет выйти из палаты. Виктор помотал головой, чтобы снять наваждение. Она почувствовала его волнение и сказала:
– Глупенький, меня скоро выписывают, ничего страшного. И вставать мне можно, ничего со мной не случится.
У него немного отлегло от сердца. Положив на столик большой пакет с фруктами, он сел на соседнюю койку и молча уставился на неё. О чём говорить с больными, он не знал, всю жизнь это было для него мучением, таким же, как выдумывать и покупать подарки на день рождения. Он гнал от себя болезни, и терпеть не мог их обсуждать, но, видимо, нужно поговорить о её состоянии. Неудобно сидеть вот так и тупо смотреть ей в лицо.
Лиза уселась на кровать и стала болтать ногами.
– Как ты себя чувствуешь? – хрипло спросил он.
– Я же говорю, скоро выписывают. Ничего страшного, просто слабость и печень немного увеличена. Только не вздумай меня жалеть. И не вздумай плакать.
– Я никогда не плачу. Это тебе врач сказал про печень?
Она кивнула. Протянув руку, он коснулся её щеки. Она прижалась к его ладони, ласково улыбаясь и ожидая, что он скажет. Виктор открыл рот.
– Знаешь, мне снилось, что я здесь уже лежала, – неожиданно произнесла она.
Он вздрогнул. Сердце подскочило у него в груди.
– А ты тут лежала?
– Конечно, нет, ни разу. Не перебивай. И вот лежу я, и вдруг ураган распахнул окно, аж стёкла зазвенели. Я подбежала, а за окном никого нет. А потом вдалеке появилась какая-то крохотная точка, как будто солнечный зайчик. Она всё приближалась, приближалась, и вдруг я вижу, что никакая это не точка, а кабина.
– Какая ещё кабина? – сделал круглые глаза Виктор.
– Не знаю, похожа на телефонную будку, представляешь? Оттуда выходит человек, хватает меня за руку и тащит. Мне должно быть страшно, но мне совсем не страшно, я громко смеюсь, упираюсь, а он всё тащит. Завёл меня внутрь, и мы полетели. Я зажмурилась, а потом открыла глаза, смотрю – кабины нет и ничего нет, и я просто лечу куда-то, дух захватывает, голова кружится...
Она затихла.
– А дальше?
– А потом я проснулась. Так никуда и не прилетела, – грустно прошептала Лиза.
– Тебе надо гулять побольше и заняться чем-нибудь, и не будут сниться такие дурацкие сны, – с серьёзным видом заметил он.
– Злой ты, уйду я от тебя. Это всё было так неожиданно, необычно, совсем даже не похоже на сон. Я давно не летала.
– Хорошо, – подумав, сказал Виктор. – Я приду завтра, и мы полетим куда-нибудь.
Лиза нахмурилась, опустила глаза и покачала головой. Её длинные волосы упали на подушку.
– Нет, не приходи. Меня послезавтра выписывают. Позвони мне через три дня, и мы пойдём гулять, если папа отпустит.
Попрощавшись, он вышел. Длинный коридор скрывался где-то за поворотом, но Виктор, не дойдя до конца, сел, приводя мысли в порядок. События последних недель окончательно выбили его из привычной колеи, он уже не понимал, где реальность, а где сон, и что делать дальше. Ему казалось, что он прикоснулся к чуду, впервые за много лет, и все это видят. Ещё секунда – и двери распахнутся, ликующая толпа хлынет навстречу этому дивному диву, и он вместе с ними будет бегать, кричать, вдыхая этот сладостный аромат.
Жизнь – удивительная штука, как кино. Хотя нет, она изворотливее любого киносценария, глубже, жёстче и изощрённее. Она приготовила сюрприз, но побоялась сказать ему об этом. И он встал и исчез за поворотом больничного коридора, так и не открыв дверь, рядом с которой сидел. Это была не его дорога, он выбрал другую. Нужно пройти всего три метра, но они оказались бесконечно длиннее его жизни и жизни того, кто сидит сейчас по ту сторону двери. И пройти их ему не суждено, как не суждено узнать, что за ней происходит.
Триста пять секунд назад дверь отворилась, и в кабинет вошел Леонид. Он никуда не уехал и с тревогой всматривался в мужчину, сидящего внутри.
– Проходите, – сказал рыжеволосый врач в синем халате. Он был толст и тяжело дышал, скрипя авторучкой по одному из листков, почти полностью покрывших стол.
Тихонько прикрыв дверь, Леонид сел на стул. Доктор продолжал строчить что-то корявым почерком, не обращая внимания на посетителя. Детектив нетерпеливо заёрзал. Недовольно нахмурившись, врач бросил на него суровый взгляд поверх очков.
– Минуточку потерпите, мне нужно дописать.
Леонид обречённо вздохнул. Его терпение было вознаграждено, потому что ровно через минуту медик открыл какой-то потрепанный журнал и со скорбным видом уставился на Леонида.
– Я посмотрел анализы вашей дочери. Клиническая картина… хм. Печень увеличена, с признаками жировой дистрофии, высокая СОЭ, повышенное содержание железа.
Он неожиданно замолчал.
– Не буду вас утруждать медицинскими терминами. Результаты я вам отдам, сами прочтёте.
– Скажите, доктор, – упавшим голосом выдавил из себя Леонид, – это же ничего страшного, это лечится?
Его глаза стали влажными. Чтобы скрыть смущение, толстяк снял очки и стал тщательно протирать их замшевой тряпочкой.
– Видите ли, строго говоря, это неизлечимо, но поддерживается. Больные живут довольно э-э-э… долго. Но, безусловно, лечение дорогое. Вы готовы?
Леонид непонимающе смотрел на него. Из всего сказанного он уловил только одно слово – «неизлечимо».
Не дождавшись ответа, эскулап продолжил менторским тоном:
– Во-первых, нужно ещё сделать гистологическое исследование костного мозга. Когда картина будет полностью ясна, тогда можно назначить всё в комплексе. Лечение, я имею в виду.
– Что нужно делать? – спросил Леонид замогильным голосом.
– Как правило, кортикостероиды, ну и другие лекарства. Возможно, переливания крови. Даже почти наверняка.
– А это не опасно?
– Всё выяснится в своё время. Вы не ответили.
До Леонида дошло.
– Я… Доктор, скажите, сколько потребуется денег?
Тот выждал паузу, притворно задумавшись.
– Этого, батенька, я вам точно, вот так с ходу, сказать не могу. Клиническая картина может внезапно измениться, и тогда... Честно говоря, надежды не очень много, но если ничего не делать…
Он умолк, всем видом показывая, что речь идёт не о пустяках за сто рублей.
Леонид что-то затравленно забормотал, умоляюще глядя на врача. Всё поплыло у него перед глазами, он покачнулся, вцепившись руками в край стола.
– Ну, хорошо. – Стараясь не обращать внимания на посетителя, доктор вытащил небольшой листок и с важным видом закатил глаза к потолку. – Так, лекарства и переливания, – забормотал он себе под нос, – это у нас примерно будет, примерно будет…
Он вдруг вспомнил о недостроенной даче, водопроводе и крыше, требующей срочного ремонта. Ага. Стало быть, лекарства потребуются чуть более дорогие. Он смерил Леонида оценивающим взглядом, затем, быстро сложив несколько цифр, стоящих в конце каждой строчки, протянул листок детективу. Очнувшись, Леонид прочёл то, что там было нацарапано рукой врача. Взгляд потух, но лицо! По тому, как он посмотрел на доктора, тот понял, что переборщил. Покряхтев в кулак, врач глухо выдавил:
– Это примерные суммы. Можно от чего-то отказаться. Вы подумайте и перезвоните мне. Только, ради бога, не тяните со всем этим! Месяц, другой, и может быть поздно.
Леонид попытался что-то сказать, но не смог. Листок упал на пол, он присел и поднял его негнущимися пальцами. Наконец, справившись с волнением, услышал свой собственный голос:
– Хорошо, я вам позвоню.
Говорить больше было не о чем. Выйдя на улицу шатающейся походкой, он встал посреди дороги, загнанно дыша. Листок с текстом приговора лежал в кармане пиджака. В ушах гудело. На улице было пустынно, ничьи шаги не нарушали тишину, лишь откуда-то издалека доносился приглушённый вой. Его плечи конвульсивно задёргались, и он понял, наконец, что это воет он сам, судорожно глотая воздух и вытирая рукой лицо, мокрое от слёз и сочащейся из прокушенной губы крови.
Он потащился дальше, спотыкаясь, пока по ноге больно не ударило что-то твёрдое. Скамейка. Не замечая пыли, покрывавшей её толстым слоем, Леонид сел и уставился застывшим взглядом на старый дом напротив. Потом достал сигарету и закурил, встряхнув непокорную зажигалку.
Лиза умирает. В это трудно, невозможно поверить. Он делал всё, что мог, и жизнь казалась такой разумной, поступки такими мудрыми. Да-да, именно мудрыми. А сейчас ему было больно до судорог, до дрожи. Господи, пожалуйста, не дай ей умереть вот так! Нужно же что-то делать, немедленно, сию же минуту. Он не верит доктору, они вечно врут, сгущают краски, лишь бы их шарлатанство приняли за чистую монету и раскошелились.
Скамейка скрипнула под его грузным телом. Он задумался. Этот не похож на шарлатана, он друг его одноклассника, а тот не станет попусту трепать языком. Значит, деньги.
Мысли путались, но он упорно пытался схватить ускользающее нечто, сулящее надежду. Дьявол! В эту секунду он понял, где достанет деньги. Леонид выронил сигарету и не заметил этого. Тот мужчина, Виктор. Тогда он не сказал ему всего, клиенту знать все не обязательно. Детектив всегда имеет при себе отмычки. Вот и в тот день он пришёл к их двери, позвонил в звонок и прислушался, надолго замерев. Квартира была пуста. Он знал, что внутри никого нет, но проверить всё же следовало. А потом, повозившись с отмычками, он с пятой попытки, судорожно поглядывая на дверь соседей, нашёл нужную и проник внутрь. Он не понимал, на кой чёрт это ему сдалось. Это было опасно, да и что он мог там найти? Притаившегося за ширмой любовника? Конечно, нет. Что происходит? Ничего, это его профессия – докапываться до сути, проверять мелочи, казалось бы, совершенно бесполезные и ненужные, открывать замки, делать фото десятки раз, искать невидимые следы, ползая по пыльным полам и протирая брюки.
Не снимая перчаток, Леонид с унылым видом начал педантично перебирать бумаги на столе, озираясь по сторонам, и вдруг обнаружил едва приметную дверцу крохотного сейфа в стене за шкафом. Шкаф целиком заслонял его, но с той точки, с которой он кинул взгляд, сейф был с трудом, но заметен. Странно. Он присмотрелся внимательнее. Из уголка дверцы торчал маленький белый листочек. Скорее всего, кто-то второпях захлопнул её, да так и не заметил, что сейф закрылся не до конца. «Наверное, торопился», – подумал Леонид. Умирая от любопытства, он очень аккуратно, сантиметр за сантиметром, отодвинул тяжеленный шкаф и приоткрыл дверцу. Что-то зашипело на лестнице. Прыжком он оказался у двери и прислушался. Тихо. Неслышными шагами Леонид вернулся обратно. Его бросало то в жар, то в холод. Сейф был почти пуст, в нём пахло старой бумагой. Кроме небольшой пачки денег, там был только этот листок. Он поднёс его к лицу. Это было завещание. От нечего делать он начал читать его, сначала нехотя, потом всё внимательнее и внимательнее. Содержание повергло его в крайнее изумление своей нелогичностью, как будто его писал глубоко больной человек, но, повинуясь скорее профессиональной привычке, чем необходимости, он всё же сфотографировал текст. Засунув обратно бумаги и придвинув шкаф на место, Леонид на цыпочках вышел из квартиры. Его никто не увидел. Подъезд был пуст, как стакан алкоголика.
И сейчас он вспомнил об этом странном документе. Скорее домой! Там, сидя за своим столом, он достал из нижнего ящика эти фото и принялся за чтение, пункт за пунктом. Вот оно! Есть! Чутьё и память его не обманули. Ему было страшно делать то, что он задумал, всё могло сорваться, оказаться пустышкой, но иного пути не было. Он вдруг ощутил, что в нём заключены два человека. Один – он сам, детектив, служитель Фемиды, если и преступавший закон, то лишь в целях истины. Он был всегда. Но сегодня в нём родился другой. Циничный, бескомпромиссный, готовый на всё. Все светлые дни и тёмные ночи, отпущенные ему судьбой, этот второй будет с ним, наполняя его душу мерзостью и отвращением к самому себе. И этот вновь рождённый вытащил телефон, отсоединил аккумулятор и вытащил сим-карту. Покопавшись в глубинах стола, он выудил на свет божий другую, заботливо припасённую на самый крайний случай. И этот случай настал. Хлебнув немного виски, детектив набрал номер и скрипучим, чужим голосом произнёс:
– Здравствуйте. Это Мария? Меня зовут Сергей. Мне нужно поговорить с вами о вашем муже.
– Я вас не понимаю.
Он произнёс как можно небрежнее:
– Вы знаете Константина?
Трубка молчала. А потом далёкий голос произнёс:
– Хорошо. Через час в кафе на Якорной. Знаете?
– Да, – сказал Леонид.
Они встретились за столиком открытого кафе. Ему было неуютно, ей – всего лишь забавно. Мария сидела напротив, поджав губы и внимательно глядя на него.
– Я вас слушаю, – нетерпеливо произнесла она.
«К чёрту условности», – подумал он, понимая, что ещё немного – и у него не хватит духу.
– Мне нужны деньги, и я предлагаю вам сделку, – выпалил Леонид.
– Как интересно, – холодно заметила Мария, открывая сумочку и доставая маленькое зеркальце. Повозившись несколько секунд с помадой, она добавила:
– Я с незнакомыми мужчинами в сделки не вступаю. Я не знаю, что и кто вам там наплёл, но меня этой туфтой не проведёшь.
В воздухе повисло напряжённое молчание. Она встала, но Леонид уже решился:
– Минуточку.
Повернувшись в пол-оборота, она взглянула на него через плечо. Леонид ждал. Поколебавшись, Мария всё-таки села. Любопытство, не более. Своё она не отдаст, а на остальное ей наплевать. Пусть говорит. Ну, говори же!
– Давайте так. Я буду излагать самую суть, без этих ненужных подробностей, а вы слушайте и не перебивайте. Я знаю, у вас есть любовник. И вы знакомы давно, и ваш муж, разумеется, ничего об этом не знает.
Он улыбнулся. Она молчала. Он вкратце изложил историю обмана.
Мария слушала, немного побледнев. Это не укрылось от Леонида, внимательно за ней наблюдавшего. Он достал из кармана одну из фотографий и протянул её женщине.
– У меня тут есть весёлые картинки, посмотрите.
Она долго глядела на фото, хлопая ресницами. В её душе происходила борьба.
– Ну, и что? – невозмутимо парировала она. – Фотомонтаж.
Леонид быстро понял, что с ней нужно разговаривать жёстко. Путь назад всё равно был отрезан.
– Да? Что ж, вот вам тогда ещё рассказики на ночь.
Он перебросил через стол листки с телефонными переговорами. Она пожала плечами:
– Откуда у вас всё это?
– Не имеет значения. Важно другое: я продаю, вы покупаете.
– С чего вы взяли, что я буду покупать у вас эту чушь?
Теперь пожал плечами Леонид:
– Не вопрос. Только имейте в виду: ваш муж пока ничего не знает. А если узнает, то…
– То что? – быстро спросила она.
– У вас же есть завещание. – Он стремительно пошёл ва-банк.
От удивления Мария не смогла произнести ни слова, ошеломлённо уставясь на детектива. Не давая ей опомниться, он, ткнув сигаретой в пепельницу, бросил козырного туза:
– Насколько я понимаю, вы получаете ежемесячно приличную сумму. Вы же помните пункт, согласно которому лишаетесь этого с того самого момента, как только будете в разводе или в случае смерти мужа. Думаю, если дать ему почитать эти бумаги и показать эти фото, он сильно огорчится. И, полагаю, это случится. Развод, конечно, а не смерть. И тю-тю. Прощай безбедная старость… Конечно, странное завещание, но кто ж не странен? – добавил он.
– Кто вас подослал? Вы грязный шантажист, ничтожество! – зашипела она, обретя дар речи. – О моей старости не беспокойтесь, с голоду не помру! Да и кто вам поверит? Муж? Он меня боготворит и любит! И вообще…
Она захлебнулась возмущением.
– Боготворит? – Леонид оскалился, вспомнив, с чем пришёл к нему Виктор.
Она замолчала, прикрыв глаза. Пальцы рвали бумажную салфетку, несколько кусочков уже валялось на полу. Их медленно уносил ветер.
– Думаете, вы умнее всех? – спросила она через минуту, показавшуюся ему вечностью.
– Я ничего не думаю, – отрезал он. – Думать предлагаю вам.
– Откуда вы свалились на мою голову? И зачем вам деньги?
Он понял: она заглотила наживку. Когда-нибудь она поймёт, откуда он знает о Викторе, но это будет уже не важно. Дело сделано.
– Я детектив, и моя профессия – сваливаться на голову. Что касается денег, это не имеет значения. Какая разница?
– А всё-таки? Мне интересно.
– Вы согласны?
Его голос откликнулся эхом, отражённым от потолка и соседних столиков. Леонид нервно оглянулся, боясь, что кто-нибудь услышит и, может быть, что-нибудь поймёт из их странного диалога. Но люди сидели, не обращая на них ни малейшего внимания, молча поедая свои десерты и попивая кофе. А птицам было всё равно. Они сосредоточенно прыгали по стриженому газону, выискивая своих червячков. Он долго наблюдал за ними с безучастным видом.
– Предложение интересное, – заметила она, пытаясь скрыть досаду. – Но вы не ответили. Кстати, о какой сумме идёт речь?
Она поняла, что заплатить придётся. Боже мой, сколько раз она делала то же самое с другими, и вот теперь её черёд. Следуя классической схеме, лучше потерять часть, чем всё. А дядя, должно быть, сейчас радостно хихикает в гробу, потирая руки.
Леонид прервал затянувшееся молчание.
– Я нечасто прибегаю к таким методам. Но сейчас ситуация не оставляет мне выбора. Моя дочь серьёзно больна, и мне необходима вполне конкретная сумма. Большего я не прошу. Только это.
– Только это? Я вам не верю, – едва сдерживая ярость, прошептала Мария.
– Я и сам себе не верю. Но это ничего не меняет.
Он вытащил дрожащими от напряжения пальцами исписанный доктором листок и перебросил его той, что сидела напротив.
Мария углубилась в чтение. Быстро пробежав по пунктам, она подняла на него удивлённый взгляд.
– Однако, ваш врач хапуга. Но у меня нет таких денег.
– Это ваши проблемы. Вы же умная, поищите. Встретимся завтра.
В её тёмной душе происходила чудовищная борьба. Её распирал гнев. Её, такую умную и изворотливую, обставил как школьницу какой-то мрачный, плохо выбритый, прокуренный субъект в стоптанных башмаках. Нет, это невыносимо! Это было как выстрел в сердце, как яд, подмешанный в кофе, и его нужно выпить. Иначе будет ещё хуже.
Прошла вечность.
– Хорошо, – наконец, сказала Мария. – Я помогу вашей дочери.
Детектив оскалился. Такая формулировка его вполне устраивала.
Она ушла, а он ещё долго сидел, дымя сигаретой и стиснув зубы. В нём кипела ненависть и что-то ещё, что его окончательно вымотало. Всё было прекрасно, кроме одного. Он предал клиента.
«Как быстро мы падаем вниз», – подумал он. – «Хотя почему вниз? Это всё ради неё, это другим кажется, что всё плохо, но я так не думаю. У меня нет выхода, значит, всё не так плохо».
На следующий день Мария привезла деньги. Он молча взял их и пошёл в больницу. Когда врач засовывал пачку в нижний ящик стола, у него немного тряслись руки.

