Получать новости по email

Творческая лаборатория

Наталья Веселова



Друг мой, кот…


Главы: 1 2 3 4 5 6 7

Глава 3

Скульптор встретился с Гостьей снова
только через месяц. За это время он совершенно закончил Петра Аркадьевича, особенно долго провозившись с его плохо поддававшимися кистями – все хотел, чтоб были они точно такими, как и те, что давно истлели в Киевской земле – для чего увеличил множество фотографий, разглядывал их иногда в лупу, а потом, недовольный собой, вновь размачивал в мокрых компрессах уже вполне готовые, просохшие конечности – и в который раз переделывал, все больше злясь на самого себя.  Скульптор знал, что, кроме него, ни одному человеку в мире не придет в голову разбираться в ширине ладоней и форме пальцев век назад почившего великого премьер-министра – а вот не мог с собой ничего поделать: решил так – и баста. О Гостье он совсем – совсем! – совсем, черт побери!!! – не думал. Да пусть она провалится со своей статьей, корреспондентка хренова… Навязалась на его голову – ему что, заняться больше нечем?  Лукавил, конечно: она не уходила – не из головы, потому что всякое мимолетное воспоминание о ней сразу выкорчевывал нещадно – а из сердца или чего-то другого, что еще глубже гнездится и ведает самым сокровенным.  Не присутствуя в мыслях, она все равно была  в нем – вот что странно! Так человек чувствует устремленный на него взгляд другого – которого в этот момент не видит и о нем не помышляет… Она позвонила сама, чтобы вежливо, с оттенком некоторой интимности, на которую, собственно, не имела ровно никакого права, сообщить ему, что статья готова и выслана, ждет его одобрения…
К компьютеру Скульптор бросился с жадным нетерпением – и там ждал его унизительный, лишний раз напомнивший о неумолимом возрасте, облом: он не смог даже открыть электронную почту, не то что уж разыскать там какое-то «письмо с прикрепленным файлом» - Господи, откуда ж ему знать, что это такое! Почту полгода назад соорудил для Скульптора его четырнадцатилетний внук-американец, а вернее, юный и веселый безродный космополит, два раза в год привозимый своей русской матерью на историческую родину пощекотать нервы местной экзотикой. Обещал на эту  сомнительную почту писать родному и любимому дедушке  регулярные письма и высылать фотографии –  на то Скульптор и купился, допустив внучка до святая святых – своего верного компьютера выпуска конца прошлого века.   На следующий день в доме появился анемичный молодой человек с чемоданчиком, протянул через всю стенку кабинета жирные белые провода – и выяснилось, что таким образом открыл мгновенный доступ в любую точку мира: подсоединил неведомый Интернет. Пальцы внука со скоростью сороконожки  заметались по клавиатуре, и уже через минуту, как показалось шокированному Скульптору, он объявил: «Иди, деда, готово…» Процесс обучения длился примерно столько же:
- Во, смотри, деда: сюда жмешь, сюда, а потом сюда. Допер?
- П-подожди! – засуетился доперший ровно наполовину «деда». – Я лучше запишу…
Записал добросовестно, а бумажку потерял. Переписке завязаться было не суждено – дочь по телефону потом сказала, что внучок так ни одного письма написать и не сподобился – все собирался-собирался, да и забыл за ненадобностью – а что ему… Почта не пригодилась – но Интернет так и остался, откусывая от бюджета ежемесячно скромную сумму, вычитавшуюся с пенсии автоматически вместе с коммунальными услугами… Пусть будет на всякий случай, решил  Скульптор и выплату эту не аннулировал. Потому и пробился добрых часа четыре, пытаясь  попасть в  недостижимый  почтовый ящик, все время нарываясь на странные письмена и  пугающие картинки – словно в дремучей тайге плутал среди дикого зверья в поисках волшебной зеленой поляны… Но так Гостьину статью и не нашел, в чем пришлось ей на следующий день по телефону сухо признаться – с оправдывающей оговоркой, правда: «Может, вы куда-нибудь не туда послали?»
Она пришла на следующий день – с головы до ног в красном. Червонец прознал про ее приход минут за десять и вдруг аккуратной черной статуэткой, обернувшись толстым хвостом,  уселся прямо напротив двери, не спуская с нее янтарного гипнотизирующего взгляда. Скульптор неожиданно разозлился: эта тварь бессловесная словно вытаскивала наружу и бессовестно демонстрировала то, что хозяин сам от себя старательно скрывал – а именно, неодолимое желание встать у двери и слушать урчание медлительного лифта…  В раздражении он не больно пихнул Червонца тапком в бок:
- Пшел отсюда, черт черный, расселся на дороге!
- Умр-ру… - пригрозил кот, лишь немного отодвигаясь с пути.
Он вообще иногда разговаривал почти что по-людски: например, когда встречал в прихожей своего припозднившегося друга, неизменно кричал ему в лицо, элегантно танцуя на стиральной машине: «Ур-ра! Ур-ра! Жр-рать, жр-рать… Пор-ра!»
- Я сам тут сейчас умру! – гаркнул вдруг Скульптор в порыве бешенства и швырнул  в озадаченное животное рекламным проспектом.
- Дурр-рак… -  нежно отругнулся Червонец.
Хозяин поднял его, прижал к груди и прошептал:
- Конечно, дурак, - и в этот момент она позвонила в домофон.
Сняв с Гостьи теплую норковую куртку,  Скульптор обнаружил под ней ярко-красное платье со смущающе глубоким вырезом, плотно облегающее все ее то ли отталкивающие, то ли соблазнительные выпуклости. У Жены, а потом и у Подруги их вообще не было, поэтому он и не знал, как к ним относиться. Гостья  словно бы чувствовала себя у него как дома или пришла к близкому другу, причем этим близким другом, казалось, считала не его, а Червонца. Женщина подхватила кота и закружилась с ним по комнате, целуя в морду: «Милый ты мой! Друг ты мой, кот! Как же я рада тебя видеть!» А уж как кот-то был рад: он и обычно мурчал для хозяина очень громким мужественным басом, а тут, прижатый к ее полуобнаженной груди, аж загремел весь, пуская сопли и слюни от восторга.
- Осторожно, - ревниво предупредил Скульптор. – Он линяет. У вас сейчас все платье будет в черной шерсти… - и с хмурым злорадством  добавил: - И  у него острые когти, так что он вам его еще и порвет.
- Наплевать, - небрежно отозвалась она. – Мертвое платье или живой кот – что важнее?
