Получать новости по email

Творческая лаборатория

Маргарита Варламова

Вино и апельсин



Пока я снимала сапоги и освобождалась от мокрой холодной шубы, Тим скакал вокруг меня, словно мячик, набитый колокольчиками. Он был очень рад моему необъяснимо раннему приходу с работы. Для меня же было необъяснимо, как вообще можно заставлять сотрудников работать 31 декабря, хотя бы и до четырех. При каждом отскоке от пола Тим вызванивал из себя хореи с дактилями, сухая проза не способна была передать крайнюю степень его возбуждения:
 - Мама – папа – заходил! – С Новым – годом – поздравйял! – И подарок –
оставйял!.. – Он перестал скакать и сменил жанр: – Знаешь, что он пйинес? Знаешь?? – и, зажмурившись от удовольствия, сжал кулачки: – Йего!! Стрррройку!
Отсутствие мягких«р» и«л» компенсировалось энергичностью произнесения твердых. В несколько неуловимых движений он вскарабкался по мне и повис, отчаянно вцепившись руками и ногами, как коала, у которого злые люди хотят отнять его любимый эвкалипт.  И зашептал поочередно в правое и левое ухо свои тайные вопросы и соображения:
 – От какого слова Йего? Я буду строитейем! Мама, ты такая пйекрасная дама! А как бурундуки обнимаются?
Пугающая негламурная перспектива оказаться матерью строителя немного нивелировалась тем фактом, что, в зависимости от просмотренных мультиков и других трендов моды целевой аудитории 4+, он также хотел стать пиратом, ниндзя, человеком-пауком и охотником на динозавров. За какую профессию отдать свой материнский голос,  мне было неочевидно… Я задышала в теплую шею:
 – Не знаю, это просто название.  Они разве обнимаются вообще?.. Наверное, также как мы…
Стряхнув с себя офисную пыль и отпустив няню встречать Новый год, я пришла в детскую.
 – Мам, садись сюда, на пол, здесь свободное место… Смотйи, я тут дом уже строю,  из панейек…
 – Я в таком жила… называется«хрущевка»…
 – Хру-щевка? Почему? Хрустит?
 – Бывает…

 …Малогабаритный монстр панельного строительства, первый этаж. По словам мамы, «совершенно, совершенно безнадежный вариант». В палисаднике буйно цвели «золотые шары» и вызревали белые ягоды, издававшие звонкий«чпок!», когда детская сандалия давила их об асфальт.
Семья наша – еще в базовой комплектации. Утром по выходным мы выгуливали в этом палисаднике наше домашнее животное – хомяка Петю. Однажды Петя забрался в мамину джинсовую штанину. Под тканью было видно, как он карабкается все выше по колготкам. Мама взвизгивала и подпрыгивала, пытаясь вытряхнуть Петю на свободу. Мы с папой ничем не могли ей помочь. Нас сморил смех.
Вечером мама красиво сервировала вкусный ужин, а потом читала мне вслух старинные книги, дореволюционные издания. Вечера на хуторе, Песнь о Гайавате («Леля,  ну что ты делаешь, ей же всего пять лет!»).
Папа брал апельсин, очень острым архитекторским ножом делал на нем много надрезов и раскрывал сказочную лилию. На верхушке апельсина блестела шоколадная дражжинка.
– Гулька, – это было мое домашнее имя, – ну давай… на три части…
Я съедала конфету и ввинчивала палец в середину фрукта. Апельсин не хотел
 сдаваться, я налегала, и он треском разрывался на неровные куски, теряя ошметки нежной кожицы, распадался, выворачивая свои желтые блестящие трепещущие внутренности…
По ночам в наш палисадник мирно укладывались спать местные пьянчуги, предварительно громко обсудив свои насущные проблемы и планы.
В комнате родителей играла гитара:
 «…Остался один я
Без глаз и волос…»
- балуясь, проникновенно выводил искаженную «Черную розу» мой любимый дуэт.
Изнывая от светлой грусти и жалости к лирическому герою, я засыпала.
Были и другие ночи. Тревожный гул приближающейся лавины или вулкана, готового к извержению,  раздавался с кухни. Скоро произойдет что-то страшное. Что-то совершенно ужасное. Только непонятно, что. А потом от нас ничего не останется… Мои родители, не слушая друг друга, тихими ненавидящими голосами пытались доказать свою правду. Мама любила изящные вещи, Climat, комфорт и чтобы было красиво. Папа любил лодки с парусом, костер, гитару и чтобы было весело. Пересечений в этих множествах не наблюдалось. Я любила их обоих и чувствовала себя разнимаемым на части апельсином…
 
 – Жила? А я же где жил тогда?
 – А тебя еще не было. Я маленькая была, жила с мамой и папой.
 – С моим?
 – Да нет…с моим.
– А какого ты была размера?
 – Да вот такого же, как ты.
 – Как это?! – он смешно закатил глаза под потолок. Видимо, картинки сошлись, он поморгал и задал всегда актуальный для него вопрос: – А подарки у тебя быйи? А Новый год? А Дед Мороз?
 