– У тебя что-то случилось?
– С чего ты взяла?
– Мы стали мало общаться. Ты меня совсем забросил. Раньше мы ходили куда-то.
– Так ты же сама всё время занята, работаешь с утра до ночи, пропадаешь где-то там, в своих парфюмерных дебрях, а я тут прозябаю, как пыльное чучело. Ни жениться, ни в монастырь уйти.
Мария прыснула. Сегодня ей захотелось поговорить.
– Каждый умирает в одиночку. Ты тоже работаешь и пропадаешь неизвестно где, я тебе ни слова не говорю.
– Сейчас уже много слов сказала, – заметил Виктор.
– Съездил бы к сестре, – безо всякого перехода сказала она.
– Это плохая идея.
– Ничего не помогло?
– Нет.
– Жаль. И что теперь делать? – спросила она, проведя ногтём по его запястью.
– Понятия не имею. Может, позавтракаем?
Стоял погожий, тёплый день, первый за дождливую неделю. Они сидели за столом. То, что произошло с каждым из них, осталось по разные стороны баррикад. Никто не говорил об этом, да и что было сказать? Они расползались в разные стороны, встречаясь за ужином и в спальне. Она потеряла деньги, он – веру в людей. Но была еще Лиза. Она шла где-то рядом, параллельно его жизни, по соседнему переулку.
Они встретились, когда её выписали из больницы. Всё было хорошо, замечательно, но Виктора съедала печаль, непонятная и непостижимая. Встреча закончилась, но он продолжал слышать внутри себя тихий, спокойный шёпот Лизы, чувствуя кожей её отсутствие. Закаты стали пусты, рассветы невыносимы. Он выходил на улицу, в этот чёрно-белый мир, ухо ловило чужие голоса, но помнил только её голос. Они шли, сидели, говорили, а потом она опять уходила, но никогда не уходила до конца, оставляя частичку себя, и он был счастлив. Но была следующая встреча, и его одиночество странным образом начиналось в её объятиях. Он брал всё, а отдать мог то немногое, что у него еще оставалось. Ему было стыдно за это.
В понедельник они не пошли в кафе, а опять поехали за город. Дождь уже перестал, и ей захотелось мокрой травы.
– Ты уверена? – спросил он, взглянув на лужайку.
– Это бывает так редко, – ответила она.
Он облизнул пересохшие губы.
– Алё, таможня! – раздалось у него под ухом. Виктор вздрогнул от неожиданности.
Над ним жирной тушей возвышался Владимир.
– Старик, ты что здесь делаешь?
– Я? Ммм… да вот, выехал воздухом подышать.
Владимир сально ухмыльнулся, оценивающим взглядом раздевая Лизу. Она опустила глаза.
– Ну-ну. А я тут тоже выбрался с подружкой. Нужно же когда-то свежим воздухом подышать.
Приятель заговорщически подмигнул. Виктору стало неприятно. Он оглянулся на Лизу, но та невозмутимо смотрела на белую церковь, стоящую на другом конце озера.
– Вовка, – раздалось из машины. – Ну, скоро ты там?
– Всё, старик, я побежал.
– Я на следующей неделе отдам оставшуюся сумму, – крикнул вслед ему Виктор. Владимир уже не слышал его. Громко взревел мотор, глушитель выбросил облако сизого дыма. Машина скрылась за кустами.
– Кто это? – спросила Лиза.
– Так, знакомый один.
– Он тебя не выдаст?
– Нет-нет, – поспешно ответил он. – Зачем ему это?
– Смотри, какой на том берегу лес. Там должны быть грибы. Ты любишь собирать грибы?
– Люблю, – ответил он.
– Не смотри так! Я же не знала, что мы наткнёмся на твоего приятеля. Просто мне очень нравится это место, и эта церковь, и лес.
– Глупости. Как «так» я смотрю?
– Злобно.
Виктор рассмеялся.
– Я уже давно не злюсь, хотя, наверное, это было бы лучше.
Он стал серьёзным. Судорожно вздохнув, он подошёл поближе к воде и сел на подсохший пригорок. Лиза тоже села, внимательно посмотрела ему в лицо, нахмурилась, а потом широко раскрыла глаза.
– Что-то случилось? Расскажи мне. – Она провела рукой по его растрёпанным волосам.
– Ничего. Просто подумал...
– О чём?
– Как-то всё меня перестало радовать. Вот я покупаю новую вещь и, по идее, должен быть рад ей. Или новому дню, или новому фильму. Люблю смотреть фильмы, не дурацкие боевики, а действительно хорошие. Я наслаждаюсь игрой актёров и работой оператора. Вот сукин сын, думаю я, как он мог так мастерски подметить все детали, игру света, костюмы, антураж! Я вот так не могу. Как солнце пробивается косыми лучами сквозь тучи, как смотрит главный герой, что отражается на его лице. Он молчит, но в глазах – целая жизнь. И я её понимаю. А сейчас не могу понять... Я смотрю, и во мне ничего не шевельнётся, я не плачу, не смеюсь, не грущу, мне всё равно. Зелёный луг, ветер на траве, дождь на щеках. Мне должно быть холодно, грустно, я должен смеяться, вдохнуть полной грудью. И вот я хватаю ртом воздух, а вдохнуть не могу, не получается, как будто я глубоко под водой. И я задыхаюсь, перед глазами как будто пелена, мне становится покойно и безразлично, и я уже ничего не хочу. Ни круассанов, ни на Бали, ни «Мерседес». Мне хочется лежать, мне хочется спать, укрыться от всех одеялом, завернуться в простыню и уже никогда никуда не выходить. Ты говоришь, что за твоим домом пустота, а я так живу уже давно. В детстве я шёл по пыльной дороге, над которой светило солнце, оно заходило за поле, на котором лежали большие копны высохшего сена с воткнутыми в них деревянными жердями, и я любовался закатом, а потом пил парное молоко и смотрел, как над вечерней травой кружатся мошки. И мне было легко, я знал, что будет завтра. Завтра бабушка отпустит меня на рыбалку, а потом мы с друзьями будем жарить на костре пескарей, есть конфеты и клубнику, которую украли на чужом огороде.
Хлопнув по щеке, он убил комара.
– Может, это кризис среднего возраста? – спросила внимательно слушавшая его Лиза.
– Что это такое? Я не знаю, – фыркнул он.
Лиза надолго задумалась. Её лицо побледнело ещё больше, она часто-часто задышала.
– Я тоже помню детство. Мы играли в прятки, в куклы. Все девочки играют в куклы. И летние ночи помню. Мы раньше жили за городом. Как жутко по ночам завывал ветер в углах, но я не боялась, ведь папа был рядом. И мама. А на кухне жил сверчок.
Она замерла, вслушиваясь, словно пыталась услышать знакомое стрекотание.
– А что ты думаешь сейчас? – спросил он.
– Я думаю, что всё ещё запущеннее. Эти мысли. Может, это от болезни. Как-то я была дома одна. Папа на работе. Вот я сидела и думала, думала...
– Что же ты такое думала?
– Ты говоришь, что тебе всё равно. Но это потому, что никто никого не любит и никто никому не нужен.
– Ну, это ты хватила! Во-первых, ты мне нужна. Во-вторых, я же говорю: тебе нужно чаще гулять. Свежий воздух.
– Нет, – горячо перебила она. – Ты послушай. Мы всё время кому-то лжём, мы уже не можем без этого. Мы пытаемся скрыть свои настоящие чувства, не замечая, что их давно нет. Мы думаем, что они есть, а их нет. Например, когда кто-то выходит замуж. Вот моя подружка. Она выскочила за одного очень достойного человека. Так папа говорил. Мы должны были радоваться, а чему? Это же она вышла, а не мы. Мы так и остались ни с чем. Но нет: мы дарили ненужные подарки, толкали фальшивые речи, а сами думали: это ведь не я, это ведь не я! А когда кто-то умирает, мы плачем. И всем кажется, что плачут по умершему, всё чинно и благородно. Но мы-то плачем сами по себе, нам жаль только себя. Покойник – ему всё равно, а мы ещё живы, и нам становится ясно, что мы его уже не увидим. И жалко себя, а не его. Мы притворно грустим, жалостливо всхлипываем на плече друг у друга, дежурно утешаем друг друга на поминках, а в каждом из нас живёт всё та же дьявольская мысль: это не я! Господи, как здорово-то: это не я, это он будет лежать, а я завтра проснусь, я буду жить, хорошо-то как! Мы одиноки? Конечно, мы одиноки. Как такие существа, как мы, могут быть вместе с кем-то?
– Ты про людей? – спросил Виктор, до глубины души поражённый её словами. Она кивнула. – Откуда такой цинизм?
Вопрос остался без ответа. На её глаза навернулись слёзы. Лиза зажмурилась и сказала:
– А любовь? Ну да, мы любим. Мы что-то делаем для другого. Занимаемся сексом, моем посуду, целуемся, бежим на встречу, дарим подарки. Но каждый из нас делает это для себя. Это для себя мы бежим, занимаемся любовью, чтобы нам было сладко, счастливо улыбаемся себе, а не ему. И пожираем его чувства и эмоции, чтобы насытить свои. Нам хорошо, мы налопались по самую макушку, мы довольны, жизнь удалась. И любя его, мы любим себя, ну, может, и немножечко его. И, расставаясь, плачем по себе.
И она заплакала. Виктор совсем растерялся.
– Не надо, пожалуйста!
– Не сердись, – всхлипывая, сказала она. – Я тебя совсем расстроила.
– Глупенькая, я совсем не сержусь.
Она встала и потянула его за руку. Он тоже поднялся с мятой травы. Лиза прильнула к нему, её плечи дрожали. И что-то подсказало Виктору, что это первые её слёзы за долгие дни и ночи, что она всё время думала об этом, но не плакала, и разрыдалась лишь сегодня.
Виктор вздрогнул. Ему стало жутко. Он вдруг подумал о том, что Лиза права, и нет ничего и никого, и их тоже нет. Есть только опустевшая планета и ветер, жалобно плачущий над их потерянными душами, которые никто не ждёт и никто не заметит.
Становилось холоднее. На другом берегу заиграла музыка, кто-то зажёг костёр. Успокоившись, Лиза перестала вздрагивать.
Он долго стоял молча, а потом произнёс, задыхаясь от чувств:
– Но ведь мы-то есть. Ты и я.
– Да.
– И мы одиноки?
– Всегда.
– Может быть, не сейчас?
– Нет, не сейчас.
– Но ты только что говорила…
– Ты ничего не понимаешь, – сказала она.
Он был слишком измучен, чтобы ответить, а она, прижавшись губами к его уху, прошептала:
– Я скучаю без тебя. Я скучаю без тебя.
И вдруг что-то случилось от этих слов. В бирюзовой дали, а может быть, у самого сердца рассыпались в прах незримые оковы. Пустота внутри съёжилась, нехотя уступая место какому-то странному, давно забытому чувству, летнему дню, когда надежды невинны, а мечты сбываются. И Лиза идёт рядом по пыльной тропинке, отдыхающей в тёмной ложбине от только-только закончившейся жары... «Ты и я», – подумал он, а руки сжали её плечи. Она посмотрела на него, а он стоял, борясь с собой. Её лицо внезапно расплылось у него перед глазами. Он хотел что-то добавить, но не смог выговорить ни слова. Горло сдавило так, что стало нечем дышать.
– Ну, что ты, ну что ты… – Лиза не отрывала от него сверкающих глаз. Её щёки порозовели. Она уже улыбалась. – Не надо, не плачь.
– А я и не плачу, – бормотал он, обретя дар речи. – Я не плачу.