Она именно так и сказала – «мертвое платье». А между тем, платье-то было совсем живое –  струилось вдоль крутых бедер, волнилось вокруг полных коленей… Он опять подумал: «Лепить бы…»  Гостья остановилась и посмотрела на него, прижавшись щекой к котовьей голове. Он невольно приблизился – такое у нее в этот миг было светлое лицо. И прямой, спокойный и доверчивый взгляд. Интересная, конечно, женщина – и не только в смысле внешности: там, внутри, за этими ясными глазами, угадывалось так много всего, причем такого близкого… Скульптор едва заметно потряс головой:
- Компьютер тут вот…  Я уже включил его… - пробормотал он. – У вас статья – на дискете?
Гостья глянула с неподдельным изумлением:
- На какой еще дискете? Их давно уже не бывает. Только диски лазерные. Но нам они зачем?  Я со своей почты вам сейчас скачаю.
Он вообще потерялся – можно сказать, и до тайги еще не дойдя: с дисками, ладно, понятно, это блестящие такие, он знает – а вот насчет почты…
- Да, но ведь здесь же – моя почта? В моем компьютере – моя почта, так ведь? – он уже догадывался, что порет, вероятно, какой-нибудь фантастический бред, и готов был провалиться на месте – в нижнюю квартиру к вечно нетрезвым маргиналам.
Вот сейчас она презрительно расхохочется, обзовет ископаемым или еще кем-нибудь в этом роде, а потом снисходительно сообщит что-то продвинуто-интернетное, чтоб уж и вовсе его размазать… Да пошла она… Он заранее ощетинился, готовый к отпору.
- Да нет же, - осторожно поставив Червонца на стул, Гостья по-деловому уселась за компьютер, и руки ее (он заметил, что перстень на этот раз другой, гранатовый, кажется) залетали по клавиатуре не хуже, чем у  внука. – Все легче гораздо, - и принялась серьезно и просто, без всякого превосходства пояснять: - Почта находится не в конкретном компьютере, а в таком воображаемом – виртуальном – ящике. Попасть туда можно из любой точки мира, хоть из Австралии. Надо только знать пароль… Вот видите, здесь выскочило: чужой компьютер? Для меня это так – ведь он же ваш – поэтому ставлю галочку и пароль теперь буду вводить вручную… А если б дома у меня, то само бы открылось – только и всего…  Теперь смотрите…
Но Скульптор уже не слушал, что она говорит – до него доходил не смысл ее слов, а непостижимый надсмысл: она, определенно, была, как он определял таких женщин – из его питомника. Вот Жена не была оттуда. Подруга – только хотелось, чтобы была… А Гостья…
- И вот я вам ее выложила на рабочий стол, теперь закрываю Интернет, и – пожалуйста: вордовский документ, называется «Статья», чтоб вам было сразу видно… Сами умеете открывать? – между тем бойко и ровно говорила она.
Скульптор облегченно закивал:
- Да-а! Это-то я умею! Конечно, конечно, умею… - только это он и умел по компьютерной части, если по-честному, но не обо всем же ей докладывать…
Закинув руки за голову, Гостья деликатно потянулась, словно после трудной работы, и глянула на Скульптора смутно-вопросительно. Он подхватился: «Ну, конечно, кофе теперь пить положено – и болван же я, в самом деле!»

*   *   *

За ночь небо затянуло, а к утру началась оттепель. Когда они  одновременно ненадолго замолчали, Скульптор отчетливо услышал, как по подоконнику дробно стучат ледяные капли – и сразу представилось, как там, за шторой, уныло просыпается огромный, холодный и мокрый город. Там отвратительное мартовское утро с колючей серой кашей под ногами первых прохожих – бедного рабочего люда, тоскливо тянущегося со всех сторон по Охте к всепожирающему метро. Впервые за последние семь лет Скульптор чувствовал себя безмятежно-счастливым. Он и его Гостья  сидели, почти касаясь друг друга коленями, за маленьким кухонным столиком и давно уже не пили кофе, потому что он кончился около четырех часов утра, а потом они еще доели последние сосиски с хлебом, по очереди выдавливая на них горчицу из тюбика, а уж под самый рассвет закусили подсохшим сыром – и оба были очень довольны своей бивуачной трапезой. Скульптор уже считал Гостью совершенной красавицей в русском стиле, к тому же, наделенной изрядным обаянием – качествами, обычно взаимоисключающими, но, при редком соединении, дающими сокрушительный эффект гремучей смеси. Разумеется, он находил в ней редкий недамский ум в сочетании с победительной женственностью – и уже не смущался до полной багровости и не бормотал несуразное в ее присутствии, как это случилось в самом начале разговора, когда он вдруг решился разрядить обстановку и рассказать ей к случаю подвернувшийся бородатый «компьютерный» анекдот. Под ее доброжелательным взглядом, таившим в самой-самой глубине крошечный, но острый огонек насмешки, он вдруг снова заблудился в трех соснах. Анекдот был самый простенький: приносят, дескать, «новому русскому» в офис подписывать счет на заказанную технику; он читает: «Компьютер – семьсот евро, монитор – пятьсот евро, мышь – пятнадцать евро, коврик для мыши – два евро…»; он с возмущением отодвигает счет и выговаривает менеджеру: «Может, вы еще и тапочки для тараканов закупите?» Но Скульптор почему-то сначала запутался в ценах,  потом вдруг сделал в самой середине непонятное лирическое отступление на тему «отчего мужик не разбирался в компьютерах», и, наконец, попутно потеряв и едва отловив обратно нить повествования, с трудом, краснея и потея, выгреб на уже совсем несмешную концовку… Он с ужасом ожидал, что сейчас повиснет неловкое молчание – но Гостья сердечно расхохоталась, из глаз ее побежали веселые теплые лучики – и Скульптору легко и хорошо стало на сердце. Он догадался, конечно, что она наделена врожденной деликатностью – и не захотела толкнуть падающего –  многие женщины на ее месте сделали бы это с мстительным удовольствием – а  предпочла ненавязчиво протянуть руку помощи, спасла шаткое положение, заслужив тем самым его уважительную благодарность. Его сердце инстинктивно потянулось навстречу ей – ее глубоким глазам, низкому серьезному голосу, всему ее тяжелому ленивому телу… Он никогда не обнимал крупную женщину, и сейчас ему представилось вдруг – как спокойно и радостно могло быть, если бы…  Он даже отодвинулся слегка от греха