Получать новости по email

Творческая лаборатория

Маргарита Варламова

Коварство и любовь

Время имеет запах.
Создать машину для индивидуального путешествия во времени очень просто. Это должна быть герметичная кабина с возможностью выбора любых, абсолютно любых ароматов. И самыми часто используемыми, самыми затертыми кнопками на клавиатуре такой машины будут, я уверена, не самые приятные запахи. Время счастья порой пахнет буднично и неромантично.
Мое раннее детство остро пахло свежим клеем ПВА с папиных макетов, тошнотворно – подгоревшей детсадовской кашей и совершенно упоительно – влажной жирной землей пустыря за блочной пятиэтажкой, заросшей репейником и усеянной уймой полезных и загадочных вещей. Начальная школа – кислым тестом, заведенным на ночь, горячими пирогами и теплой солнечной пылью приморского двора, стариковским, немного затхлым уютом дома, где ничего не выбрасывали. Время первой любви, белых ночей без сна, время песен под гитару, поэтических открытий, робкой и отчаянной надежды и выпускных вечеров пахло котом. Жутким, невоспитанным, никогда не знавшим плотских утех черным котом, имя которому было Осип.
Обитало это существо в квартире, в которой прошли лучшие дни моей юности. Квартира находилась на четвертом этаже питерской сталинки. Уже при входе в подъезд становилось ясно: обитатели этого дома очень любят животных. На третьем этаже дискомфорт от запаха достигал мыслимого апогея. Однако главное было впереди. На лестничной клетке перед закрытой дверью щипало глаза. Вошедшие некоторое время шатались на пороге, моргали и хранили молчание. Организм судорожно вырабатывал новые механизмы существования в агрессивной окружающей среде. Быстро растил необходимые органы и менял химические процессы. Задышав, наконец, и поздоровавшись, гости застенчиво мостили свою уличную обувь на полку для шляп и проходили на кухню…
Имя коту дали в честь светоча русской поэзии. Кроме имени и масти, с Мандельштамом Осипа роднили разве что изысканность и артистизм, с которыми он совершал свои адские выходки. Он никогда не метил старые или ненужные вещи. Но стоило принести в этот дом что-то действительно дорогое твоему сердцу, добытое по советскому времени с трудом, – Осип со зловещей радостью принимал этот вызов. Так мы лишались замшевых перчаток, галстуков, модных головных уборов и новых сумок.
Какое-то время сознание сопротивлялось свершившемуся факту. Помеченного терзала безумная надежда, что любимую вещь еще можно как-то спасти, как-то проветрить… если очень долго… если под шквальным питерским ветром. Однако необходимость существования в социуме заставляла смириться с потерей, когда в метро вокруг тебя создавалась зона отчуждения, а к следующей остановке из вагона выходили все, не страдавшие хроническим насморком.
Труднодоступность места, в которое была запрятана энергетически наполненная вещь, Осипа не пугала, а, казалось, наоборот, бодрила и детонировала. Закрытые двери не останавливали.
Как-то хозяйка кота, вернувшись домой, с ужасом обнаружила, что ее муж, интеллигентнейший и тишайший кандидат метаматематических наук, топит животное в унитазе. Остервенело и беззвучно Андрей пытался закрыть крышку стульчака, из-под которой высовывалась черная орущая морда, и многократно спускал воду. Кот рвался на свободу, не желая погибать во цвете лет. Причиной столь странного поведения ученого стало то, что Осип, проникнув в закрытый кабинет, обильно пометил и подрал когтями неоконченную рукопись докторской диссертации Андрея. Видимо, перспектива переписывания заново научного труда, да еще со столь неаппетитного источника, не улыбнулась тому до такой степени, что он в тихой ярости пошел на преступление.
Кот был спасен любящей его тетей Леной. Спасен для новых подвигов.