– Отпусти, ты делаешь мне больно.
Он молча разжал пальцы.
– Ты совсем оборзел. Мы договаривались на десять процентов.
– Это было раньше, а сейчас у меня изменились обстоятельства. Я потратился, непредвиденные расходы. Мне нужны деньги.
– Деньги всем нужны.
Мария стояла, сжимая кулаки, и с ненавистью смотрела на Константина. Но он был неумолим.
– Мне нужно двадцать пять процентов, срочно. – Он поднял смуглую руку и показал на пальцах «двадцать пять».
– Чёрта с два! Я и так погорела на этом.
– Ты о чём? – он удивился.
– Не твоего ума дело! Забирай деньги и уматывай, и чтобы я тебя больше не видела!
Он ухмыльнулся, но без прежней уверенности, и спрятал купюры во внутренний карман. Время шло. Мария закурила сигарету, нервно выпуская дым через ноздри.
– Ты ещё здесь?
– Да. Я жду.
– Ждать нечего, большего не стоишь.
– Неужели?
Она медлила с ответом, вертя сигарету в руке. Константин сел, блестя небритой физиономией.
– Где твой муж?
– На работе. – Она недоуменно посмотрела на него сквозь дымку. – Какая разница?
– Никакой. Имей в виду: если я не получу деньги, я пойду и всё расскажу ему. Как ты с ним познакомилась, кто вас познакомил и почему. А заодно и про завещание.
– Как вы все меня достали с этим завещанием! – неожиданно закричала Мария. – Ты вернулся, чтобы позлить меня?
– Ну да, я вернулся. Я думал, ты этого хочешь.
– Тебя здесь никто не хочет.
– Неужели? – Он оскалился. – А Виктор?
– Он думает, что ты давно ушёл.
– А я здесь. Сюрприз! – сложив губы бантиком, пропел Константин.
– Если ты не уйдёшь, я позову полицию.
Он засмеялся хриплым смехом.
– Никого ты не позовёшь. – Константин нарочито равнодушно зевнул. Но внутри у него было неуютно. Он почувствовал, что она разозлилась не на шутку. Это было опасно, он слишком хорошо знал её. Мария искоса взглянула на него.
– Я скажу мужу, и он набьёт тебе морду, скотина. Не забывай, он занимался боксом.
Он молчал, выжидая. Мария распалялась. Она подошла и в упор уставилась на него. Её голос стал холоднее февральской стужи:
– Ты играешь в очень опасную игру. Вздумал меня шантажировать? Ничего не выйдет. И имей в виду: ты больше не мой помощник. Я тебя увольняю. Проваливай, скоро муж придёт. И не дай бог…
Она стояла, грозно сверкая глазами, а в её голове зрел план.
– Не дай бог что? – нервно спросил он.
– Не дай бог ты откроешь свой поганый рот и что-то вякнешь!
– И тогда? – поинтересовался он, вспомнив про «боксера».
– Он тебя убьёт.
– Ха! Он не станет этого делать.
– Тогда я убью тебя, – неожиданно сказала она, выдохнув дым ему прямо в лицо.
– Если я это не сделаю раньше, – запальчиво воскликнул он.
Она посмотрела на него странным взглядом.
– Зря ты всё это сказал, Костик. Не стоило так со мной говорить.
Константином овладело беспокойство. В какой-то момент её слова перестанут быть теорией. Вдруг и правда убьёт? Психопатка. Сейчас лучше исчезнуть.
Он вышел прочь и, завернув за угол, невольно ускорил шаги. Он шёл, не оглядываясь, туда, где можно хоть немного почувствовать себя в безопасности. От чего – Константин и сам не знал.
А там он сел и заказал себе виски.
Через сорок два часа он снова пришёл туда. Всё это время он думал. Страх отвернулся и перестал смотреть на него, и Константин решил, что не боится её. Совсем. Она его выгнала, ну и что? Ему наплевать. Эту суку нужно проучить.
В баре было безлюдно. Шесть тридцать – время раннее, хорошие клиенты собираются позже. Он сделал большой глоток. Виски обжёг горло. Константин скривился, дёрнувшись и едва не уронив стакан на пол. В голове зашумело, мысли спутались. Для чего он пришёл сюда? Ах, да. Месть. Старое, как мир, чувство. Он вспомнил para bellum. Не хочешь делиться? Тогда готовься к войне. Я тебе всё устроил, поэтому меня нельзя вычеркнуть, меня нельзя удалить.
– Это я тебе всё устроил! – крикнул он срывающимся голосом. Редкие посетители испуганно обернулись.
– С тобой всё в порядке, Костик? – услужливо наклонился бармен.
Он махнул рукой.
– Может, тебе вызвать такси?
– К чёрту такси! Повтори-ка мне.
Но бармен принёс минералку.
– Старик, у тебя неприятности? Первый раз вижу, чтобы ты так наклюкался.
– Да… ммм.
– Женщина? – понимающе подмигнул он. Константин что-то промычал.
– Вот что я тебе скажу... – Халдей почти вплотную приблизил свои губы к его лицу. Было шумно, из телевизора неслась музыка, и кричать он не хотел. – Они все гадюки, каких свет не знал. Им нужно всё и сразу, не завтра, а именно сегодня. Чуть что – сразу прикрываются: я же женщина, а ты мужчина, изволь меня лелеять и холить. Вот была у меня Светка из продуктового, помнишь?
Константин лениво кивнул.
– Заведующая, а гонору – как у королевы. Я терпел, терпел, а потом разок врезал ей по морде, и всё. Спорить бессмысленно. Это уж потом я прогнал её. Думаешь, я не знаю женщин с их уловками?
Не договорив, он пододвинул стакан с боржоми. Константин выпил.
– Я туда кинул Алка-зельцер. Конечно, у тебя ещё не похмелье, но вдруг поможет? Вали домой, проспись, обдумай всё.
– Поехали со мной, выпьем где-нибудь.
Бармен рассмеялся.
– Ты предлагаешь бармену выпить? Во-первых, я на работе, во-вторых, тебе уже хватит.
«Хватит, точно хватит», – подумал он. Всю свою жизнь ему чего-то не хватало, а ему говорили – всё, хватит, баста. И Мария говорила. Её нужно наказать. Он не поедет домой, он поедет к ней. Она думает, деньги дают ей всё. Дудки! У него тоже будет много денег. Почему так несправедливо: ей всё, а ему – пустые щи? Бармен говорит дело. По морде, избить так, чтобы помнила. Но главное – припугнуть, и тогда она отдаст то, что принадлежит ему по праву.
Он понимал, что открытое противостояние – это риск. На долю секунды в его мутном мозгу мелькнула пьяная мыслишка: зачем всё это, что ему нужно? Он сжал виски руками. Нужно, конечно нужно! Уже сидя в машине, он вспомнил про биту в багажнике. Не слишком ли? Нет, именно так. Он развалился на сидении, упиваясь своим превосходством. Темнело. На город опускался вечер. Это ему на руку. Пора. Выйдя, он достал биту и сунул её под мятую куртку. В соседнем магазине продавали чулки. Константин купил пару. Сев обратно в машину, он проковырял отверстия для глаз и рта, напялил чулок на голову и посмотрел в зеркало заднего вида.
– Я убью тебя тварь, убью! – мечтательно произнёс он, сжимая орудие в руках. В темноте можно говорить что угодно. Что хочешь, то и говоришь. Какая власть – смотреть из темноты на беспомощных людишек, которые бегут по тротуарам, не подозревая, что взяты на контроль. Через мгновение выходишь, вырастая за спиной, и удушливые волны ужаса накрывают жалкого человечишку с головой. И вот он уже не гомо сапиенс, а червь навозный, ползающий по земле и молящий о пощаде.
Он приехал и стал ждать. Он чувствовал, как она возвращается домой. Едва слышно тикают часы на руке. Стрелка ползёт по кругу. Три круга. Она вышла из офиса. Десять кругов. Она в двух кварталах. Ещё два круга, ещё сто ударов сердца. Она уже рядом, ближе, ближе... Константин закрыл глаза, судорожно сжал руками руль, пытаясь почувствовать, каким маршрутом она передвигается в темноте. Хотя, какая разница? Дорога одна, здесь стоянка, здесь он и будет её поджидать, за углом. Прямо у выезда нельзя. Там светят фонари, и его машину будет видно.
Ещё пять кругов стрелки. Шелест шин. Время! Он вышел, слегка пошатываясь и дыша перегаром. Она уже поставила машину и шагала обратно, осторожно переступая через ветки, лежащие на тёмном асфальте. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Он вытянул руку. Рано, ещё сто метров, ещё чуть-чуть... Она заметит, так нельзя! Стоять неподвижно, стать деревом, травой, тенью на дороге! Он услышал барабанную дробь её каблуков. Мария шла, подгоняемая порывами ветра и ночным страхом, затаившимся в складках платья.
«Дура», – подумал он. – «Идёт одна».
Она подходила всё ближе. Семьдесят метров, пятьдесят, десять... Ещё можно отступить вглубь, ещё есть выбор. Он замер. Почувствовав запах её духов, он задрожал, вспоминая и ненавидя. Нет! Всё решено.
– Мария, – почти неслышно прошептал он, занося биту. Она уловила его движение. Медленный поворот головы. Удар. Как тихо она упала…
Он склонился над телом. Нужно взять что-нибудь. Деньги, серьги. Пусть это будет ограбление – так подумает полиция, а Мария поймёт. Конечно, поймёт. Обливаясь холодным потом, он схватил сумочку. Вот так, милая. Теперь тебе станет страшно. Всегда, везде. Дома, на улице, на работе – всюду будет один только липкий страх. И ты попытаешься бежать тёмными закоулками, стараясь не дышать, чтобы он тебя не услышал. А если услышит, пусть подумает, что это ветер играет листвой. А я подожду, я приду позже…
Додумать мысль он не успел. Жестокий апперкот сбил его с ног. Бита выпала из ослабевших рук и покатилась по асфальту. Константин конвульсивно дёрнулся за ней. Далеко, не достать... Нечеловеческим усилием он вырвался из смертельных уз незнакомца и схватил спасительную дубину. Поздно: на его шее сомкнулись чьи-то горячие пальцы. Он ударил битой ещё раз, слабее, ещё... Незнакомец глухо застонал, но крепко вцепился в него, очень крепко, выдавливая из него воздух, а с ним и жизнь. Вот оно, подумал Константин. Сейчас, я тебе покажу, я сильнее. Но руки ему уже не принадлежали. В мозгу закрутилась бешеная карусель. Откуда-то оторвалась пуговица и, с громким звоном ударившись об асфальт, медленно заскользила вдаль. Она плыла, плыла вниз по течению, а он ждал, пока она не уплывёт. Казалось, этому путешествию не будет конца. Но вот она остановилась и исчезла. А он, удивившись, начал проваливаться в глубокий тёмный колодец, до самого дна. Ниже, ниже, и вот он на дне. Высоко в небе кто-то задвинул крышку. Темнота. Мир исчез.