подальше, но от ненавязчивых чар ее уйти не удалось: его прорвало на откровенность. Опять, как в прошлый раз, понесло в детство – и припомнилось сразу, как однажды, упав на школьном паркете от подлой подножки, он сломал себе руку в двух местах – и ему вправляли смещение без всякого наркоза. Маленький и одинокий, он кричал и рвался из рук почти лежавших на нем двух могучих милосердных сестер, которые и тогда были не юными, а теперь уж наверняка померли; но бесстрастный средних лет врач – ныне точно уже покойник – не обращая никакого внимания на вопли страдальца, долго пытал его, как в гестапо, потом отстранялся, критически оценивал результат и, покачав головой, вновь приступал к истерзанной, тонкой, как ветка, руке, желая, вероятно, довести свою работу до совершенства… Ужас тех нескончаемых минут не покидал Скульптора всю жизнь, иногда преследуя на рубеже сна и яви, а вот рассказал Гостье, увидел в ответ искреннее, так и рвавшееся наружу сочувствие, и вдруг с изумлением понял: все, отпустило. Навсегда. Она тоже рассказала ему о себе, вернее, о двух своих мальчиках-школьниках, разнояйцовых двойняшках, его внуку ровесниках, что, как во все века водилось, не слушаются матери, грубят и своевольничают,  из школы носят двойки, а из двора – синяки, а ее опять на неделе вызывают к директору… Ничего особенного не говорила – а Скульптор внимал ее речам, как дельфийскому оракулу,  потом сорвался с места и принес старый плюшевый альбом, куда еще мама Таня подклеила всю его детско-юношескую нехитрую историйку… Гостья долго смотрела на групповую фотографию 1963 года, где, лет за семь до ее рождения, сфотографировали его с новыми товарищами, новоиспеченными рядовыми Советской Армии, сразу после принятия Присяги. Сказала очень печально:
- Скажите, а почему… Когда я вижу всяких там солдатиков… Или матросиков… В форме, с оружием, гордых таких, красивых… Почему мне всегда так их жалко, а? Почему плакать хочется?
Он рискнул прикоснуться к ее плечу – так, вскользь, без всяких намеков:
- Может, это оттого, что у вас – сыновья? Были бы дочери – возможно, вы бы так не реагировали? – и почувствовал, что Гостья отчетливо вздрогнула под его рукой; на всякий случай он убрал ее подальше.
Чтоб утешить – осторожно вынул из альбома небольшую серую фотокарточку: его молодая мать, закрывая собой выкушенную осколком часть отцовского тела, стояла рядом с ним в белом беретике на фоне родного барака на Морском – и это было их единственным совместным изображением.  Еще одно фото отца сохранилось только в его комсомольском билете – и все…
- Дайте… На время… - жадно схватила Гостья снимок. – Я отсканирую и помещу среди других иллюстраций к статье! Вы, когда прочтете – увидите, я там и про детство ваше немножко… Как кстати! Надо же!
Отказать ей он уже не смел и, внутренне трепеща, кивнул:
- Только смотрите… Это ведь драгоценность… Вы понимаете…
На мгновение она сжала его руку:
- Можете не говорить…
Рука на руке лежала долю секунды, но Скульптор сразу же понял, что это быстрое и теплое  дружеское пожатие забыть ему придется нескоро. Он теперь полностью доверял ей – настолько, что поделился очередным своим недоумением:
- Знаете, что я вам хочу сказать?  За мной кто-то с месяц уже следит, как мне кажется, - («Сейчас она решит, что я параноик», - некстати прошла совсем не безумная мысль).
Гостья посмотрела без всякого недоверия:
- Что, правда, что ли? Вы уверены? Смотрите, сейчас действительно всякое случается: не забывайте, где живем.    Почему вы так считаете?
Он постарался рассказать потолковее:
- Видите ли, повадилась тут машина одна – «Самара» серебристая такая, самая затрапезная.  Я сначала не обращал особого внимания – мало ли во дворе машин, да и меняют их люди теперь часто. Дом у нас большой, как видите, рядом другие, так что ничего необычного. Потом замечать стал – черт возьми, она мне слишком часто на глаза попадается! Выхожу из магазина – стоит. К заказчику подъезжаю – смотрю, и  она паркуется поблизости. Номер посмотрел, думал, похожие просто машины – ничего подобного: одна и та же.  Как в кошмаре: где я из моей «Нивы» выйду – там сразу и «Самара» неподалеку, хоть ты что делай… Думаете, я спятил?
- Водителя рассмотрели? – деловито спросила она.
- А как же! – гордо сообщил Скульптор. – Раз, из машины выйдя, я не по своим делам пошел, а прямо к нему: ну, думаю, посмотрим, как ты завертишься, дружок! Подошел, нагнулся – и прямо в рожу ему глянул. Он, правда, отвернулся сразу, аж вниз нырнул, но я успел разглядеть: лет за сорок, чернявый такой, крупный…
- Господи, кавказец, что ли?! – ахнула Гостья.
- Нет, славянин, это факт – я ведь профессионально такие вещи ловлю – ну, там форма черепа, глаз, носа… Русский он, просто темный. Но вот что: я его никогда в жизни раньше не видел! Никогда! Это у меня тоже профессиональное – я бы запомнил! Не знаю его, вот в чем штука! Что ему от меня понадобилось, а?  Думал к участковому сходить, пусть бы хоть по номеру эту машину проверили, да стыдно как-то… Кому за мной следить? Что у меня брать? Работы? Да кому они нужны… Их и в подарок-то не всегда принимают – ставить некуда… Деньги? Да я пенсионер вообще-то, концы с концами только заказами свожу – редкими и нерегулярными… Зачем меня пасти? Квартира? Так она на дочь и внука давно отписана, это проверить легко… Скажут про себя – мол, сбрендил старикашка,  вежливо выпроводят – и все дела… А может, действительно, сбрендил? – Скульптор глянул на Гостью почти беспомощно.
Она улыбнулась – и улыбка теперь была ласковая; с чего это в прошлый раз она ему хищной показалась?
- Что не сбрендили это точно, но могли ошибиться, - сказала мягко. – Поскольку особые причины за вами охотиться действительно, как будто, отсутствуют (хотя кто знает), то и прямой опасности нет, скорей всего. Вы все же понаблюдайте еще.  Убедитесь – ищите концы в милиции, без знакомства не ходите, засмеют. Если что – я буду вашим свидетелем. Заявлю, что вы мне жаловались уже, что я тоже эту машину видела. Интересно, здесь она сейчас, «Самара» эта ваша? – и Гостья потянулась рукой к шторе, желая выглянуть в окно.
