Получать новости по email

Творческая лаборатория

Наталья Веселова



Друг мой, кот…


Главы: 1 2 3 4 5 6 7

Глава 7

Перед выводом советских войск из Афганистана
мотострелковая часть сворачивала в восемьдесят восьмом году свою боевую деятельность. На Пункте Постоянной Дислокации уже несколько недель шла веселая, словно предпраздничная подготовка. Молодых и необстрелянных парней, учебку с ее казаками-разбойниками считавших пределом военных тягот  и готовившихся к фронтовой романтике с черно-белого экрана, гоняли не по-детски. Алексей Веретенников, огонь, воду и медные трубы за полтора года прошедший не по одному разу, сидел, меланхолично покуривая «Кэмэл»,  на БТРе, подставив абсолютно коричневый, как у мулата, торс пыльному заходящему солнцу. Оно как раз нацелилось провалиться ровнехонько меж двух острых горных вершин, и осталось ему совсем немного – а потом после очень кратких и невнятных сумерек на измученную землю падет непроницаемая паранджа недоброжелательной восточной ночи. Алексей был, в общем, не особенно против заклейменной чистоплюями дедовщины, несколько даже завидуя первогодкам: что с того, что поползают немного раком, зубной щеткой отскребая и без того чистый казарменный пол! Ну, выплюнут на ладонь зуб-другой, ежели на «дедушку» зыркнут как-нибудь неподобающе – зато, скорей всего,  направо и налево гордо называясь афганцами, дослужат до дембеля где-нибудь на паркете. А что не паркет по сравнению с этими дикими ущельями, где даже большую нужду приходится в случае чего справлять под себя, потому что остановиться в Афгане на пути следования, где ты всегда – мишень, и каждый камень готов стрелять, – значит, скорей всего, умереть на месте… И это еще ничего – умереть на месте, степенно размышлял Веретенников. Классно в плен попасть – раненым особенно. То, что добьют в затылок – это нормально, это благо, о котором молиться станешь первой минуты. Потому что для начала обрежут тебе все, что торчит – с ушей начиная и далее вниз – глаза выколют шомполом, и только потом пристрелят, а в открывшийся в предсмертном крике рот напоследок вставят то, что торчало ниже всего… Он, Лёха, это сам видел, вот этими глазами.  Слава Богу, что не было среди тех парней ни одного знакомого…  А вот среди восьми обугленных грудных клеток из сожженной на ближнем перевале колонны, которые лично грузом двести отправлял, по крайней мере, три принадлежали его близким друзьям… Лёха автоматически при этом воспоминании снял и швырнул на броню все равно не нужный больше солнцезащитный шлем, дурацкой формой похожий на детскую панамку, и пятерней взъерошил свои выгоревшие до почти полной белизны волосы… Надо ж было так случиться, что у огромного духа, первым заваленного в следующем же бою и опрокинувшегося на спину, балахон распахнулся так, что всему отделению стал виден огромный лиловый член, стоявший на диво прямо. Чем они там занимались, интересно, прямо перед боем?! На мертвого духа обрушили шквальный огонь – и потом каждый уверял, что диво дивное отстрелил именно он – правда, помкомвзвода лейтенант Граев мордобой им учинил знатный, у троих вообще рожи подушками стали… Улыбаясь, Алексей прихватил шлем и грациозно спрыгнул с БТРа, тут же лицом к лицу столкнувшись с Таиром Амировым – коренастым азербайджанцем, которого во взводе любили даже украинские западенцы.  Он казался мягким, тихим, услужливым парнем, почти без акцента говорившим по-русски, но не матерившимся даже на родном языке.  Худшее, что он произносил, даже когда в бою неожиданно зверел не на шутку, проявляя малопонятный восточный садизм, было все-таки цензурное ругательство «Ара, ограш, гетваран!», и все знали, что он каменно надежен для тех, кому посчастливилось лежать или отходить под пулями  с ним рядом…
- Лёха… А нарисуй мне кобру… Королевскую… - застенчиво попросил он, опуская долу глянцево-черные, как нос у кухонного пса, глаза.
- Зачем тебе кобра, Таир? – улыбнулся Веретенников. – Забыть не можешь? – и, видя, как друг обиженно набычился, поторопился успокоить его: - Давай тогда в казарму бегом, чтоб до поверки. У меня и альбом, и карандаши там, я ведь просто покурить вышел…