Девять тридцать, два дня назад. Сорок пять часов двадцать две минуты. Виктор неслышно вошёл в дом.
– Мария, – негромко позвал он.
– Да? – откликнулась она откуда-то из темноты.
– Слышишь?
Они прислушались. Ветер. И дождь. Ему показалось, что они одни в этом мире и всё как-то не так. Споткнувшись о лежащую на полу коробку, он шагнул в глубину. Дверь широко распахнулась, и Виктор увидел её силуэт. В окнах гудел невидимый разбойник, редкие струи уползали вниз, под стекло, но фигурка не двигалась.
– Мне страшно, – послышался её голос.
Ёжась от холода, он потёр озябшие руки и включил свет.
– Жуткая погода. – Она неожиданно всхлипнула. – Знаешь, мне так грустно. Я ужасно старая.
Она смотрела на него почти безропотно, глазами побитой собаки. Виктор сел на краешек кровати, потрясённый до глубины души. В растерянности он протянул руку и дотронулся до её запястья.
– Господи, Маша, о чём ты? – только и смог сказать он глухим голосом. Это было так на неё не похоже. Может, она больна?
Мария молчала. Он обнял её за шею. Она вздрогнула от его прикосновения.
– Прости, – сказала она, отодвигаясь.
– Что случилось, говори!
– Так, ничего.
Она посмотрела в лицо мужу.
– Как ты меня напугала! Я подумал… – сказал он и умолк. Его обдало холодом.
На руке Марии он увидел синяки. Не может быть! Откуда? Это не он. Но кто же? Когда?
Мария сидела спокойно, положив руки на колени.
– Кто? – спросил он.
– Кто? – завыл ветер за окном.
– Константин, – просто ответила она.
– Да, это он, – кивнули ветки деревьев.
В комнате повисло тягостное молчание. Наконец, он спросил:
– Я не понимаю, при чём тут Константин? Он же твой бухгалтер.
– Заместитель, – поправила она.
– Тем более. Зачем, бог ты мой, зачем?
Она опять всхлипнула, достала платок, высморкалась и сказала уже спокойнее:
– Требовал денег. Он хочет меня убить. Я не знала, кто он такой, чёрт возьми! Столько лет работал у отца и вот, наконец, перешёл в мою фирму. А я, дура, ничего не подозревала.
– Убить? – Виктор был в шоке.
– Да.
Он взял её за руку.
– О чем ты не подозревала? Успокойся, говори, я тебя в обиду не дам.
– А что ты сделаешь? Он сидел, сидел за воровство. По малолетству, но это не имеет значения. Хотя, говорят, тюрьма никого не исправляет. Господи, если б я только знала…
– А откуда ты узнала?
– Не важно. Случайно.
– Странный у тебя папаша. Получается, он не знал? Я сомневаюсь.
– Может, знал, может, нет, но…
– Мало ли кто сидел, – перебил её Виктор, впрочем, не совсем уверенно.
– Я понимаю, но он в последнее время совсем обнаглел. И это ещё не всё. Я давно что-то подозревала, но не верила до конца. Представляешь, этот подонок воровал деньги, по чуть-чуть, понемногу, почти всё это время, что у меня работал.
– Горбатого могила исправит.
Она тяжело вздохнула, доставая сигарету, и искоса посмотрела на Виктора. Поверит или нет?
– Разве это можно скрыть?
– Всё можно скрыть, если с умом.
– Допустим. Ну, так уволь его.
– Уже. – Она кивнула. – А вчера он позвал меня к себе, чтобы обсудить какие-то документы. Нёс всякую чушь насчёт денег. А я, как девчонка, повелась, приехала. Потребовала возместить всю сумму, немедленно. Он отказался, стал грубить, а я сказала ему, что заявлю в полицию. Тогда он набросился на меня с кулаками… Да-да, с кулаками! Он бил меня ладонями наотмашь, потом кулаками, потом опять ладонями. И орал, что убьёт меня. Мне стало страшно, я не помню, как вырвалась, и убежала.
Она судорожно сглотнула. У Виктора всё оборвалось внутри. Чертовщина какая-то, чушь несусветная, не может быть! Убить. Константин? Из-за денег? Нет. Или да? Это чистой воды помешательство.
Он посмотрел на неё. Нет, Мария не врёт. Ублюдок, откуда он взялся, как он посмел вторгнуться в их жизнь?! Всё было забыто. Мария в опасности. У него началась резь в глазах, а потом в сердце. А она сидела и смотрела на него вот этими умоляющими глазами. Будь он проклят, будь трижды проклят! Он вспомнил Леонида, и лицо на фотографии, и двух людей, стоящих близко, слишком близко, чтобы быть просто случайными прохожими.
– Не надо было с ним связываться, – услышал он свой-чужой голос, как будто откуда-то сбоку.
По тому, как она взглянула на него, он понял, что она обо всём догадалась.
– Да, – просто сказала Мария. – Прости, я не хотела, всё случилось так быстро.
Простить? Он не думал о прощении, всё это время он думал о другом. Как странно: он сразу возненавидел Константина, но только сейчас почувствовал это.
Встав, он подошёл к окну и задёрнул занавески. В комнате стало темнее.
– Что же нам делать? Ты заявила в полицию?
– Полицию! – Она фыркнула. – Он держал руку в кармане, там что-то было, он уже хотел достать это что-то, но я убежала.
– Нож? – Он с сомнением покачал головой. – Вряд ли он станет тебя убивать из-за каких-то денег. Стоит ли игра свеч?
Взглянув на жену, Виктор умолк.
Они скромно поужинали. Далеко за полночь, лёжа в постели, он долго не мог уснуть, ворочаясь, словно у него болел зуб.
– Маша, – позвал он.
– Что? – откликнулась она из темноты.
– Может, чёрт с ним? Пусть катится на все четыре стороны, если он сидел за кражу.
Она медлила с ответом.
– Поживём – увидим. Я хочу тебя кое о чём попросить.
– О чём?
– Не надо полиции. Ты можешь встречать меня с работы, хотя бы какое-то время?
– Да.
– Хорошо.
Она повернулась к нему, он обнял её за плечи и закрыл глаза. Перед ним возник призрак Константина. Виктор отчётливо услышал звук ударов, сдавленные стоны Марии, и вздрогнул от омерзения. Если бы сейчас тот был рядом, он, наверное, не задумываясь, убил бы его. Задушил. Сжёг в печке, а пепел развеял бы по ветру.
Его тело напряглось, пальцы сжались в кулак. Совершив воображаемое убийство, он быстро успокоился и, наконец, уснул.
Мария лежала неподвижно, слушая ровное дыхание мужа, охваченная волнением, и думала о разговоре, долго, так долго, что всё то, что она сказала, в конце концов, стало казаться правдой.

 Утро, день, вечер. Из глубины сумерек раздался вздох. Мимо прошёл сосредоточенный мужчина, упитанный и лысый как колено. Чему-то улыбаясь, он исчез вдали. Виктор почесал нос. Мария скоро появится. Сколько же они прожили? Чуть больше года, чуть меньше двух. Но событий хватит на три жизни. Вот и сейчас он в бесконечном ожидании. Что-то страшное грядёт. Сегодня, завтра. А может, уже произошло вчера, и он не заметил, прошёл мимо. Или ничего не случится. Он перестал понимать, запутался в причинах и следствиях, что было раньше, что позже и куда всё это катится. Он поднял глаза. Деревья стояли так же, как и неделю, месяц назад. И была дорога без людей и редкие машины.
Подул ветер. Ветер дует, когда хочет, а он должен ждать, а дождавшись – убить.
Виктор крепко зажмурился, чтобы наваждение исчезло. Он же нормальный человек, как можно так думать? Но где-то бесконечно глубоко мозг сверлил маленький буравчик:
«Сбрось с обрыва, утопи, задуши, вот так! Молодец, он будет вычеркнут из списка живых, и всё кончится. Нет детективов, нет записей, нет фото. Ни поездов, ни самолётов. Ничего не нужно. Всё вернётся на круги своя. А Лиза? Она будет рядом».
Виктор вздохнул. Поток воздуха отнёс его дыхание далеко-далеко, куда-то за горизонт, туда, откуда появилась машина Марии.
Он улыбнулся. Хоть какое-то дело появилось, а то от долгого ожидания и ходьбы взад и вперёд его уже начинало мутить. Через пару минут она поставит машину и выйдет ему навстречу. Или на встречу, подумал он.
Но он подойдёт не сразу, метров через двести-триста, в арьергарде, прикрывая тылы. Вот болван, вздор… но, чёрт возьми, как же приятно думать, что ты прикрываешь отход, как на войне.
Мария вышла, цокая каблучками. Он двинулся следом. С его лица не сходила бессмысленная улыбка. Сейчас... Он остановился как вкопанный, ошеломлённо глядя на дорогу. На мгновение ему показалось, что тень от дерева отделилась и стала жить своей жизнью. Но это выпрыгнул из первобытной темноты человек, и в его руках была длинная палка. Через секунду он прикоснулся этой палкой к женщине. От этого прикосновения Мария упала. Всё произошло в одно мгновение. Мгновение растянулось на целый час, и весь этот час Виктор неподвижно и отрешённо, словно вросший в землю истукан, наблюдал за склонившимся над его женой субъектом. Сев на корточки, тот стал рыться в её карманах.
– Стой, – пробудившись, захрипел Виктор, но этого крика не услышал никто, даже он сам. Он пошатнулся, словно от толчка сильного землетрясения, сделал шаг-другой на ватных ногах и побежал. Человек поднял голову, прислушиваясь, но не обернулся. Деревья шумели, перекликаясь в темноте друг с другом, гудела земля под ногами, где-то сидела Лиза и пила дымящийся кофе, а Виктор не помнил ничего, не видел и не хотел ничего видеть, кроме этой ненавистной фигуры. Сотрясаясь от ярости, он вложил всю силу, на какую был способен, и ухнул крепко сжатым кулаком по касательной в челюсть. Что-то хрустнуло, послышался сдавленный стон, и дубина покатилась по земле. Но ублюдок умудрился схватить её. Нельзя, ему нельзя вставать! Вонзить нож в сердце! Дьявол, ножа нет. Ничего нет, есть только руки. Что это? Удары. Чёрт, как больно! Ещё чуть-чуть потерпеть. Не рыпайся, лежи спокойно, а я сомкну пальцы на твоей шее... Все.
Он рисковал жизнью ради неё, так ему показалось сейчас. И она была права. Зло рядом.
Повинуясь скорее инстинкту, чем голосу разума, Виктор оттащил тело с дороги и подполз к Марии. Ему показалось, что прошла половина ночи, прежде чем она открыла глаза. Всё это время в его голове было пусто, ни единой мысли, ничего, как в песках Сахары.
В небе раздался далёкий гул невидимого самолёта. Мария пришла в себя.
– Где он? – спросила она.
– Пуговицу оторвал, гад, – откликнулся Виктор, пытаясь застегнуть куртку.
Он прятал взгляд, и стало ясно: поздно, всё кончено. Но вместо страха она почувствовала лишь слабое волнение.
Виктор опустился прямо на грязный асфальт. Он просто сидел, вдыхая ветер и лёгкий шлейф её духов. Подняв сухую веточку, он начал методично сдирать с неё кору. Посмотрев через его плечо, она вся сжалась.
– Зачем ты это сделал?
– Я не знаю, – ответил он, тупо уставившись в землю. – Наверное, нужно позвонить в полицию. Это кто?
– Ты что, не понял?
– На лице чулок, – заметил он, удивляясь своей способности рассуждать в такой миг.
– Я узнаю его. Я ждала, я чувствовала… Ты что, не слышишь?!
Она сорвалась на крик. Это подействовало на него как ушат холодной воды. Мир перевернулся и опять встал на ноги.
– Тише, – почти спокойно сказал он. Вытащив трубку, он набрал номер.
– Полиция. Слушаю вас… Алло, говорите же!
Он прикрыл веки и увидел каменные стены, яркий свет, льющийся с потолка, а ещё стул. На нём лежал обруч с тянущимися вдаль проводами.
Судорожно дёрнувшись, Виктор дал отбой и сунул телефон обратно в карман. Он зажмурился, чтобы побороть панику, и спросил:
– Как ты думаешь, кто-нибудь знал, что он сюда поехал?
– Думаю, нет.
Вытащив платок, он вытер ей щёки и лоб. Крови почти не было.
– Кто знает о тебе и о нём? – спросил он.
«Ты», – ответили её глаза.
– Если он никому не говорил, а я почти уверена, что никому, то никто, – сказала она вслух. – Голова гудит. Посмотри, там кровь, наверное, и шишка здоровенная.
– Сейчас. – Он вытащил из сумочки духи – первое, что ему пришло в голову, смочил платок и приложил к ране. Мария скривилась.
– Ты ни с кем о нём не говорила?
– Нет. – Она немного подумала. – Ты полагаешь, что-то можно сделать?
– Я не хочу в тюрьму.
– Успокойся. Давай поищем выход.
– Полиция не поверит нам. Не поверит мне, что это была самооборона.
– Но ведь так оно и было, – заметила она.
– Почти. Он же не нападал на меня, он напал на тебя.
– А есть разница?
– Не знаю.
– Пораскинь мозгами, мы же можем придумать любую историю! Вообще любую, понимаешь?
Виктор сидел и мрачно смотрел на деревья. Улица была пустынна. Ночь.
– Я его ненавижу, мне даже не жаль его, – сказал он. – Если бы я не убил эту сволочь, он бы мог убить тебя. Но поверят мне или нет – жизнь моя разрушена.
– К чему эти мелодрамы? «Жизнь разрушена»! – передразнила она. – Давай быстро убираться отсюда.
Странно, подумал он. Враг повержен, уничтожен. Желания сбылись, но это её совсем не обрадовало.
Он задумался.
– Ты о чём-то подумал?
– Я подумал, хватит ли нам сил для того, чтобы скрыть это. Но если дело выгорит – всё кончено.
Она положила руку ему на плечо.
– Я согласна на всё, лишь бы не в тюрьму.
– Мне в тюрьму, а не тебе, – заметил он. – Знаешь, я вспомнил один фильм, старый американский нуар, такой старый, что ещё чёрно-белый. Там тоже двое… ночь… труп. Они отвезли его в лес. Вот и этого нужно увезти подальше. Если его сегодня никто не видел с тобой, как нас могут заподозрить? Тело найдут далеко, за много километров.
– Но мне начнут задавать вопросы. Это же мой заместитель.
– У тебя алиби. Ты была со мной, я с тобой. Помощник твой давно уволен, ты его не видела уже… сколько?
– Не так уж и много, – усмехнулась она. – Но кто нам поверит? Ты мой муж, я – твоя жена, мы заинтересованные лица, или как там в уголовном кодексе?
– Так и есть. Но я не вижу другого выхода.
– Хорошо. Я сейчас заберу машину, и мы его увезём.
– А если…
Она поняла.
– Лучше не думать об этом. Я подъеду, выйду из машины и осмотрюсь. Если никого не будет, ты вытащишь тело и положишь его в багажник. Постарайся сделать это быстро.
– Я постараюсь, – пробормотал он.
– Рано или поздно его найдут. Надеюсь, это будет нескоро. Знаешь, что? Не кляни себя. Наверное, на твоём месте каждый поступил бы точно так же.
– Как?
– Так, как ты поступил, и как мы поступим. Любой человек сделал бы что угодно, лишь бы вырваться из этой ситуации.
Он кивнул. Он вовсе не был в этом уверен.
Мария исчезла. Он опять ждал её, прислушиваясь, до тех пор, пока к горлу не подступил противный комок.
Его начала бить мелкая дрожь. Чтобы отвлечься, Виктор стал хлопать себя руками по плечам. Это не помогло. В голову лезли страшные мысли о судном дне и почему-то опять об электрическом стуле. Он проклинал себя, не понимая до конца, как всё это могло произойти. Прошло всего пятнадцать минут – девятьсот секунд назад он ждал, ещё ничего не зная, но предчувствуя недоброе. И вот секунды прошли, и он по-прежнему её ждёт, уже зная. Предчувствия исчезли, появились призраки, смутные тени, незнакомые шорохи, заставлявшие его слиться с деревьями и трястись, как в лихорадке. И думать. Один старый знакомый давным давно рассказал ему про годы, проведённые за решёткой. Нет, он не хочет это даже представлять! Ну, где же она, чёрт возьми?!
Её машина остановилась перед шлагбаумом.
– Что-то случилось? Вы только приехали и опять уезжаете, – сказал сторож, отхлёбывая чай.
– На работу вызвали срочно. – Она вяло улыбнулась.
– Так поздно?
Она не ответила. Машина бесшумно подкатила к тротуару. Стоянка за углом. Это им на руку. Мария вышла из машины и молча встала рядом.
– Помоги, чёрт возьми! – сказал Виктор.
– Перестань лязгать зубами.
Они с трудом запихнули тело в багажник. Стал накрапывать мелкий дождь.
«Хорошо, дождь смоет следы», – подумал он.
– Я поведу машину.
– Почему ты? – удивилась она.
– Не знаю, – неуверенно пробормотал он. – Машина твоя, а за рулём я. Возможно, это кого-нибудь собьёт с толку.
– Кого сбивать-то? – Мария рассмеялась.
Ну и нервы! Нет, не в этом дело. Это не она убила, не она. Он вспомнил то, что говорила Лиза: каждый из нас делает все только ради себя. И мы одиноки. Но я это сделал не ради себя. Почему я так спокоен, почему я не кричу, не зову на помощь, не бьюсь головой об стену? И нет сожаления... Я убил человека, не моргнув глазом, как будто задавил назойливого комара. И Мария не плачет. Что она думает об этом? Почему по её щекам не текут слёзы, почему она меня не обнимет, не успокоит?
Она стояла посреди тротуара, её лицо блестело… от слёз. Нет, это дождь.
Веки дрогнули.
– Садись, – повелительно сказала она.
Он подождал, пока пройдёт тремор в руках, и завёл мотор.