Отодвинула – и ахнула на хлынувший ей в ночное еще лицо отчетливый белый свет:
- Боже мой, это что – утро уже?! Господи! Я думала, не больше полуночи!
Он глянул во двор:
- Нет ее сейчас. Хорошо мы с вами посидели… Не было б только теперь у вас дома неприятностей… - и глянул исподлобья: знал ведь досконально, что у нее там не только распрекрасные двойняшки, но и папа их во всей красе – тоже; ревность заворочалась в нем и приоткрыла свой мутный глаз.
- А-а, - женщина презрительно махнула  рукой. – Думают, я у родителей ночую, это не впервые… И отлично: дети сейчас уйдут в школу, а… - она запнулась и впервые заметно смутилась.
«…муж на работу», - мысленно досказал за нее Скульптор, жестоко укушенный вполне проснувшейся ревностью.
- …а я приеду домой, завалюсь в постель и без помех высплюсь, - вывернулась Гостья, как ни в чем ни бывало.
Он поднялся, не глядя на нее: все очарование минувшей ночи враз померкло от ее маленькой, но такой значительной недоговорки.
- Да, - произнес упавшим голосом, - конечно.  Конечно, вам надо собираться…  
Он опять смотрел, грустно припав лбом к жесткой оконной раме, как внизу ее  скромный «оппель-кадет» (теперь он это знал точно) осторожно маневрировал  среди невежливо припаркованных в самых неожиданных местах, еще не разбуженных, покрытых быстро тающим инеем машин, и думал, что она-то, может, и выспится этим утром всласть, но ему заснуть уж точно быстро не придется…
За одну ночь лед на доступном взгляду куске Невы приметно почернел: весна все-таки пробивалась и к Питеру из своего бесконечного далека. Сколько еще таких весен ему предстоит увидеть? Десять… При хорошем раскладе – пятнадцать… Двадцать – это уже из области фантастики… А ей? Все сорок, если без рака обойдется… Он был рад, когда зазвонил телефон.
В такую рань мог возжелать немедленного общения только один человек на свете – тот, кто давно мог позволить себе пренебречь условностями. Жена. Они расстались, не разведясь официально, одиннадцать лет назад, из них вовсе не общались пять, а потом, столкнувшись нос к носу на очередном идиотическом вернисаже, заговорили, как давние друзья – и так продолжалось до самого последнего времени. Темой долгих спокойных бесед всегда была покинувшая их не сильно им любимая дочь, равнодушный американский внук, ничуть не утолявший  потребность в ее «бабушкинских» чувствах, потом ее же внезапный, с удивлением встреченный диабет и уже его вечно на ровном месте бунтующая печень. Иногда он Жену обрывал, иногда выслушивал – смотря, как карта выпадала.  На этот раз склонен был подчиниться равномерному журчанью ее звонкого, невзирая на шестьдесят пять лет, голоса – и прилег с трубкой на диван, изредка в нее для порядка угукая, - а перед глазами все вставало чудное открытое лицо в обрамлении светлых мягких локонов, мерещился яркий и смелый – не пресловуто «свеженький», как любила Жена! – аромат явно дорогих и непременно французских духов…  Они все равно должны хоть раз еще встретиться: фотографию-то она ему обязательно приедет возвращать! И вдруг какое-то пролетевшее мимо и не пойманное вовремя слово Жены заставило его прислушаться к тому, что она говорила:
- …почему и нет? Ты не волнуйся, я ведь давно все простила – теперь лишь бы Бог тебя простил. Мы же старики с тобой уже, в сущности, нас эти отношения… всякие там… больше не волнуют. Ну и давай тогда попробуем. Что терять? И так уже все потеряли, что можно… Старость-то одинокими встречать… Сам понимаешь… Мы же не чужие с тобой, столько лет прожили. Как ты считаешь? Эй, ты что – заснул там, что ли? Ответь что-нибудь, я что, зря полчаса распиналась?
Только тут до Скульптора дошло понимание простого факта, что эта честная и щедрая женщина предлагает ему сойтись с ней снова, чтобы жить и умереть вместе. Предлагает вкупе со своим прощением, которого вслух до сих пор никогда не произносила. Предлагает  свою заботу и дружбу, взамен прося лишь одного: не покидать ее больше одну. Предлагает то, о чем он уже исподволь задумывался, не решаясь только первым заговорить о будущем, помня о своем пожизненном «непрощенном» состоянии. Предлагает сама. Но сегодняшним утром, с этим светлым лицом перед глазами – выглядя полным кретином, да им, по всей видимости, и будучи, он в ответ может только промямлить,  как мальчишка, застигнутый за воровством яблок в чужом саду:
- Я… не знаю… Слушай, как-то все… неожиданно…
Жена на расстоянии чувствовала его всегда. Он ее – тоже. Поэтому тот вид молчания, которое сразу же установилось на том конце провода, он безошибочно определил как предгрозовое. Миг – и все громы и молнии обрушились ему на голову:
- Ах, во-от оно что… Следовало мне и раньше догадаться… Эти… - издевательски, - от-но-ше-ния… не интересуют только меня. А ты и сейчас еще не нагулялся. И ждет тебя гусарская смерть  когда-нибудь… На очередной… - деликатное воспитание не позволило ей уточнить, на ком именно. – Что, права я? Отвечай немедленно! – хорошо знакомый звон близких слез отдался ему в голову.
«Хм. Благодарю покорно. Снова твое нежное сердце носить в трепетных ладонях – это уж извини, милая…»
- Да, - злорадно сознался он, тихонько бурля восторгом. – В моей жизни, кажется, действительно… Во всяком случае, я не готов сейчас обсуждать эту тему…
- Угу,  - уже вполне стервозно отозвалась она. – Понимаю. Давай дальше, скачи на белом единороге. Только в зеркало на себя чаще поглядывай, – и трубка часто и оскорблено запищала.
 Червонец, мирно проспавший всю ночь на стуле по соседству с Гостьей, проснулся только теперь и мягко прыгнул хозяину на живот, сразу прижавшись щекой к его груди, как удовлетворенная женщина.
- Да знаю я прекрасно, что там в зеркале… Видел сто раз… - горько прошептал Скульптор, теребя котовьи прохладные острые уши. – Права она. Опять права. Из этих она – вечно правых... Потому и сбежал от нее, иначе подох бы… Вот так-то, друг мой… кот.