- Лёха… - осмелел стеснительный Таир. – А можно так, чтоб рядом с коброй – это… И я где-нибудь стоял?
Это, конечно, было не только можно, но и нужно, потому что Таира с самых недавних пор прозвали заклинателем змей после того, как ему удалось уговорить безмозглую королевскую кобру не нападать на него – и действительно, уж очень обидно было бы погибнуть накануне дембеля, да еще не от руки визжащего в раже боя «духа», а от банального укуса ядовитой змеи, которые и в родном Азербайджане водятся так же просто, как ласточки в средней полосе.  Она встала перед спокойным от природы пареньком в вертикальную стойку под прямым углом и принялась волнообразно шевелить своей отвратительной плоской головой, раздув от избытка охотничьих чувств знаменитый капюшон. Бежать или кидаться в сторону в таких случаях может только самоубийца – это примерно то же самое, что соскочить с мины-прыгунка, на которую по дурости наступил: скорость кобриного броска вполне сопоставима со скоростью пули-дуры… У Таира, доживавшего, по сути, последние секунды, внезапно прояснилась его темная азиатская голова, и каким-то чудным наитием он ласково, как девушке, предложил изготовившейся к убийству гадине: «Ала, гузал, су лар?» (Дорогая, милая, воды хочешь?) Кобра озадачилась: так вежливо с ней еще ни одна жертва не разговаривала. На долю секунды она перестала качаться – и этой доли хватило Таиру, чтобы со скоростью, почти равной змеиной, совершить молниеносный рывок за соседний камень, где в теории могла находиться еще одна такая же тварь… Услышав этот бесхитростный рассказ из уст любимого боевого друга, Алексей, помнится, с размаху обнял его, охваченный мгновенным счастьем – тем огненным счастьем, которое иногда вспыхивало в нем после тяжелого боя, когда он облегченно понимал вдруг, что оба они опять уцелели…
- Знаешь, чего я больше всего испугался? – наивно сказал тогда Таир. – Я подумал – а вдруг эта змея не женщина, а мужчина? На «ала»  обидится – и все тогда…  Ведь если змея – мужчина, то надо было «ара» говорить…
- Все нормально, - зажмурился, чтобы не заплакать, Алексей. – Здесь же Афган. Она все равно по-азербайджански не понимает…
В казарме он вновь с удовольствием достал  альбом и коробку самых лучших карандашей, нашедшихся у духанщика, и, чувствуя на ушах и затылке молодое горячее дыхание сразу десятка ребят, как всегда, бросившихся жадно наблюдать таинственный процесс,  несколькими скупыми, но точными линиями изобразил на листе весь драматический рассказ всеобщего любимца о том, как удалось ему победить свирепого афганского змея…    Змей вышел очень страшный и очень испуганный – что дракон, попираемый Георгием-Победоносцем, а скромный заклинатель выглядел непобедимым сверхчеловеком с пламенными черными глазами, мечущими разящие стрелы. Рисунок всем очень понравился, а Таир вообще благодарил так, будто  Алексей Веретенников не картинку забавную нарисовал на потеху публике, а лично спас  его от неминуемой смерти в зубах афганской кобры…
 Нетерпение в эти недели стало главным чувством всех старослужащих, вдоволь хлебнувших лиха на этой негостеприимной земле. Странно, но дело было даже не в постоянной опасности, глядевшей злобными глазами из-за каждого невинного на вид камня, целившей гранатой из каждого приветливого зеленого пятна. Двадцатилетние, они видели безобразную смерть веселых сверстников, но до последней секунды не верили в собственную. Они  ухитрялись даже бросать мальчишеский вызов своей неуязвимости в минуты едва ли не панического бегства под сплошным огнем, когда приходилось, невольно прикрываясь ими, как щитом, тащить из неудачного боя стонущих раненых  на худых  спинах: «Хоть бы ранило, бля… - почти на полном серьезе бормотал тщедушный паренек, подбрасывая на плечах, чтоб половчей улегся, медленно исходящего кровью товарища. – Чтоб не я тащил, а меня…»