Вернувшись под утро, они зашли в дом, но не стали спать, а сидели до рассвета, слушая шум деревьев за окном.
Она молчала. «Поверни голову!» – хотел крикнуть он. – «Посмотри на меня, скажи, что мне нужно сделать!» Мария словно угадала его мысли.
– Я придумала. Мне нужно на время уехать, – сказала она.
– Как уехать? – Он был обескуражен. Меньше всего он ждал этих слов.
– Так будет лучше. Тебе не следовало делать этого. Я так не хотела. Если что-то случится, я ничем не смогу тебе помочь. Я бы помогла, но я не знаю, что делать.
Она отвела взгляд.
– Ты помнишь, у меня в Ярославле есть офис и магазин. Поеду, заодно их проинспектирую. Такая поездка не вызовет никаких подозрений. Это ненадолго. Всё утихнет, и я вернусь.
– Хорошо.
– А если полиция будет тебя спрашивать?
– Откуда полиция? Его не найдут. А если найдут… Никому не открывай, ничего не говори. Я, мол, ничего не знаю, ничего не ведаю.
– Это глупо. Ладно, что-нибудь придумаю. Позвони мне.
– Позвоню. Не скучай без меня. Главное, нас не застукали, всё не так уж плохо.
Она собиралась, а он вымыл посуду, протёр пыль, стараясь не смотреть, как она укладывает вещи, но прислушиваясь к звукам. Скрипнула дверца шкафа, щёлкнул замок чемодана. Спорить бесполезно. Он думал, что они переживут это вместе, но почему он решил, что так же думает и она?
Виктор подошёл к двери.
– Ну? – сказала она и криво усмехнулась.
– Останься.
– Перестань. Ты хочешь, чтобы я бросилась бежать, прямо сейчас? Мы делаем всё, как надо. Ну, поцелуй меня.
– Да, конечно, – ответил он.
Мария уехала.
«Больше она не вернётся», – подумал он.
Весь следующий день Виктор проспал мертвым сном, проснувшись ближе к вечеру в поту и ознобе. Судорожно сглотнув, он подошёл к телефону и набрал Лизу.
– Здравствуй. Почему ты не звонил?
От её голоса у него закружилась голова. Лиза здесь, рядом, он чувствовал это даже с закрытыми глазами. Она заставляет его забыть обо всём. Даже об этом.
– Очень жаль, что ты не позвонил раньше. Я послезавтра улетаю.
Почему-то он не удивился этому и только спросил:
– Куда?
– Папа сделал мне сюрприз, представляешь? Заработал где-то денег, должно быть, целую кучу, потому что мы летим в Болгарию на целый месяц, или даже больше. Я точно не знаю, а он молчит, как партизан. Представляешь, Солнечный берег, вино, танцы! Я никогда не была в Болгарии. Впрочем, я из дома-то почти не выходила. Почему ты молчишь? Ты не рад?
– Рад.
– Ты расстроился. Милый, не грусти, это же и для тебя тоже. Поправлю здоровье, проживу подольше.
– Не говори глупостей, ты сто лет будешь жить.
Она рассмеялась.
– Давай завтра увидимся? Я не хочу, чтобы ты меня провожал. – Она немного помолчала. – Из-за папы. Не обижаешься?
– Нет.
– Вот и славно. Тогда до завтра. Целую.

Виктор прислушался. Внизу, в полумраке зелёного дворика, играла музыка. Голос незнакомой женщины говорил что-то о грядущих холодах. Виктор ускорил шаги. Лиза сидела за столиком и ждала его. Он поглядел на её тонкие руки с красными ногтями и на платье, то самое.
– Помнишь тот день? Я надела его, как и тогда.
Он кивнул. Она не сводила с него глаз.
– Что-то случилось?
– Нет. – Он вздрогнул, слегка краснея от наигранного безразличия. – Почему ты спрашиваешь?
– У тебя печальный вид.
– Это у тебя он печальный. Объясни мне, почему ты уезжаешь?
– Я… – Она запнулась. – Я тебе говорила. Всё правда: я еду лечиться, пока есть такая возможность. Может, больше не получится.
«Никогда», – сказала она про себя.
– Но ты грустишь, – сказал он.
– Немного.
– Вот как? Я навеваю тоску?
– Вовсе нет. – Она рассмеялась.
Виктор сделал заказ. Они пили кофе с булочками. Всё было как всегда, и всё было по-другому. Тихий уютный мирок не изменился, но Виктор как будто поменял кожу, и на свет появился другой. Неужели теперь можно открыть рот и сказать: «я убийца»?
– Я прилечу, и мы будем целоваться и разговаривать... Как я люблю с тобой разговаривать! С папой не поговоришь.
– Вы никогда не говорите? – рассеянно спросил он.
– Редко. Он любит рассказывать про работу. Про уголовный кодекс и про всякие вещи, которые он расследует. А я сижу и слушаю, и дремлю под его бормотание. Он сидит, курит свои противные сигареты и разговаривает со мной, а то и сам с собой, а за окном слышен шум города. Люди кричат, ветер, гул самолётов, машины... Но с тобой мне нравится говорить гораздо больше.
– А целоваться?
– И целоваться.
Она положила ладонь ему на запястье.
Как это, наверное, здорово: жить вот так, и разговаривать, разговаривать – до утра. Слышать голос и не оставаться наедине с этим ветром и одиночеством. А потом выйти вместе и зашагать, куда глаза глядят.
Они сидели, поглядывая друг на друга. Мысли Виктора были далеко. Ему захотелось забыть всё то, что произошло вчера. На минуту ему почудилось, что это был сон. Он уже неоднократно испытывал это чувство за последние дни, но каждый раз пелена таяла, и тогда он явственно слышал скрип кожаных сапог, начищенных до блеска. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. Его уже ищут. Когда-нибудь мышеловка захлопнется.
– Мне пора, – сказала она.
– Лиза, мне нужно тебе кое-что сказать.
– Да?
Она наклонилась, её длинные волосы расплескались по столу.
«Нет, я не скажу ей», – внезапно подумал он. – «Она не поймёт, я потеряю и её. Я виноват, но я оправдаю это своей жизнью. Я не решусь ей сказать и обмануть не смогу. Пусть я лучше умру, но она не узнает. Господи, как это противно – смотреть в её глаза и молчать! Но ведь я всё сделал правильно, вот и Мария говорит, что все так бы и поступили. Хороший ответ на все вопросы: ведь разумные люди всегда всё делают правильно и не ошибаются. И, если разобраться, я всё тот же вчерашний Виктор, я не душу, не убиваю. Но теперь я обязан многое совершить, чтобы загладить вину, чтобы…»
– Говори же.
– Я хочу сказать тебе…
– Ну?
– Прилетай поскорее.