*   *   *

Жена Скульптора в молодости была идеальна: недостатки в ней словно и не предусматривались.  Все, что она когда-либо говорила или делала, а может, даже думала, никогда не подлежало пересмотру, потому что было правильным на полновесные сто процентов – и не согласиться с этим не представлялось возможности. Можно было только считать себя ничтожеством. Ее нравственная высота, небывалая тонкость чувств и восприятий, гибкость типично женского, с юности мудрого ума, хрупкая дымчатая краса скудельного сосуда – все это вместе возводило ее на хрустальный пьедестал обожания. Неизменно дружелюбная, открытая, ласковая, ни минуты не сидевшая без дела и не терпевшая никаких праздных занятий и разговоров, она могла быть и вежливо-твердой, когда дело касалось принципов – а их она имела немало, и все они были безупречны. Работая в школе учителем начальных классов и нежно любя своих многочисленных «деток»,  Жена уже с обеда появлялась дома, чтобы нести вторую любимую вахту – у семейного очага, где ее заботами царил сверхъестественный уют и порядок. Она относилась к семье, как к великому служению, подходя творчески к каждой, на первой взгляд, рутинной обязанности, проявляла таланты незаурядного художника и дизайнера – и все это незаметно, никогда не выставляя напоказ и не напрашиваясь на похвалу. Потому что художник в доме был один – ее муж Скульптор.  Она же, латая порванную им дорогую рубашку или маскируя невыводимое пятно на новом платье дочки, с нестандартным вкусом вышивала на пострадавшем месте замысловатый вензель или авторскую розу – и все признавали, что вещь после починки стала не как новая, а гораздо красивее. Но Жена относилась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся, ни разу никто не слышал от нее вполне бы подошедшего к случаю: «Посмотрите, как у меня получилось! Здорово, да?» Но она ничего такого не говорила, поэтому Скульптор просто молча надевал починенную рубашку – ему и в голову не приходило, что на свете бывает иначе – а дочь, наутро хватая обновленное платьице, быстро влезала в него, выдыхала: «Прелесть!» - и летучий чмок в щеку становился для Жены главной наградой.
Скульптор взял ее уже практически старой девой и с тех пор долго и мучительно любил. Любил, как часть самого себя. Хоть и были они почти ровесники, любил, как маленькую девочку, осторожно перебирал ночью хрупкие косточки под ночной рубашкой, целовал острые позвонки на куриной шейке, зарывался лицом в пушистые, травами пахнувшие волосы… Она с готовностью отзывалась на ласку – но ласкалась только как трогательный ребенок или грациозная кошечка – но не как  страстная женщина. Первые годы он не торопил события, боясь оскорбить ее проявлениями открытой мужской похоти, зная, что у каждой женщины – свой срок пробуждения. Он даже находил поначалу умилительным этот ее неизменный холодок, ее прохладное смирение в минуты ярких взрывов  его страсти, ему даже где-то нравилась сомнительная игра, где он неизменно являлся скверным животным, а она  оставалась вечно добродетельной и чистой, как хрусталь, полудевственницей. Перелом в его отношении вызвала она сама, когда однажды, в те неконтролируемые пронзительные секунды, которые так скоротечны, но так хочется продлить их хотя бы на полмига, вдруг с ледяным раздражением  отстранилась от мужа и страдальчески пробормотала: «Ну, скоро уже?! Сколько можно…» - лучше б она в него выстрелила…  Он оставил ее в ту же секунду – и в течение последующих двух дней смотреть в ее сторону  и разговаривать с ней не мог. Самое поразительное, что Жена  обиделась: в ее голову просто не помещалось понимание того, как страшно ранила, предала она своего мужа в наисокровеннейший момент…
 Потом отлегло, конечно – и настал  черед  научно-популярной литературы.  Скульптор перечитал уйму целомудренных советских брошюрок, посвященных «гигиене брака», пытаясь найти там  рекомендации ученых медиков по вытравливанию  холодности из любимой женщины. Везде писали, что нужно «проявлять терпение и  нежную настойчивость» - Скульптор только усмехался: однажды, когда  на пятом году семейной жизни он осмелился после часовых изнуряющее-невинных ласк осторожно поцеловать Жену в маленький шелковый животик, она напряглась так, словно он грозил ее зарезать, а когда с рекомендованной «нежной настойчивостью» опустился губами на два сантиметра ниже – она взвилась с супружеского ложа, попутно заехав ему острой коленкой по лицу,  и стоя в глухой ночной рубашке на безопасном расстоянии, закрыла горящее лицо ладонями. «Что ты делаешь… Что ты делаешь… Что ты делаешь…» -  в самом настоящем ужасе шептала она в угол. Тут Скульптору впервые захотелось ее хорошенько треснуть… Он этого не сделал, но предложил пойти к врачу – должны же быть, черт возьми, и в Советском Союзе какие-нибудь специалисты!  «Но я же тебе никогда не отказываю… - прошептала Жена, все так же не поворачиваясь. – Тебе не в чем меня упрекнуть…»  Так оно и было: она никогда не прикидывалась смертельно усталой, если муж начинал недвусмысленно тыкаться ей головой в плечо, не жаловалась на внезапную головную, зубную или пяточную боль – нет. Она покорно поворачивалась к нему и закрывала глаза. Она была уверена, что дело жены, находясь на одинокой чистой вершине, – «снисходить» до мужа, «уступать» ему и «допускать до себя», чтобы не вынудить ненароком на какие-нибудь левые похождения. От чего ей лечиться? От собственного целомудрия?
С той ночи Скульптор на святость Жены больше не посягал, а любовь постепенно превратилась в жалость. Она по-прежнему оставалась для него самым близким и родным человеком, советчицей и другом все больше устающей души, но только настоящая, взаимно радостная близость может стать фундаментом будущей неразрывности, когда, познав друг друга до самого донышка,  можно уже и отказаться от прискучивших совокуплений, выполнивших полностью свое назначение… Но необходимого этого фундамента они так и не заложили – и семья их потихоньку оседала и крошилась, как дом, не имеющий прочного основания…
«Налево» он, конечно, ходил не раз и не два, и даже не десять. Ни к кому не привязывался, увлекался легко, еще легче – расставался, а Жена никогда ни о чем не спрашивала. Он  приписывал это ее закономерному попустительству:  семья в сохранности, выходные и отпуск – вместе,  гости-друзья – общие, дочка при родителях… Так бы, может, и устоялось, если б однажды не появилась в его жизни Подруга.