Новый год был. И елка. Она стояла очень близко от кровати, на которой я болела.
Иногда иголка, падая, тихо звякала несколько раз об игрушки, пока не долетала до пола. Дождик бликовал. Я плавала в густом белесом киселе из звуков и отблесков, он заплескивался в рот и в нос, не давая дышать. Самая красивая, самая добрая рука на свете – узкая ладонь, синие прожилки, длинные пальцы– ложилась мне на лоб, поправляла подушку, вытаскивала градусник.
– Коля, что делать? Уже больше сорока…
– Может, все-таки скорую?
– Да они пьяные уже все. Что от них толку?! – это было тридцать первое декабря.
– Они пьяные, а мы еще нет, – здраво заметил папа.
Мама дернулась и зашипела:
– Ну, что ты со своими!..
– Мамочка, почиткай…
– Рита, что за дурацкое слово!
– Отстань от нее!
Меня вырвало.
– Попей… попей водички… одной же желчью рвет…
– Почиткай…
«За морями, за лесами,
За высокими горами,
Не на небе, на земле
Жил старик в одном селе…»
– держал меня на плаву Конек-горбунок сорванным маминым голосом, не давая
утонуть в белесом густом киселе.
– Лель, ну отдохни… на, попей… ведь три часа уже читаешь!
– А что я еще могу?..- она перевернула последнюю страницу, вопросительно взглянула на меня.
– Ага.
И опять, в шестой раз за этот вечер, братья сеяли пшеницу и ходили по очереди дозором у соседки под забором. Чудо-кони рыли землю копытами и встряхивали завитыми в кольца гривами, когда Иван торговал их царю за два-пять шапок серебра. А посреди моря-окияна дрейфовал  чудо-юдо-рыба-кит, в кустах между усов которого девушки искали грибов, качались«золотые шары» и вызревали белые«чпок»-ягоды…
Раздался звонок в дверь.
– Кто это?..
– Не знаю…
– Который час?
– Десять почти…
Папа пошел открывать. Раздались радостные вскрики и чмоканья. Бабуля влетела в комнату как маленькое мощное торнадо, распространяя вокруг себя запах«Красной Москвы» и«Беломора».
– Ну, ребята! До вас не добраться! Я к вам художественным экспромтом! Уж думала, Новый год в дороге встречу! Всего настряпала, и к вам! Что вы тут?.. Колечка, возьми там паки на лестнице. Леля, у тебя еще не накрыто?!..
– Мам, да у нас тут… Гулька заболела… лекарств никаких, аптеки закрыты… Врача не вызвать…
– Рита-Гуля, ты чего удумала?
Бабуля осмотрела меня, задав несколько коротких вопросов. Она не доучилась в медицинском институте из-за войны, но обладала точным врачебным чутьем, жесткой волей и смелостью действий, всегда приводивших к положительному результату. Еще возможно, что ее пациентам было просто не под силу противостоять ее всегдашнему тугому напору, и они выздоравливали.
Волшебные бабулины паки были раскрыты. На столе появились банки с грибами и вареньем, бутылки домашнего вина, туесы собственного изготовления, заполненные кедровыми орехами, коробки с печеньем и пирожками.
Бабуля подошла к постели с прозрачной чашкой, наполненной красной жидкостью.
– Мама! Да ты что?! Куда ей?..
– Таааак! – нарастающим голосом сказала бабуля, и возражения были сняты. – Нечего!! Я водой развела.
– Это кисель? – на меня накатила тошнота.
– Это вино, домашнее, Изабелла.
Виноград увивал балкон севастопольской бабулиной квартиры. Собственно, с одного только балкона в августе снимали до десяти килограммов. Но что такое десять килограммов, когда за дело берется бабуля-заготовитель, она же организатор многолюдных веселых угощений? Виноград докупали и собирали остатки с колхозных полей. Всегда теплый, кудрявый, живой, покрытый голубоватым налетом и очень душистый, он ждал своей участи, разложенный на газетах, казалось, по всей поверхности пола двухкомнатной квартиры. Потом наступало время вина. В квартире стоял крепкий терпкий запах, от которого начинала кружиться голова.
Я вдохнула его и попробовала вино на язык.
– Щиплется…
– Ничего не щиплется! Глупости. Давай, выпей, только залпом. Это лекарство.
Мама тихо вышла из комнаты.
Вино залилось в меня, направляемое бабулиной рукой, и душистое тепло кругло заполнило все изнутри. Я взмокла, мгновенно и обильно.
– Ну, вот и хорошо! Давай теперь переоденемся, и спи. Завтра будешь здорова у меня.
Закрыв глаза, я слушала папин голос:
– Нина Васильевна… я хотел вас попросить… не могли бы Вы Гульку на время к себе забрать, в Севастополь? У нас все очень… сложно…
– Так, значит? Ну, ребята, разбирайтесь. Конечно, зачем ребенку на это смотреть? Мы поедем, недельки через две. И дед рад будет, он ее обожает! Она у меня и в школу пойти может. Разберетесь. Надо родниться! Ты же знаешь, ты мне как сын…
Вот… хорошо… думала я, уплывая на волнах моего первого алкогольного опьянения… поеду в Севастополь… лучше… там страшных звуков нет… это в Москве апельсины… а там виноград…

Леговская хрущевка была достроена и заселена леговской же семьей.
Я пошла на кухню и налила себе бокал Бордо. За окном уже вовсю пуляли фейерверки.
– Урррааа! – громко заорал Тим. – С Новым годом! Мамочка, а к нам сегодня кто-нибудь в гости пйидет?
– Да нет… мы с тобой вдвоем… Ну, только Дед Мороз. Мы проснемся, а под елкой подарки. И Новый год уже наступил… Давай пей кефир и умываться. Десять уже почти…
– Я тост скажу!
– Давай.
Он воздел вверх чашку с кефиром.
– Здоровье короля Додана!
– Это кто еще?!
– Ну, король такой… из сказки… ты мне читала…
– Царь Додон?
– Ну да! Нет, я другой скажу. Дорогая мамочка! Подравйяю тебя с днем рожденья Новым годом! Желаю тебе кйепкого здоровья и улыбательства!
Последнее пожелание исполнилось немедленно. Мы чокнулись.
– И тебя с Новым годом, мой маленький! Мой золотой, моя долечка…

Маргарита Варламова