Каждый вечер он слышал, как в гулкой пустоте тикают часы, но время потеряло свой смысл. Он работал, потом ел, потом спал. Наутро вставал, и канитель начиналась сначала. Каждое утро он хотел что-то переменить, повернуть вспять, назад, вбок, по диагонали, но всё шло по узкой колее предсказуемости. Шли минуты… дни, прошла неделя, может, две, может, три. Капали дни из сосуда жизни, гулко разбиваясь о бессмысленность бытия. Он существовал безо всякого понятия о том, что происходит и чего он теперь хочет от жизни. Ожидание затаилось глубоко внутри. Как лягушка, оно замерло перед прыжком во что-то неизведанное. И Мария где-то там, где-то там и Лиза, по разные стороны горизонта. Он уезжал за город, туда, где они стояли на берегу, туда, где пили кофе. Шумели люди, накатывались на берег волны, но не было её голоса, а значит, не было ничего. И тогда он, не глядя на пожелтевшую листву и стараясь не касаться стульев, возвращался домой. Ему давно никто не звонил, телефон молчал, равнодушно блестя своей безупречно гладкой поверхностью. Когда Мария была здесь, тишина изредка прерывалась весёлой трелью. Но и тогда звонили не ему. Она брала трубку и улыбалась или злобно кричала в ответ. Это было их существование, несущееся на всех парусах неизвестно куда, неизвестно зачем, нелепое и унылое, как похмелье. Но всё же звуки рождали мысли, шорох платья приносил тепло. И тогда он включал телевизор, даже если был в соседней комнате. Кто-то бубнил с экрана, и ему казалось, что кругом жизнь и деловая суета. Мир наполняли десятки отзвуков, сотни движений, он был среди людей, и, казалось, они понимают его с полуслова, с полувзляда, они рядом, а когда его нет – они ждут. А сейчас всё стихло. Экран по-прежнему светился, но Виктор не различал голоса, доносившиеся изнутри, он рассеянно пялился на изображение, не понимая слов. В его глазах отражались маленькие фигурки дёргающихся человечков. Стараясь придумать себе какое-нибудь занятие, он вымыл посуду и сварил кофе. Поставив горячую чашку, Виктор подкрался к окну и осторожно отодвинул занавеску. У металлической ограды моста, вцепившись в перила, стояла девушка, подняв воротник и втянув голову в плечи от холода. Ветер раскачивал над ней мокрые ветки большого дерева. Виктор стоял неподвижно, разглядывая далёкий силуэт, бесстрастно, совершенно без мыслей. Они его покинули, ушли как вода из кувшина через трещину в стенке. Других людей на мосту не было, была только она, молча вглядывающаяся в тёмные воды реки. Ветер всколыхнул её волосы, и девушка всё-таки сообразила, что на дворе осень. Поёжившись, она подняла воротник ещё выше и поспешила прочь. Виктор хотел задвинуть шторы, но взгляд его нечаянно упал на обшарпанную кабину телефона-автомата, стоящую рядом с деревом. Автоматов почти не осталось в городе, но этот возвышался наперекор судьбе, всем своим видом показывая, что ему наплевать на прогресс. Ночь протягивала свои щупальца, зажигались фонари, ещё несколько минут – и всё будет кончено, вечер в страхе убежит за горизонт.
– Алло! – крикнул Виктор автомату, распахнув окно. Ему никто не ответил. Каркнула ворона, с деловым видом бродившая в кустах неподалёку.
Тишина. Виктор ни разу в жизни не слышал такой тишины. Сунув руку в карман, он нащупал несколько монет. И тогда, накинув на плечи куртку, он выбежал из дома и зашёл в этот автомат. Набрав номер, он замер, устало прислонившись к стеклу. И динамик запел в унисон ударам сердца. Виктор внутренне улыбнулся. Подержав трубку в руке, он осторожно положил её рядом на небольшую полочку и выскользнул на зябкую улицу. Под ноги упало несколько запоздалых, пожухлых листьев. Дорога была пуста. Быстро перебежав на другую сторону, он зашёл в дом, поднялся наверх и услышал сквозь закрытую дверь знакомые трели. Дрожа от нетерпения, Виктор отворил её в страхе. Ещё мгновение – и телефон замолчит. Но он переливался серебристым смехом, ожидая его, зная, что они встретятся.
 Ненавистная тишина исчезла. Он снял трубку. В ней гудел ветер.
– Да-да, – бодрым голосом сказал Виктор. – Я слушаю.

– Будь любезен, принеси мне, пожалуйста, мою сумку, там паспорт и телефон, – сказала Мария.
– Ты с ума сошла! – Он был поражён. – Ты же её дома оставила, скоро стемнеет, а идти, между прочим, через кладбище.
– С каких это пор ты стал бояться кладбищ? С тех пор, как перестал ходить пешком?
Она насмешливо посмотрела на него поверх тёмных очков.
– Совсем рехнулась, – пробормотал Виктор. Он вспомнил, что в заднем кармане брюк находится пистолет. Под плащом его почти не видно. Это придало ему уверенности.
– Прихвати Лизу, – крикнула ему с порога Мария. – А то девчонка с этой простудой совсем дома засиделась.
Он вопросительно посмотрел на девушку. Она, слабо улыбнувшись, кивнула головой.
Длинная узкая тропинка виляла между зелёных холмов, великолепно освещённых ярким вечерним солнцем. Где-то на вершине слабо вился сизый дымок от костра. Трещали кузнечики. Они шли, взявшись за руки, и лишь в самых узких местах Лиза с видимой неохотой выпускала его руку. Холмы стали ниже, а тени – длиннее. Начиналось небольшое сельское кладбище. Всюду, куда можно было кинуть взгляд, взору открывались бесконечные ряды серебристых оградок и небольшие холмики могил. Многие были без крестов, но чистенькие и аккуратные. Кое-где сидели люди, разложив нехитрые пожитки прямо тут же, на небольших скамейках.
– Минуточку! – какой-то верзила преградил путь Виктору. Лиза, выпустив его руку, прошла несколько шагов вперёд, повернулась и посмотрела на него, прищурившись. Виктор остался стоять на месте. Он не успел удивиться, к тому же лицо человека показалось ему знакомым. Мужчина молчал, глядя исподлобья. Полы его просторного балахона развевались под порывами суховея, напоминая крылья большой птицы. Виктор ждал, что человек скажет хотя бы слово, но тот продолжал стоять как истукан, не проронив ни звука. Виктор собрался уже обойти его и продолжить путь, как вдруг незнакомец повернул голову и посмотрел куда-то вдаль. Виктор инстинктивно стал вглядываться туда же, куда было повёрнуто лицо незнакомца. Внизу, у подножия холма, возле ограды стоял человек. Рядом на длинной высокой скамье лежало в коричневом ящике чьё-то тело. Приглядевшись, Виктор без особого удивления обнаружил, что ящик – это самый обыкновенный гроб. Человек внизу некоторое время стоял, замерев и склонившись над ним, но потом, видимо, устав находиться в скрюченной позе, разогнулся и посмотрел наверх, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца.
– Э-ге-гей! – донёсся далекий крик, прерываемый шумом ветра. Виктор, сощурившись, попытался разглядеть лицо кричавшего. Его пронзила смутная догадка. Мужчина внизу был очень похож на его отца.
– Этого не может быть! – прошептал Виктор. Отец умер давно, за год до матери, и никак не мог сейчас стоять внизу.
Верзила, подойдя ближе, улыбнулся жуткой улыбкой. В его тёмных руках оказалась лопата, вся в свежих комьях земли. Это был Константин. И тогда Виктор побежал. Краем глаза он увидел, что Лиза стоит уже на соседнем холме, в своём ярко-голубом платье, и с интересом наблюдает за происходящим. Через пару десятков метров показалась крытая беседка. Недолго думая, Виктор заскочил внутрь. Но там его уже ждали. Несколько тёмных фигур подошли сбоку и сзади. Они схватили его за руки.
– Лиза! – испуганно крикнул Виктор. Она была здесь, за спинами людей, обступивших его. И отец возвышался рядом, вытирая пыльные щёки. Тут же был и старший брат, и ещё кто-то, чьего лица Виктор не смог вспомнить. Или не хотел вспоминать. Косые солнечные лучи пробивались сквозь вырубленные в беседке узкие отверстия. Его по-прежнему крепко держали, но толпа вела себя вполне дружелюбно, и он хотел уже вырваться наружу, как вдруг в руках одного из мужчин, чьё лицо он не мог вспомнить, блеснул обрез. Медленно тот поднял оружие и прицелился Виктору прямо в живот. Виктор инстинктивно зажмурился, но выстрела не последовало. Отпустив Виктора, вся ватага безо всяких церемоний вытолкала мужчину за дверь. Обиженно оглядываясь, он поплёлся вниз по тропинке и скоро скрылся из виду.
– Ну, как дела, старина? – хлопнул Виктора по плечу братишка. Как будто это было сигналом: громко смеясь, крича и размахивая руками, они стали наперебой рассказывать ему, как живут и что с ними было. Их глаза радостно блестели, лица светились от счастья. Он был с ними, они снова вместе.
– Я занимаюсь любимым делом. Давно хотел, да всё как-то не получалось. – Отец вытащил из кармана пачку, достал сигарету и закурил.
– А вот посмотри на мои волшебные ручки! Ты так можешь? – Давняя подружка Виктора ткнула ему прямо в лицо что-то, отдалённо напоминавшее мягкую игрушку.
Кто-то спорил о погоде и политике, хватая собеседника за грудки. Но большинство стояло и смотрело, как Виктор беседует с теми, кого не видел сто лет.
– Виктор, – услышал он робкий голос Лизы, – нам пора.
Голоса разом смолкли. Виктор, наконец, очнулся.
– Подождите, папа, Оля… Какие дела, какие игрушки? Вы же…
Он не договорил. Они все поняли по его взгляду. Отец, опустив голову, повернулся и вышел. Остальные стояли, хмуро наблюдая, как Виктор медленно выходит из беседки. Их глаза тускнели, угасая. Никто не шелохнулся, не попытался его остановить. Боясь оглянуться, он быстрым шагом пошёл по узкой тропинке.

За семью холмами шумит прибой, которого он не слышит. Он ощущает только знакомое тиканье часов на стене. Тик-так, тик-так. Хочется схватить стрелки руками и сжать их так, чтобы время остановилось навсегда. Но оно идёт, бежит, летит с неумолимостью крылатой ракеты, бездушное, как дамоклов меч.
Он очнулся в полдень. Солнце давно встало, но из-за серой дымки его не было видно, лишь туманный след вдалеке. Тело, перемолотое ночным прессом, не понимало себя, и только на виске пульсировала ниточка жизни. Руки и ноги одеревенели, словно оцепенев от испуга, голова раскалывалась. Виктор откинул одеяло. Его жизнь начала очередной утомительный день. Каждое утро он медлил, вставая, надеясь, что всё забыто. Но этот страх! Он давил изнутри, разрастаясь день ото дня, как раковая опухоль. Нужно было тогда вернуться назад, не бежать к Марии, не идти следом. Нет, время нельзя повернуть вспять. Долгими вечерами он сидел, молча глядя вдаль, и в каждом окне видел тень. А сегодня ночью тень стала больше, и он увидел её лицо. Виктор отворачивался, уходил в другую комнату, вставал и шёл, куда глаза глядят, но она вставала перед ним снова и снова. Тень грозила ему кулаком, ждала его за тёмными углами, во мраке подворотен. Виктор чувствовал топот ног, сдавленный хрип. Холодные, равнодушные глаза призрака моргали неоновыми вывесками баров, фонарями аллей. Они мигнули в последний раз и погасли. А потом ночь выгнула спину, открыла невидимый рот и выплюнула на середину улицы толпу двуногих существ с большими палками в руках.
У него ёкнуло сердце, у него вырвался крик. Так нельзя, сказал он себе. Я не хочу засыпать, они опять будут набрасываться на меня, каждую ночь, хватать за руки, целиться из ружей. И однажды они убьют меня. А потом каждую ночь я буду умирать и каждое утро возрождаться из ада. А потом всё будет повторяться по кругу, по спирали, по кругу...
 Есть только один способ разорвать этот круг. Мария решит, что я свихнулся. Плевать. Я больше так не хочу. Я хочу, чтобы всё стало как прежде. Выйти из дома, пройтись лесом к озеру с мостками для ловли рыбы и маленьким домиком на берегу. И открыть дверь и услышать знакомый голос.
Пора.
Наспех перекусив, он вышел из дома. Ехать не хотелось, и тогда он побрёл по бульвару, прямо посреди тротуара, не разбирая дороги, не видя, кто идёт навстречу. Там, где он оказался, ему отчаянно нужна была помощь. Но люди шли, не обращая на него никакого внимания. Никто не посмотрел ему вслед, никто не остановился и не заговорил, не спросил, как у него дела. Почему? Ему хотелось наорать на них, но он молча шёл, глядя перед собой невидящими глазами. Асфальт кончился, незаметно перейдя в дорожки большого тенистого парка. Раньше он любил неспешно прогуливаться здесь от края до края, хрустя гравием и пугая рыжих белок-попрошаек. А сейчас… Сейчас ноги сами принесли его сюда. Они помнили эти места из затерянного детства, когда все дни были ясные и его никто не обижал. Всё забыто! И мысли уже о другом.
Запыхавшись, Виктор присел на траву. Минуты шли, не издавая ни звука. Он поднял взгляд, вздрогнув от шороха листьев. Парень и девушка. Они здесь, совсем рядом.
– Перестань!
Девушка смеялась, застенчиво пряча улыбку за густыми волосами. Небрежно откинув руку, она выронила сигарету на землю. Парень, умолкнув на полуслове, поцеловал её долгим поцелуем. Виктор смотрел жадно, не отрываясь. С берёзы упал жёлтый лист. Беспощадная, невыносимая тоска нахлынула на него, окатив с головы до ног жарким пламенем. Этот загадочный мир всегда находился рядом, до него можно было дотронуться, посмотреть, услышать, почувствовать запах. Но его нельзя было положить в карман и унести с собой. Этот мир никому не желал ни добра, ни зла, ему было всё равно.
Расстёгнув пуговицы, Виктор медленно лёг на мокрую траву. Плащ запачкается. К чёрту!
Дождь.
На лицо падали редкие капли. Они пахли дымом и влажной листвой. Не отрываясь, он смотрел туда, где за тучами угадывалось солнце. «Я давно не видел небо», – подумал Виктор. Но неба не было. Как странно: облака умчатся вдаль, а звёзды останутся здесь и будут всё так же равнодушно мерцать другим. Он закрыл глаза, и внезапно ему стало безразлично, что будет с ним дальше. Он прислушался. Было тихо. Только шуршание дождя.
Он облизнул мокрые губы.
Не шевелись! Слушай! Не открывай глаза! Их нельзя открывать! В этом спасение. Нужно ждать. И так же, как каплям, лежать на траве, а потом, когда выйдет солнце, исчезнуть без следа.
Он встал, застегнул грязный плащ и пошёл к дому. В коридоре, не раздеваясь и не снимая обуви, Виктор подошёл к телефону, набрал номер и сказал ровным и почти спокойным голосом:
– Полиция? Я убил человека.