Чтобы серьезно влюбиться в женщину, Скульптору  необходимо было ее сначала зауважать. Случилось ему встретить у знакомых красивую, как Валькирия, художницу, работавшую почти только маслом,  причем сурово, по-мужски подвижничая. Пейзажи, например, она писала исключительно с натуры, никогда не позволяя себе халтурить с фотографиями или легкими набросками, а, в прямом смысле  пополам согнувшись под здоровенным этюдником и рюкзаком,  непреклонно и без малейших жалоб взбиралась едва ли не по альпинистским тропам, чтобы поймать и написать горный рассвет или найти и увековечить поляну загадочных эдельвейсов. В девяносто третьем она оказалась с оружием в руках в рядах защитников Белого Дома, была потом зверски, почти до инвалидности, избита и, возможно, изнасилована победителями – но не посвятила остаток жизни бесплодному саможалению и зализыванию ран, а к лету закончила огромное, шесть на четыре, многофигурное полотно под названием «Победа», где, не убоявшись возможных репрессивных последствий, изобразила  расстрел истерзанных спецназовцами женщин – с ликующей толпой освобожденного от чести и совести уже не советского народа на заднем плане…
Преклоняясь перед женственностью, Скульптор ненавидел дамскость – и этого порока в своей Валькирии не видел. Он любил ее маленькие жесткие руки, без следов маникюра, потрескавшиеся от скипидара; знал, что она может, при случае, запустить лихим матерком в обидчика и не побрезгует стаканом самогона, если предложит друг; любовался блестящими, цвета теплой соломы, волосами, доходящими до копчика; в страсти она кричала, не закрывая глаз, и невидящие зрачки ее расширялись, совершенно похищая обычно прозрачно-голубой раек; и столько желанной  ласки непринужденно, как имела право только жена, Подруга дарила ему даже мимолетно, что он все больше и больше уверялся с каждым днем: да вот же она. Все так просто: вот она – навсегда.
Пока он решался на объяснение с Женой – «Давно посторонние… годы спим в разных комнатах… дочь выросла и уехала… чего ради…  можем обрести счастье с другими…» – добрые люди, как водится, его опередили, и разговор начала Жена. Такого оборота событий он предположить не мог даже в кошмаре.
- Какой позор… Господи, какой же позор… - страшным шепотом повторяла она, вперив остановившийся взгляд непосредственно в кафельную стенку на кухне. – И ты мог – ты… Какая низость… С блондинкой-профурсеткой… Боже мой… Боже мой… Изменять мне… Гнусно, тайно…  – и с кем? Да что же это творится… Какая грязь! Как же теперь жить… И это – ты, ты…
Скульптор совершенно растерялся. Чего это она несет? Какие еще измены, если он двадцать лет к ней не прикасался? Ну, почти двадцать… Не могла же она рассчитывать… Он пристально глянул ей в лицо и понял: могла и рассчитывала; более того, была уверена в его лебединой верности. Ему стало жутко: ну и дела…
- Я думала – у нас семья, - продолжала между тем Жена, все так же стеклянно глядя  в пространство. – Я думала – я могу на тебя опереться!
- И правильно думала! – горячо воскликнул он, цепляясь за соломинку. – Всегда могла и всегда сможешь! Но тут ведь другое, Господи, ну пойми же ты! Ты мне друг, единомышленник, опора! Ну не получилась у нас семья! Не вытанцевалась! Разные мы, не подходим друг другу! Разные, понимаешь? Ну что теперь – врагами становиться?
- А с той – одинаковые? – угрожающе тихо спросила она.
Он задумался, внимательно оглядел ее – непредставимо тонкую в коричневой водолазке и узких джинсах, красивую даже в слезах до умопомрачения – и такую навсегда потерянную… И вдруг сказал Жене то, чего еще не говорил Подруге:
- Нет. Но я ее, кажется… люблю…
- Потому и изменил мне? – слабым голосом спросила она – и тут началось форменное безобразие.
Внезапная холодная злость подбросила Скульптора с места, он схватил и вывернул, едва не сломав в один прием,  хрупкую, словно птичью, лапку – и отшвырнул Жену к стенке с посудными полками, тотчас отзывчиво посыпавшими на пол звонкие цветные чашки.
- Сука!!! – заревел он. – Ты что думаешь – я тебе тут двадцать лет монахом жил?! Что баб не имел, сколько мне надо было?! «Дорогой, я тебе никогда не отказывала…» Да лучше б ты меня по морде била – хоть честнее!!! Хватит, хватит,  сыт я по горло твоей добродетелью! Я люблю женщину – грешную, чувственную, человечную – нор-маль-ну-ю!!!  Ну, давай, ударь меня, прояви ты хоть напоследок какую-нибудь страсть!!!   
- Довольно, - Жена глянула на него с искренней брезгливостью – как на раздавленного червяка – и  тихо двинулась в сторону двери. – На этом у нас с тобой всё.
И уж будьте уверены, как она сказала – так и сделала: переехала в дом своего детства и пропала из его жизни на целых пять лет – но там, наверху, поношение непорочной весталки не прошло незамеченным.  Безнаказанным его решили не оставлять – и, дав лишь несколько лет походить на длинной привязи по изумрудному лугу и слегка откормиться, отправили на только чуть отодвинутый во времени убой.  Валькирия не изменяла Скульптору тайком: для этого она была слишком благородным человеком – поэтому, когда полюбила другого, так  и объявила, без лишних мерехлюндий – и ушла, не оглядываясь, не давая липовых обещаний дальнейшей, все равно никогда не возможной  в таких случаях дружбы.