А в квартире царила молодая любовь, которую мы еще не умели выразить словами. Поэтому выражали, кто как может, в силу своих талантов, а также руководствуясь правилами, почерпнутыми из народной мудрости и книг. Мальчики, подобно трубадурам, играли на доступных инструментах («Женщины любят ушами»). Девочки, подобно кухаркам («Путь к сердцу мужчины лежит через желудок»), изощрялись в кулинарных искусствах. В ход шли бабушкины рецепты и выдержки из сталинской пятисотстраничной «Книги о вкусной и здоровой пище». Конкуренции между нами не было, поэтому мы поддерживали опыты подруг и словами («Если он не оценит этого торта, он не мужчина!»), и тем, что сметали результаты опытов со стола иногда еще до того, как мужчины за него садились.
Вообще, по накалу страстей, бушевавших на этой ароматной арене, питерская квартира могла бы соперничать с появившимися позже бразильскими сериалами.
Сомнения и надежды сжигали нас изнутри, не имея выхода. Мир взрослых отношений существовал по неизвестным законам, и это пугало до ступора. Мы срывали в пении свои голоса, не умея другим способом сказать о своих чувствах. Впрочем, эти чувства были очевидны для всех окружающих, кроме, разумеется, их объектов, находившихся в столь же безвыходном положении. По ночам мы сидели на полу в кабинете. В свете старого желтого торшера клубился дым болгарских сигарет, выпущенный десятком молодых легких. Каждому вновь вошедшему кричали: «Дверь! Дверь! Осипа не впустите!» – и продолжали песню. А проснувшись, начинали ждать вечера.
От взрослого мира помощи было ожидать глупо. Зато у нас были подруги! И мы могли поделиться секретом, поведав самое дорогое.
Как-то утром мы с подружкой пили чай вдвоем на кухне и шептались.
– Я купила на развале потрясающую книгу! – Наташка еще понизила голос. – «Секс в жизни мужчины»…Финское издание. С иллюстрациями, – многозначительная пауза. – Пятнадцать рублей.
Это действительно было потрясающе! Настоящее сокровище. На это и половины стипендии не жалко…
– Аааа… такое разве печатают?.. И что? Ты так ему прямо и отдашь?.. – последнее было уже совсем немыслимо.
– Ну… да… Вот приедет – и отдам… на день рождения подарю! – меня восхищала ее решимость!
– И… что там… написано?
– Ну что?.. Давай я тебе лучше покажу. Я ее в диван спрятала… В большой комнате. Он туда не доберется, – под словом «он» на этот раз подразумевался, безусловно, не потенциальный получатель подарка, в жизни которого планировался организованный по науке секс, а Осип. Место было выбрано удачно: дверь в комнату обычно была закрыта, диван никогда не открывали, и он плотно смыкался с полом по всему периметру. Молодец, Наташка! Надо будет перепрятать туда перчатки и мой красный берет…
Глупо хихикая, мы пошли в комнату, минуя некоторое количество последовательно, как в подводной лодке, задраиваемых за собой дверей.
Только еще начав распечатывать этот своеобразный сейф, мы уже поняли, что случилось непоправимое.
«Секс в жизни мужчины» был раскрыт на одной из страниц. Издание, действительно, очень дорогое, мельком подумала я. Большой формат, хорошая бумага, полноцветные иллюстрации, которым, увы, никогда не стать руководством к действию. Не было сомнений, что в прошлом воплощении Осип носил фамилию Гудини. Каким-то образом ему удалось проникнуть не только через закрытые двери, но и залезть в диван… удивительнее всего было то, что он в очень малогабаритном замкнутом пространстве ухитрился РАСКРЫТЬ книгу. Ну, а дальше – дело его обычной техники. Книга была прописана насквозь и слегка порвана в местах рекомендаций западных психологов. Сверху красовалась аккуратная кучка. Так Осип отомстил всем сексуальным особям земли за свою неудавшуюся личную жизнь.
Какое-то время мы не дышали, не столько из-за ужасного запаха, сколько осознавая невероятный масштаб случившейся трагедии. Утреннюю тишину квартиры прорезал вопль отчаяния.
– Сволочь! Гад! Фашист проклятый! – кричала, плача, юная Наташка, стаскивая с босой ноги тапок. Я стояла перед раскрытой могилой финского просветительского издания. Наташка гонялась с тапком по квартире за котом. – Ты чего сделал?.. чего сделал, гад, ты понимаешь?.. Ты зачем написал на секс в жизни моего мужчины?!!
Кот был загнан в туалет. Там, за унитазом, в нише, у него было убежище, труднодоступное для его врагов. В нем он проводил значительную часть своей кошачьей жизни.