Он здесь, а где-то рядом – небольшая кабинка из дерева и решёток. Скоро суд. Статья сто пять, умышленное убийство.
– Я изучил Уголовный кодекс, – сказал он Марии.
– Ты дурак, – холодно парировала она. – Я же тебе говорила. Спрячься, умри, а потом воскресни. Через год все забыли бы про это. У него даже родственников почти нет.
Она сидела, сжав трубку аппарата, и сверлила его глазами.
– Здесь очень скучно, начинаешь читать всё подряд. Но, оказывается, чаще всего читают именно Уголовный кодекс.
– Пожалуй, – нехотя согласилась она. – И что?
– Почему статья сто пять? Это пятнадцать лет. Почему не сто седьмая или сто восьмая?
– Я не так сильна в кодексе.
– Убийство в состоянии аффекта или по неосторожности.
– Какая к дьяволу неосторожность. Неосторожно подбежал и задушил? А ты всё-таки осёл. Ну, зачем, зачем? Ты умрёшь в тюрьме со своим здоровьем, и я тебя не спасу. Сдохнешь в безвестности, Дон Кихот чёртов! Что ты наделал?
Её глаза наполнились влагой. Всё рушилось.
– Наверное, ты права, – обречённо сказал он.
Она сидела неподвижно, зажмурившись. Минутная слабость прошла. Её белоснежное лицо казалось высеченным из белого мрамора, отражающего холодный свет.
– Я попробую тебя вытащить. Но не сейчас. Мне надо подумать.
Она думала. Если он действительно умрёт в тюрьме, ей ничего не достанется. Завещание утратит силу в том самом злополучном пункте. А если не говорить, что он умер? Господи, так ведь он ещё жив! Стоп, стоп. Время есть, нужно просто всё ещё раз спокойно обдумать. И решить, что лучше, что дешевле: адвокат или... Или он получит за умышленное убийство. А если потом развод? Что я говорю, развод не нужен, нельзя! У неё есть адвокат, вспомнила она, но ему нужны деньги, проклятые деньги, они всем нужны. И ей. Если высвободить требуемую сумму, придётся от чего-то отказаться. От бизнеса, квартиры, чего-то ещё. Дело непростое. Это тебе не мелочь по карманам тырить, почему-то вспомнила она. Он не выйдет, но срок могут сильно скостить. Как он сказал? В состоянии аффекта? Посмотрим. Я не хочу ни от чего отказываться. Не я убила, не я виновата, я желала только, чтобы он встречал меня. Хорошо бы обойтись без денег. Всё останется при мне, для его же блага. Я хочу в это верить.
Господи, кого я обманываю?..
Приёмник тихо напевал «Звёздную пыль» Нат Кинг Кола. Она сидела дома, небрежно листая книгу, не глядя в строчки, не читая, не видя. И лишь одна мысль: он убил, я не хотела этого, но, чёрт подери, я этого хотела!
Мария сняла трубку.
– Макс? Нам нужно поговорить. Приезжай.
– О чём поговорить? – спросил он, спустя сто минут сидя в кресле.
– Мой муж в тюрьме, и мне требуются деньги на адвоката.
– Надо же, – не удивившись, заметил Макс. – Какое внимание! Ещё вчера ты мне плела про него совсем другое.
– Вчера было вчера, а сегодня – сегодня. Ты мне поможешь?
– Разве я на такое способен? – Он дико загоготал. Мария поморщилась.
– Так что?
– Детка, не морочь мне голову, у тебя самой есть деньги.
– Не всё так просто. И потом, я думала, ты тоже…
– С какой стати? Это твои проблемы, – перебил он.
Она задумалась. Действительно, с какой стати? Глупая затея.
Макс всматривался в её лицо.
– Хорошо, – сказала она после долгого раздумья. – Тогда помоги мне делом.
– Делом – всегда пожалуйста, – с лёгкостью согласился он.
– Нужно передать деньги адвокату. А мне это… неудобно.
– Неужели за тобой следят?
– Пока идёт следствие, всё возможно.
– Но не над тобой же оно идёт.
– В таких делах нужна осторожность.
– Хорошо, уговорила, если мне это ничем не грозит.
– Нет.
Он ушёл. Дверь закрылась. Мария улыбнулась в темноту.
Свёрток с купюрами лежит на столе. Охваченная тревогой, она встала, развернула бумагу и в сотый раз пересчитала деньги. Всё правильно. Она вышла на улицу и поехала туда, где вчера видела Макса. Отворилась дверь. Он ждёт. Зачем всё это нужно? Отдать часть, чтобы не потерять всё? Она не знала. Что же будет? Виктор не выдержит, и тогда она лишится почти всего. Его жизнь – это её жизнь, dolce vita. А если он проболтается, потащит её за собой? Она не сумеет начать всё сначала, всю эту канитель, и отец больше не будет помогать. Чёрт, да отдай же деньги, представь, что это твоя жизнь в опасности, и ты не хочешь умирать, ты бормочешь заклинания, чтобы тебя не поймали, представь, что за тобой гонятся, они уже у дома, на лестнице, на пороге, и ты отдаёшь эти проклятые деньги своему ангелу-хранителю, чтобы убежать, куда глаза глядят, в другое место, в другое время, в другую жизнь...
Они молча стояли, ощупывая друг друга взглядами, боясь ошибиться. Но что-то заставило обоих вытянуть руки почти одновременно. Макс попятился, сунул пакет за пазуху и, перепрыгивая через ступени и едва не грохнувшись на повороте, исчез.

Триста двадцать тысяч секунд.
– Здравствуйте, – сказала она, напряжённо протягивая руку.
Адвокат вяло ответил на рукопожатие. Пауза затянулась.
– Ну? – не выдержала она.
Адвокат чихнул в кулак.
– Простите. Что «ну»?
– Когда вы начнёте?
– Начну? – удивился он.
– Послушайте, – взорвалась она, – вы сами просили, чтобы с вами связался кто-то другой.
Адвокат кивнул. Он сидел и ел греческий салат, запивая его соком. Салат таял на глазах. Наконец, он осторожно сказал:
– Просил, и вы зря меня вызвали. Если нас увидят вместе… Завтра я у себя. Пришлите вашего человека завтра.
Она изумлённо посмотрела на него.
– С вами связывались четыре дня назад.
– Это невозможно. Меня не было в городе.
– Что-о-о? – вырвалось у Марии.
– Тише! – зашипел адвокат. – Вы меня под монастырь подведёте! Я же говорю, я решил немного отдохнуть и был в тёплых краях. Поехал на поезде, не люблю самолёты. Да какая разница? Так что, возможно, кто-то и связывался, но не со мной.
– Я вам не верю, – сказала Мария. Она и правда не верила. Это очень похоже на бред, так не должно было быть.
– Ах, ах! – он театрально вскинул руки. Внезапно лицо его просияло. Покопавшись в кармане, он перекинул через стол какой-то листок.
– Вот, смотрите, девушка. Людям надо верить.
Она тупо посмотрела на бумажку. Строчки расплывались перед глазами, а пальцы мяли железнодорожный билет. Адлер, позавчера. Адвокат не лгал. Мария резко вскочила. Где-то вдали засмеялись невидимые серебряные колокольчики. Она вскрикнула. Адвокат пожал плечами и вытер пот со лба салфеткой.
Обессилев от безумного сердцебиения, она долго сидела, откинувшись на стуле, а он бесстрастно наблюдал за ней. Доев свой салат и сухо попрощавшись, адвокат удалился. Мария какое-то время прислушивалась к звукам затихающих шагов, а потом кинулась раненой птицей туда, где раньше стояло кресло. Всё было на месте, но Макса и след простыл. Она ждала день, ночь, а утром, всё поняв, пошла в полицию.
– Вот, смотрите, никто из этих людей вам не знаком? – сурового вида пожилой полицейский равнодушно разложил перед ней несколько фотографий. Она отчаянно надеялась, что ещё не всё пропало, что она никого не узнает. Но Макс смотрел пустым и холодным взглядом в профиль и анфас, не улыбаясь и не узнавая её. Там были ещё какие-то цифры.
– Старый знакомый. Ральф Сергей Викторович по кличке «Шняга», – не удивившись, флегматично сказал полицейский, согнувшись на стуле. – Брачный аферист. Как правило, втирается в доверие к одиноким женщинам, но время от времени не гнушается и кражами. Давно его знаете?
– Четыре месяца.
– Пишите заявление, – сказал он севшим от бессонной ночи голосом, помешивая сахар в стакане.
– Вы его найдёте?
Полицейский пожал плечами.
– Возможно. Много он у вас взял?
– Много, – ответила она.
Придя домой, Мария не смогла лечь, у неё возникло непреодолимое желание встать, подойти к двери, распахнуть её, выскользнуть наружу и действовать. Ожидание мучительно, оно похоже на прибытие поезда. Ты знаешь, что он придёт в шесть вечера, знаешь за неделю. Ноги несут тебя, в пять ты уже на перроне, бегаешь взад-вперёд, пытаясь приблизить этот миг, но всё бесполезно. Макс затаился где-то там, может быть, далеко, может быть, рядом. Её обманули, растоптали и уничтожили, впервые за долгие годы, и сердце сдавило от унижения, горького и обжигающего, как пощёчина. Удар был внезапен, стремителен, безжалостен. Десятки раз она прокручивала назад плёнку и упивалась торжеством. Вот она не даёт ему деньги, вот она не говорит с ним, вот они уже не знакомы и расходятся в разные стороны Вселенной. Апперкот, ещё апперкот, кто-то валит его наземь, звонит в полицию, и его увозят в наручниках. Его долго не могли поймать, но сейчас всё кончено, и ближайший десяток лет он проведёт в тюрьме. Мария закрыла глаза. Бестолочь. Нельзя никому верить, всё обман, это была минутная слабость, и сейчас наступила расплата. Его не найдут.
Она задумалась. В памяти всплыло что-то почти забытое. Ах, да, детектив. У неё есть его номер, по нему можно позвонить и попросить о помощи. Как странно: дать деньги, чтобы получить деньги. Она пожала плечами и сняла трубку.
– Здравствуйте, Сергей. Мне нужно с вами встретиться, – просто и безо всяких предисловий сказала Мария.
– Вы ошиблись номером.
Она торопливо назвала себя. Леонид долго молчал. В трубке слышалось его тяжёлое дыхание.
– По-моему, мы в расчете, – наконец, ответил он.
– Я по другому поводу. Вы говорили, что работаете частным сыщиком.
– У нас в городе пруд пруди частных агентств и сыщиков тоже. Почему вы позвонили именно мне?
– Я не могу это обсуждать по телефону.
– Хорошо. Если вы обещаете мне, что ваши претензии…
– Нет никаких претензий, – холодно перебила она.
– У меня болеет дочь, я вам говорил. Из дома выхожу мало. Минуточку.
Он налил немного виски и задумался. С одной стороны – стерва, с другой – ей нечего ему предъявить: дело сделано, она на крючке и, вполне вероятно, готова потрясти мошной. Леонид рискнул.
– Приезжайте, запоминайте адрес.
Он говорил короткими, рублеными фразами. Мария поняла, что он совсем не рад этой встрече.
– Я буду через час.
Они сидели друг напротив друга, а Лиза вдалеке за столиком пила кофе, вслушиваясь в разговор.
Монолог закончился. Порывшись в карманах, он выудил мятую пачку сигарет, но, посмотрев на Лизу, сунул её обратно.
– Как, однако, тесен мир. Сначала ваш муж, потом вы. Всё это напоминает какой-то дешёвый голливудский детектив. Слежки, погони...
Мария кивнула.
– Я и сама до конца не верю. Но мой муж в тюрьме, и всё это явь, а не сон.
– Мне очень жаль. Ну, хорошо, я всё понял, но, собственно, чего вы от меня хотите?
– Найдите мне его.
– Кого?
– Макса.
– У вас есть его фото?
– Нет, – виновато улыбнулась она.
– Плохо.
– Послушайте, у вас есть его имя и фамилия, у меня есть адрес его квартиры.
– А, вот это уже кое-что, – оживился Леонид.
– Съёмной.
– Жаль. Хотя… Вы можете мне её показать? Возможно, будут какие-то зацепки.
– Могу.
– Отлично.
«Если он не найдёт его», – думала она, – «то совесть моя чиста. Никаких денег, никакого адвоката. А если найдёт... Что ж, возможно, будет уже поздно, и они пригодятся для чего-нибудь другого, а я буду думать, что их просто не нашли вовремя. Это же совсем не сложно – сказать себе, что в любом случае ничего не получается».
Они уехали. Лиза осталась наедине со своими мыслями. От каждого шороха за окном, от каждой веточки дерева уже исходило предвестие прохладного вечера. Виктор стоял у неё перед мысленным взором, далёкий и неуловимый. Может, он и в самом деле здесь, или это сон? Нет, он пропал, исчез из дома, из города, из жизни. Господи, она даже не спросила его адреса, а телефон молчит. Но сегодня её день. Это была его жена, она это сразу поняла из разговора. Когда папа вернётся, она вытрясет из него всё и спокойно уснёт.
Она забылась тревожным сном и проснулась только утром. Кукушка прокуковала девять раз. Лиза потянулась на диване, укрытая пледом. Её отец вышел из кабинета.
– Я не хотел тебя будить, ты так сладко спала.
– Папа, смотри! – воскликнула она, показывая на часы.
Леонид улыбнулся.
– Странно, сколько же лет прошло... Когда ты успела их починить? Когда меня не было?
Она покачала головой.
Стоя перед ходиками, он о чём-то размышлял.
– Папа, – спросила она, – ты помнишь Виктора?
– Да, – недовольно нахмурившись, ответил Леонид.
– Что с ним?
– Да откуда ж мне знать!
– Не ври, папа!
– А что ты так нервничаешь? Вы знакомы?
– Господи, папа, ну конечно, мы знакомы!
– Ах да, я и забыл, – рассеянно пробормотал он.
– Говори! – угрожающе произнесла она, спрыгнув с дивана на середину комнаты. Звякнула ложка.
– Он в тюрьме за убийство.
Убийство. Она стояла, задохнувшись, сжав руками голову. В ушах зашумело, сердце застучало, как пулемёт. Это было ужасно. Всё ради него… а сейчас у неё вырвали душу.
– Расскажи, как это произошло, – только и смогла выдохнуть она.
Он внимательно посмотрел на неё.
– Папа!
– Ну, хорошо, хорошо.
Он рассказал всё. Будь что будет.
– И она пришла к тебе с этим?! – закричала Лиза.
– Во-первых, не с этим, во-вторых, это моя работа.
– Твоя работа? – Она смотрела на него невидящим взглядом. Леонид испугался.
– Лиза, успокойся, детка! Тебе нельзя так волноваться.
Он попытался её обнять. Она оттолкнула его.
– Ты что, не понимаешь? Зачем ты рассказал ей про слежку, зачем? Всё могло бы быть совсем иначе, а теперь он знает, он пошёл и убил его. Зачем ты это сделал?!
– Мне нужны были деньги.
– У вас у всех на уме одни только деньги!
– Они нужны не мне, а доктору. Вот…
Он трясущимися пальцами полез во внутренний карман. Она отшвырнула бумажку.
– Ты врёшь! Ты ведь мог заработать их по-другому.
Мог, обречённо подумал он. Но так было проще. Мы всегда делаем так, как проще. Просто был шанс, я им воспользовался.
Лиза заплакала. Он стоял рядом, тяжело дыша, не зная, что сказать, и отчаянно соображая, как сделать так, чтобы она поняла, как ему было страшно. А она внезапно убежала к себе в комнату и через пару минут вышла в ярком красном платье, с накрашенными губами и на каблуках. Слёзы высохли.
– Лиза!
– Я пойду к нему.
– Ты с ума сошла! Куда ты пойдешь, это тюрьма, а не дом свиданий!
Она покачала головой. «Милый», – сказала она про себя, – «сегодня будет особенный день, как в день рождения. Сегодня может произойти всё, что угодно. И я спасу тебя».
Её отец встал перед дверью.
– Я тебя никуда не пущу.
– Пустишь, – зашипела она, рассвирепев. – Ты… Ты… Я тебя ненавижу! Это ты во всём виноват!
Он хотел схватить её, но она, нагнувшись, ловко проскользнула между его неловких рук.
– Не смей так разговаривать с отцом! – крикнул он ей в спину, совсем растерявшись. Она не удостоила его ответом. Хлопнула дверь. Леонид опустился на диван, непослушными руками пытаясь достать сигарету. Ему послышался тихий голос, там, за окном. Подскочив, он отодвинул занавеску. Никого. Он машинально потёр рукой пыльный подоконник.
Она не поверила. А что если сбежать сейчас вниз по ступеням, рухнуть на колени посреди дороги, прямо там, перед Лизой? Но чего он хотел? Что она будет дожидаться его в том же самом месте? Он вдруг почувствовал, как переменился ветер – он подул прочь, выдувая что-то из комнаты и из него самого. Он схватился за косяк, ожидая, что вот сейчас кто-нибудь откликнется в этом безжизненном городе. Нет-нет, это не поможет. Он остаётся один, и теперь ему всегда будут слышаться голоса.
Он посмотрел на стол. Там стояла чашка остывшего кофе.