Лет через семь приятель открыл для Скульптора ее сайт у себя на компьютере – и с первой же страницы глянуло совершенно незнакомое, вширь раздавшееся грубое лицо много и нехорошо пожившей старообразной женщины, обрамленное стрижеными жесткими патлами неопределенного цвета; разглядел он и узловатые трудовые руки с короткими твердыми ногтями – и что он тут целовал когда-то в таком безумии, скажите на милость… Он не стал рассматривать ее новые работы, не заинтересовался заманчивыми, вероятно, «предложениями»… Этой женщины он не знал и узнавать не собирался, но в тот день окончательно умерла в нем и другая – та, что была когда-то светлой и грозной Валькирией его судьбы…

*   *   *

Скульптор понял, что заснуть ему сегодня не предстоит – и решил, чтобы время не уходило впустую, не тратилось на зряшные, но все равно по сей день болезненные воспоминания, заняться чтением Гостьиной статьи. Сел за компьютер чин чином, удачно открыл искомый документ с первого раза – и пропал. Еще читая, понял, что Гостья по сути своей никакая не журналистка-неудачница, а самый настоящий одаренный, если не сказать выдающийся беллетрист. Впрочем, может, он смотрел сквозь призму нового мощного чувства, властно захватывающего все существо – но сладкий морозец бежал у него вниз по хребту, когда он читал не статью – какая там статья, что за неопределенное, плоское слово! – а увлекательный, полный живых подробностей, художественный рассказ о себе самом, увиденном другими, проницательными и сочувствующими глазами. Неужели он успел действительно это все ей рассказать? Например, о школе-интернате на Крестовском, где учились ленинградские сироты, а они, благополучные «домашние» детки из трехэтажных бараков, презрительно называли их «инкубаторскими» и с жестоким детским хохотом швыряли в них куски угля через высокий забор…  Или о своем единственном за всю жизнь, близком,  почти что кровном друге, обретенном в Академии и обещавшем превратиться со временем в русского Микеланджело – но  банально и унизительно погибшем в двадцать три года  от рук пьяных хулиганов на неизменно криминальной Лиговке…  Несколькими уверенными, сильными мазками Гостья увековечила его память – и на глазах у Скульптора впервые за много лет выступила подозрительная горячая влага… В статье мелькнул, словно быстро глянул из угла, даже Червонец, совершенно справедливо определенный ею не как пошлый домашний любимец, а как почти равный товарищ на жизненном пути художника… Гостья писала, разумеется, о Скульпторе, о его жизни и работе – с традиционными лирическими отступлениями и экскурсами в прошлое – но за четкими компьютерными строчками независимо ни от чего вставал и ее собственный, глубоко индивидуальный, харизматический образ.  
Сердце Скульптора бухало тяжко, часто и мягко, когда он встал из-за стола и пустился вдруг нарезать круги по комнате, как старый неприкаянный пес, чувствующий приближение опасного шторма. На него, нежданная и непрошеная, надвигалась последняя, испепеляющая любовь: это он вдруг понял четко и неотвратимо. Любовь, несущая смерть – это тоже стало почти ясно. К молодой еще, сильной, витальной, как сама природа, жаждущей жизни и властно берущей ее, талантливой женщине. Женщине, которая, не задумываясь, возьмет его себе, если вдруг пожелает, мимоходом присоединит к внушительной коллекции жертв, несомненно, имеющейся в памяти сердца и тела – иначе откуда такая самоуверенная, победительная манера обращения с малознакомым мужчиной и даже с его котом? Она получит от него все то самое последнее мужское, что он с восторгом отдаст ей, самое мощное, острое – наипоследнейшее… И останется от него – оболочка. Катастрофически быстро хиреющая, отягощенная пока игнорируемым, но грозящим вскоре превратиться  в ужас геморроем, одолевающей все чаще и чаще всесильной гипертонией, полным холодильником бесполезных снадобий, призванных продлить все более и более никчемное существование… Потом заведется где-нибудь подлый рачок-убийца – и пожалуйста:  омерзительная дырка в боку с подвязанной баночкой для фекалий… А женщина спокойной и плавной своей походкой соблазнительницы  пойдет себе дальше, к новой обязательной победе, с гордостью неся на поясе очередной лысоватый скальп…
К вечеру так ни минуты и не поспавший Скульптор уже мог считаться невменяемым. Прижав к себе несколько ошалелого, но, в общем, снисходительно отнесшегося к неожиданным хозяйским антраша кота, он метался по квартире, задевая  готовые скульптуры, укоризненно глядевшие со всех сторон. Кому-то не пригодившиеся, а своего создателя неизменно радовавшие. Но не сегодня. «К черту! – повторял он, будто его заклинило. – Ко всем чертям собачьим!» - но отчего-то еще дальше послать Гостью даже мысленно не решался, хотя обычно, да наедине с собой, в выражениях особенно не стеснялся. Проглотит – и не заметит, убеждал он себя в сотый раз. Преимущества – молодость, обаяние, имеющееся в наличии обширное будущее – на ее стороне… На ее! А в нем – на сколько еще хватит мужеского, когда и так одни поскребыши остались?  Ведь уже отчетливо холодеет кровь, и он скоро – через пять лет при самом оптимистичном взгляде на вещи! –  превратится в старую жабу, противную и никому не нужную… Останется только сдохнуть в  гостеприимном хосписе среди других таких же вдоволь намыкавшихся бывших мачо, гремящих баночками в веселеньких, говорят, коридорах… И что она – рядом останется? Возьмет его стынущую руку и прижмет к груди? Отлетающей души коснется теплыми губами? Да ни в жизнь, даже представить смешно, ха-ха… А вот Жена, кстати – возьмет… И коснется, если надо. И глаза ему закроет, и отпоет, как положено, и на пожизненное поминовение в монастыре разорится… Все такая же худенькая, между прочим, все так же напоминает фигуркой молочного козленочка – ну, а  к лицу можно и не приглядываться… А у Гостьи, если подумать, климакс  тоже не за горами, и там уж, при ее склонности к полноте, ее разнесет так, что она в дверь станет пролезать боком… Впрочем, этого он все равно не увидит: она бросит раньше… Всё, всё, всё, всё… Похорохорился напоследок – и будет… Что там народ говорит про беса в ребро? Правильно народ говорит, на то он и народ…  Дурак тот, кто не прислушивается к вековой мудрости…
Скульптор запил две таблетки снотворного водкой, смутно соображая, что рискует при этом жизнью, но залихватски пойдя на риск, и около полуночи его будто косой скосило прямо на неразобранном диване – и уволокло в черный омут непроглядного беспамятства.
Когда он проснулся – нет, это слово, конечно, не подходило, скорее, очнулся от затяжного обморока – солнце уверенно лупило ему прямо по глазам сквозь незашторенное окно.  Значит, снова подморозило… Интересно, там случайно не Восьмое марта сегодня? Или он его благополучно прохлопал и никого из знакомых женщин не поздравил? Да и фиг с ними, переживут как-нибудь… Вчерашняя буря утихла в нем совершенно – и он лежал, как раздавленная виноградная улитка после летнего дождя, с отвращением обоняя собственный кислый запашок стремительно стареющего тела, провалявшегося полсуток в пропотевшей одежде… Надо же, хрен старый, а туда же…  Телефон зазвонил, как всегда неожиданно, и Скульптор сразу понял что это она. Кто угодно мог звонить – и родственники какие-то водились на заднем плане, и знакомыми за жизнь оброс, как ракушками корабль – а вот не сомневался: она – и все тут. Но теперь он знал, что делать.  Сухо уронил в трубку:
- Слушаю, - это вместо обычного своего жизнерадостного «Алло!»