…В тот год я моталась в Ленинград, как только выпадала такая возможность. Срывалась иногда неожиданно для себя самой, на выходные. И хотя я была очень приличной и домашней девочкой, степень доверия мамы была такова, что дома не всегда знали, в Москве ли я, а, если в Ленинграде, то когда именно буду обратно.
А долгожданные вечера уходили на ерунду. На пение, на пустую болтовню, на многозначительное молчание. Драгоценные ленинградские минуты стремительно утекали сквозь детские неумелые пальцы. Время опять ехать на вокзал наступало слишком быстро.
Наряжаясь перед финальным выходом во время моего очередного визита, я прикидывала, что все же стоит позвонить домой и сказать, что завтра утром вернусь. А еще строила планы, как бы похитрее незаметно подкинуть отчиму его модную футболку, которую я стащила для этой ответственной поездки. Из кухни меня уже поторапливали – времени до поезда оставалось немного. Но мне необходимо было собраться с особой тщательностью. Он должен запомнить меня прекрасной, прекрасной, чуть грустной, но такой красивой и загадочной в окне уходящего поезда. Разлука в две недели – это вам не шуточки. Укладка лаком «Прелесть», густо насурьмленные глаза, юбка, на которую пошло пять метров джинсовой ткани и сорок заклепок из соседнего металлоремонта, и дядисашина футболка… красота! Завершали ансамбль огромные звенящие клипсы и шлейф изысканных духов «Может быть…». Вот теперь я готова!
Финальный выход произвел на целевую аудиторию, состоявшую из трех молодых людей призывного возраста, достойное впечатление. Это я хорошо рассмотрела из-под стыдливо опущенных ресниц. Томно вздохнув, я окинула как бы невидящим взглядом обстановку такой родной кухни… Стол, накрытый к прощальному чаю, кипящий чайник на плите, полочка над диваном, сам диван. Позвенев клипсами и расправив свой невероятный усеянный клепками джинсовый кринолин, я медленно опустилась на диван и поставила телефон на колени. Удовлетворенно заметив про себя, что три пары глаз пялятся только на меня, а, значит, желаемый эффект достигнут, я стала накручивать телефонный диск.
На том конце провода щелкнуло, и дядисашин голос ответил:
- Алло!
И тут я почувствовала, что на мою укладку лаком «Прелесть» бежит и стекает мне за шиворот теплая жидкость. Дернувшись вперед и развернувшись, я увидела на полке над диваном горящие интересом желтые глаза на черном фоне. Осип расчетливо ссал под себя и сверху радостно наблюдал, чтобы струя, стекающая с полки, попадала точно мне на голову… на добытую нечестным путем футболку… на чужой для этой квартиры запах духов «Может быть…»
- Алло? – повторил на том конце провода мой отчим.
- Дядя Саша! Еб твою мать! – проорала я слова, никогда раньше не знакомые моим девичьим губам, и шваркнула трубку на рычаг.
В то краткое мгновение, пока я, замерев, быстро листала в мозгу справочник юного инквизитора, ища достойный способ казни Осипа, кот, мявкнув, метнулся в сторону своего туалетного укрытия, по дороге столкнув с полки толстенный том «Книги о вкусной и здоровой пище». Сия библия советских кулинарок больно прихлопнула меня по помеченному темечку.
Срывая с себя на ходу одежду, я ринулась в ванную. На кухне творилось невообразимое. Наташка привычно сорвала с ноги тапок. Тетя Лена побежала искать мне чистую сухую одежду, сетуя на неработающий фен и по ходу дела крича, чтобы я мылась скорее – перспектива опоздания на поезд становилась все очевиднее. И над всем этим плыл дикий рев. Это восторженно ржали, изнемогая и загибаясь в судорогах, три представителя целевой аудитории призывного возраста...
В этом теплом гостеприимном доме бывало много людей. Однако я испытываю своеобразную гордость от того, что главная битва борьбы с этим локальным злом выпала именно на мою долю. А также легкую грусть. Поскольку битва эта была, безусловно, мною проиграна…
После того случая Осип заметно сдал. Он уже не совершал подвигов, воспетых в веках, видимо, израсходовав на меня весь заряд своей изобретательности и не желая повторяться. Страсти, кипевшие в этой квартире, тоже постепенно, но неуклонно сошли на «нет». Жизнь, как оказалось, имела свою логику и планы, глубоко отличные от наших. Время и пространство сработали против наших детских построений.
Осипа уже давно нет, и по тому адресу в Питере живут совершенно незнакомые люди.
Только когда я захожу в помещение, где обитает невоспитанный кот, мне кажется, что я миную третий этаж той питерской лестницы, в руках у меня авоська с маргарином и сахаром, и сердце подводит, как голодный живот, при мысли о том, что скоро вечер, и я ломаю голову, что бы приготовить, когда все придут и загорится желтый торшер…
Он пах иначе, чем другие коты. Он заслужил своей особой кнопки на машине времени. И я точно знаю, что буду не единственной, кто ее нажмет.

Маргарита Варламова