Лента дороги упирается в небо. Ей необходимо дойти, во что бы то ни стало, она необходима ему. Она всё расскажет, и его выпустят. Он не виноват, это Мария, она его спровоцировала, это ясно, как божий день. Лиза задержала дыхание, успокаивая сердце, и, осторожно ступая, пошла по этому бесконечному серпантину. Три, шесть, двадцать, сто шагов. Её лицо блестело от слёз, волосы трепал ветер.
Как они могли, как они все посмели?! Душно, будет дождь. Как долго идти. Жарко. Вздохнуть… почему я не могу вздохнуть? Господи, как муторно, меня выворачивает наизнанку. Я не слышу шагов. Что-то течёт по щеке... Это слёзы? Почему они красные, почему?
Я падаю.
Она сделала ещё один шаг и упала. На холодный асфальт вытекла тонкая струйка тёплой крови.
Закрывая глаза, она тихо прошептала:
– Не бойся, не бойся… я сейчас подойду… всё хорошо.

Он здесь уже двести тысяч минут. И вот ему разрешили свидание с Марией. Почему? Он написал Лизе – звонить нельзя, и он нацарапал ей письмо. Время безжалостно отсчитало эти минуты, но ответа нет. Она не появлялась. «Конечно, ты странный тип», – подумал он. – «Она, наверное, болеет, в больнице или уехала на отдых. Но как? Он же здесь. А, собственно, почему она должна бежать ему навстречу? Ей нужно лечиться».
Он чувствовал, что это самообман, но так ему легче и проще смотреть Марии в глаза. Они сидели друг напротив друга с трубками в руках, глядя через прозрачное стекло.
– Лиза пропала, – сказал он.
– Лиза? А кто это?
– Дочь Леонида.
– Ах, вот оно что. Я ничего об этом не знаю.
Они помолчали. Никто не решался первым заговорить о самом главном. Наконец, он сказал:
– На следующей неделе суд.
– Виктор, я должна тебе кое-что сказать. – Она зашептала в трубку: – Ничего не получается с тем адвокатом. Но я что-нибудь придумаю.
По её опущенному взгляду он понял, что она говорит неправду. Она всегда отводила глаза, когда хотела соврать.
– А что можно придумать? – машинально пробормотал он в ответ.
– Не знаю.
Она почувствовала внезапную неприязнь и злость на то, что приходится в чём-то оправдываться и что-то говорить. Зря она пришла, не стоило этого делать.
Он посмотрел на неё в упор, на её безликую фигуру, и ничего не сказал.
Свидание окончено. Мария отложила трубку и, уже стоя на пороге, не оглядываясь, прошептала одними губами тому, кто был на той, чужой стороне:
– Какой же ты дурак…

…Они втроем быстро шли по этой станции. Посёлок был небольшой. Слева виднелись старые деревянные строения: пустые дома с заколоченными окнами, ржавые будки и домик станционного смотрителя с обязательным палисадником, засаженным полевыми цветами. Он видел сотни домиков станционных смотрителей, и у всех домиков были цветники и прислонённые к срубу железнодорожные знаки. Мать разговаривала с отцом тихо, вполголоса. Он пытался разобрать слова, но тщетно. Гоготали гуси, шумел поезд, всё это отвлекало и раздражало. О чём они говорят? Он тоже хочет услышать, в конце концов. Сто двадцать лет он не видел отца, а сейчас он появился, как будто чёртик из табакерки, живой и невредимый, совсем не постаревший. Он вспомнил другое утро, такое же жаркое. Отец нёс его на руках, а потом поставил на землю и сказал:
– Иди сам, ты уже взрослый.
И он припустил по дороге, забавно семеня ножками, желая, чтобы скорее наступила осень, а осенью он пойдёт в садик, в старшую группу, а потом в школу, как сестра.
Вот и сейчас он побежал, оглядываясь на парочку, лениво ползущую далеко позади. А справа лежало поле, всё в васильках и иван-чае, усыпавшем овраги. На пригорке росли розовые цветы, которые в детстве они с друзьями называли «часики». Он остановился, чтобы посмотреть, что будет делать большая бабочка «павлиний глаз», как долго она выдержит эту безумную жару. Крылья бабочки затрепетали. На пригорок упала длинная косая тень, спугнув красавицу. Промчался поезд, разрезая стальным ножом поле, станцию, землю. Дома устояли, а вот цветочный ковёр провалился вглубь земли, исчезая вместе с детством. Мать побежала, испуганно причитая, он видел это по губам. Её платок слетел с головы, и ветер мгновенно принялся издеваться над тщательно уложенными волосами, с мастерством настоящего скульптора сооружая немыслимые геометрические фигуры. Отец подбежал к ней и схватил её за руку. Потом они все вместе, как по команде, забежали за какой-то коричневый домик – перевести дух и понять, что же делать дальше. Мать колебалась.
– Мы опоздаем на поезд, – веско сказал отец, хватая сына за руку.
Она опустила голову и поплелась следом. Мимо пробежала кошка. Полуразрушенный посёлок заканчивался. Показались последние дома и большая водонапорная башня, старая и облупленная, стоящая уже миллион лет. Рядом паслась лошадь.
Он остановился, чтобы вытереть пот, а отец подошёл к колонке, нажал на рычаг и стал жадно пить, шумно глотая ледяную воду.
– Пойдём, – сказал он, напившись вдоволь.
Нет, слишком жарко, ему захотелось постоять ещё немного. Справа лежало поле, всё в пожухлой от жары траве, с редкими копнами сена. Но поезд не будет ждать. Пора… Он успел сделать один шаг, всего один. Посёлок задрожал в пыльном мареве. Мать истошно закричала. Он мотнул головой и посмотрел в другую сторону. Башня. Она словно парила в воздухе, что-то шепча и вздыхая. Ветер толкнул её ногой, и ржавая громадина, покачнувшись, медленно повалилась на них. Отец с пепельно-серым от ужаса лицом прыгнул, сталкивая мать в канаву. Но башня, рассыпаясь в полёте на тысячи обломков, упала в поле, сметая копны, пожирая землю, исчезая вместе с молодостью.
Когда пыль упала на землю, они уже уехали. Ленивый, вечнокоптящий локомотив дотащил их до города. Промчавшись в метро, они вышли на большую круглую площадь. Отец сел на скамейку, и он вдруг увидел, что люди вокруг улыбаются, блестя розовыми щеками, щурясь от света, а он сидит молча и не улыбается. Лицо его стало совсем серым, скулы осунулись, а потом кожа совсем пожелтела. Он посмотрел ему в глаза, но зрачки отца были неподвижны, расширенны и не реагировали на солнце, и только взгляд становился то пристальным, то туманным. И тогда он вдруг понял, что вот оно, вот сейчас, что уже всё, время, и ничего не сделать, и некого винить, и злиться нельзя, и грустить тоже, и плакать бесполезно. Это был подарок, которых не бывает, и потеря, больше которой нет ничего на свете, это был упоительный напиток, это был нож в сердце, радость от знания, что ничего не кончается, и горе от мысли, что всё кончилось.
– Папа, – позвал он, плача от нежности и улыбаясь от боли.
Отец повернул голову.
– Я сегодня уезжаю.
– А я? Как же я?
Он прикоснулся к его щеке. Зыбкая фигура отца расплылась перед глазами, за его спиной вырастала тень, стекая в землю, исчезая вместе со зрелостью.
И он услышал, словно издалека, как отец сказал:
– А завтра уедешь и ты.

Ты просыпаешься, но глаза лучше закрыть. Когда смыкаешь веки, то веришь, что ничего плохого никогда не случится. И ты вглядываешься в темноту и в себя, в сотый раз задавая вопрос: кто ты, где ты? Но минуты идут, мелькают номера домов, а ты всё мечешься, не видя выхода. Люди в окнах качают головами, грозя кулаком, гоня прочь. Ты – никто, и твой адрес неизвестен.
Ты меряешь шагами камеру из угла в угол. Вперёд-назад, вперёд-назад. Секунда, час, день, минута, час, месяц. Темнеет. Ты лежишь неподвижно и смотришь на грязный потолок.
Всё правильно, всё будет так, как и должно было быть. Туман рассеивается, и больше нет никаких чудес, никакого сказочного спасения. Мы рождаемся в одиночестве, живём в одиночестве и умираем в одиночестве. Господи, неужели так было всегда – и сто, и двести, и тысячу лет назад? Как быстро, как стремительно проносится жизнь! И Лиза – она не пришла и уже не придёт. Кто он ей? Прохожий, человек без прошлого. Да и было ли в его жизни прошлое? Кто все эти люди – белоснежная Мария, вечно дымящий сигаретой Леонид, Владимир, Анна? Он стоит у забора и смотрит сквозь дыру, а они все там, за забором. Солдатики. Их много, они выстроились в ряд, одинаковые, квадратные, в тёмных одеждах, стоящие неподвижными рядами, словно костяшки домино, расставленные на столе искусной рукой фокусника. Зловещая шеренга автоматов, у которых вместо любви – холод на серых руках, вместо милосердия – зимняя стужа. И колючий норд-ост задувает мерцающие небесные огни, а ему остаётся взывать к беззвёздному небу, сетуя на свою судьбу, до самого рассвета, а потом, когда день опять исчезнет, начинать всё заново. А ветер будет дуть к югу и переходить к северу, кружиться и возвращаться на круги своя. Нет, я не хочу всё сначала, не хочу этой душной клетки, этого вросшего в землю дома, этих стен, пахнущих вечностью.
Лиза! Она там, я слышу её голос, но я не могу ответить. Воздух застыл, он лезет мне в уши, застилает глаза, сдавливает горло. Но я его обману. Сейчас я зажмурюсь, оберну шею ароматным шарфом из простыней и убегу, весело хохоча. Распахну дверь, мелькну мимо охраны и улечу в небо, домой. Спать…
Где-то там, за десять кварталов, угадывались все звуки мира: и лёгкий шорох листвы, и стук каблучков, и хлопанье крыльев ночного мотылька, и тиканье часов. Луна скользнула вверх, серебря крыши домов. Она приоткрыла тонкие губы, чтобы выдохнуть тепло. Всколыхнулись невидимые волны, теребя длинные сатиновые руки, крепко сжавшие стальные прутья. Оконные решётки тихонько вздрогнули и замерли.

«Двадцатое сентября. Обычное утро. Душно и скучно. Слава богу, починили телевизор. Завтра полнолуние, ожидаем свежую порцию маньяков».
Улыбнувшись шутке, начальник тюрьмы откинулся в кресле. Его лоснящаяся в лучах восходящего солнца кожа блестела, как намазанные салом сапоги. Дверь открылась, в комнату проник помощник. Шеф недовольно махнул рукой, велев подождать. За окном зашелестели деревья, напоминая, что в мире ничего не изменилось.
На столе лежала большая серая папка, но начальник открыл не её, а тонкую тетрадку, лежащую рядом. Тяжело вздохнув, он помусолил кончик шариковой авторучки, хотя это было и глупо. Секунду подумав, он склонился над тетрадкой и крупным размашистым почерком дописал:
«Сегодня придётся задержаться на работе. Заключённый 713619 повесился»

Михаил Бакланов