Голос, далекий и теплый, сразу напомнивший капель под солнцем, тотчас отозвался:
- Это я…
Откуда она знала, что может и должна быть для него теперь просто «я», а не по имени-отчеству? Как смела это знать?
- Я звоню поблагодарить вас, - продолжала Гостья своим солнечным голосом. – За весь наш разговор, за эту ночь, которая в чем-то примирила меня с жизнью. Спасибо вам. Вы – настоящий…
Скульптор еле перевел дыхание: вот сейчас… если хоть  какую-то слабину… то – сорвется и покатится… стремительно… в бездну… ну уж нет…
- Пустяки, - ответил сурово. – Не обращайте внимания. А сейчас извините меня, я занят. Очень срочная и сложная работа.  Всего хо…
- Постойте! – ее крик ударил почти отчаянным недоумением, голос сразу сорвался. – А моя… статья… Вы еще не… или…
- Читал, - сдержанно сказал он. –  Написано грамотно. Можете печатать, а теперь изви…
- Подождите же! – вскрикнула Гостья, будто он ее ударил. – Фотография… У меня фотография ваших родителей… Я ведь должна отдать… привезти… Вы сами сказали…
Да, фотография… Про нее он забыл совершенно – а лишиться не хотелось бы… Конечно, нужно забрать – но только не сейчас, а когда утихнет  насовсем… Может, через кого-нибудь, потому что увидеть Гостью еще раз...
- Это не к спеху, когда-нибудь при случае вернете, только не потеряйте, - раздраженный собственной несообразительностью, буркнул он. – У меня руки в глине, можете вы это понять?! Вы сейчас – мешаете. Пр-рошу пр-рощения, - последнее вышло и вовсе оскорбительно – ну да ничего, лучше уж так, чем…
Он тяжело оперся на телефонный столик и перевел дух. Вот и все. Больше она не появится.  Слава Богу – пронес. Действительно, надо посмотреть, что там с глиной… Складки Петру Аркадьевичу на пиджаке  поправить, что ли… Это уж последние штрихи. Хорошо получилось. Ай да Пушкин, ай да сукин сын…
Гостья приехала на следующий день без всякого звонка – предательски заголосил домофон, и Скульптор опять охнул: она – и сразу засуетились злые мысли. Ну и хватка у бабы, ничего не скажешь… Не так-то просто от нее будет отделаться… Раз палец дал – теперь руку до плеча откусит… Сейчас вот сказать ей: я, мол, вам подъезд открою, так бросьте в почтовый ящик… Или еще лучше: я не один, принять не могу – и пусть кушает… Или это уж совсем хамство? А не хамство приезжать вот так, как снег на голову? Ведь она же ему никто… Нахалка, вот что… - все эти соображения бойко провернулись в нем в нем еще до того, как он ответил на домофон и точно узнал, кто стоит внизу – мог быть и дворник, в конце концов… Но отозвалась Гостья – робко, извиняючись:
- Простите ради Бога, я тут в выставочный зал по работе ездила и захватила фотографию… Вы, может быть, хотите, чтобы я ее в почтовый ящик опустила?
Он не решил для себя – верит ли ей. А может, и правда – она просто щепетильный порядочный человек, возвращает ценную вещь, затерять ее боится, а он, осёл самодовольный, накрутил себе: хватка, наглость… Просто хорошая женщина, жена и мать, одаренная журналистка, никакая не охотница за скальпами… И сейчас он выставит себя полным невежей и сволочью, не заслуживающим не то что такой гениальной статьи, но и вообще доброго отношения…
- Ну что вы, зачем… - пробормотал сконфуженно. – Поднимитесь на минутку.
Но когда увидел ее тревожные глаза на словно осунувшемся за двое суток лице, понял: никакой ошибки не было, эту женщину в нем что-то зацепило, он не получит по физиономии даже если вот прямо сейчас обнимет ее без слов и начнет целовать – но только тогда уже нельзя будет оторваться – ни сегодня, никогда.  Он с этим и в гроб ляжет. А она?
- Огромное вам спасибо, - внушительно сказал Скульптор, забирая в дверях из теплой руки белый конвертик от диска. – Очень признателен, что потрудились привезти. Очень. Но я работаю. Прошу меня извинить.
Гостья убито кивнула, отступая в пыльный лестничный свет – и вдруг словно растворилась в нем вместе с голубоватым мехом коротенького пальтеца, кольцами светлых волос, бегущих по воротнику. Скульптор прикрыл дверь, и в тот же миг все оборвалось в нем. Вот теперь она ушла навсегда. Он тут издевался над ней, в мужественного героя играл, а она взяла и ушла. И все.
Червонец боднул его твердой черной головой в ногу – Скульптор вздрогнул, глянул на кота и быстро спросил, будто рассчитывая на ответ:
- Думаешь - …?  
Но сам он уже не думал – рванулся в чем был на лестницу, заметался по площадке и, увидев, что красная кнопка лифта горит, поскакал с девятого этажа вниз, ускоряясь с каждым прыжком, так что боялся не затормозить вовремя и врезаться лбом в бетонную стенку… Загадав на лету: «Если догоню, то… то все будет хорошо…», он вырвался из подъезда, будто его там убивали, теряя и кое-как цепляя обратно тапки, пронесся по узкой ледяной дорожке до угла – чтобы как раз успеть увидеть  едва заметные на ярком солнце габаритные огни ее безнадежно далеко отъехавшего серенького  «оппеля». Визитная карточка Гостьи лежала у него дома вместе с другими в элегантной коробке из-под английского чая – но в этот момент он уже знал, что позвонить ей никогда не посмеет…
Когда осторожно, чтоб не завалиться на бугристом льду – да  головой об дом, оглушенно брел к своему близкому подъезду, знакомая серебристая «Самара» вновь оказалась где-то на обочине зрения. Равнодушно отметил: «А все-таки пасут гады какие-то…» - но это было последнее, что могло огорчить его в ту и без того горчайшую минуту…

Главы: 1 2 3 4 5 6 7

Наталья Веселова