Но не каждый же день все-таки приходилось стрелять – далеко не каждый, иначе никто бы с той войны не вернулся.  Но ежедневно приходилось экономить драгоценную чистую воду,  наблюдать, как быстро обезвоживается и без того изнуренный организм, и знать при этом, что любой глоток из соблазнительного арыка – это обязательный кровавый понос в перспективе – а безобидного гепатита уже почти не боялись…  Их убеждали в необходимости умереть, если надо, за социалистическую Родину, но сама эта Родина не заботилась даже о том, чтобы досыта накормить своих отправляемых на смерть сыновей. Молодые солдаты, безжалостно обираемые «дедами» в смысле еды, иногда доходили до первых стадий дистрофии, но и самые бывалые старослужащие частенько держались в теле только тем, что при молчаливом попустительстве начальства бегали в кишлаки и обменивали на еду все, что пользовалось хоть каким спросом. Впрочем, из кишлаков приносили не только паршивую еду и третьесортное барахло – но и неизменный гашиш, который и добывать было не надо: грязные до какой-то предпоследней крайности афганские дети навязчиво продавали его вдоль дорог наряду с такими необходимыми вещами, как жвачка, зажигалки и презервативы – то есть товарами повседневного спроса… «Бакшиш!» (подарок) - просили они, кувыркаясь в пыли и протягивая на черных ладошках заветные пакетики… Скоро эти ручонки крепко ухватят надежные израильские «Узи»…  «Дурь» курили поголовно все – даже сверхзастенчивые пареньки из интеллигентов, каждый день писавшие мамам успокоительные письма. Эти курили недолго, погибая  не в первом, так обязательно во втором бою, если ротный не клал на них глаз, определяя при спасительном штабе или сытном и покойном госпитале… Хотя и это было относительно: долго ходили вдоль белых азиатских дорог рассказы о брезентовой палатке медсанчасти, которую однажды ночью без единого выстрела в несколько ножей вырезали душманы подчистую, а медсестер, блюдя странный выбор (именно красивые были убиты), утащили в качестве военных трофеев…
И Алексей Веретенников, и Таир Амиров, хлебнувшие не только военного горюшка, но и солдатских тягот сполна, понимали, что прежними домой не вернутся – и не только из-за того, что знали теперь, как легко умирает человек, на какой тонкой нитке подвешена его, оказывается, большая и тяжелая жизнь, но и оттого, что, долго прожив в скотском унижении, нечеловеческой грязи и моральном опустошении,  сами отчасти превратились в отупевших от побоев скотов…
У самых, казалось бы, крепких и обстрелянных парней психика сдавала прямо на ровном месте – вот взять хоть Лёхиного земляка, брутального красавца-питерца из второго отделения, идола кухни и медсанчасти, однажды оказавшегося музыкантом, вырванным на помощь несчастным братьям-пуштунам прямо из Консерватории. Возвращаясь в сумерках из давно освоенного кишлака, он почему-то беспечно отстал от своих – и вдруг бархатную тишину разорвали истерические автоматные очереди и неистовый рев…  «Дýхи!!!» - орал, грамотно отстреливаясь, Санёк Изотов – и хорошо еще, что не вся сонная рота дружно бросилась ему на помощь.  Спустя десять минут злого и хмурого Санькá, увидавшего в ночи фосфорический блеск хищных глаз и уловившего чутким музыкальным ухом мягкую вражью поступь, привел на ППД, отобрав у него от греха дымящийся «Калашников»,  добродушный, ухитрившийся даже в спартанских условиях сохранить благостную полноту,  сержант-хохол Осадчий: «Двух шакалов изрешетил, яко дуршлаг!», - сообщил он с ухмылкой – но никто и не думал смеяться, и Санькá грозой шакалов, как он, может, боялся, не прозвали…

…Спустя две недели все они сидели в одном из четырех «Уралов», стоявших у белых стен вроде как дружественного кишлака. Несколько часов, мокрые насквозь, оглушенные тропической жарой и почти слепые от невыносимой белизны солнечного света, выцветшего от жары неба и жгучего воздуха, они выгружали из грузовиков муку, сахар, сгущенку и еще какие-то аппетитные, но при такой погоде вовсе не желанные продукты, привезенные сюда для умасливания седобородых неласковых старейшин. Это они должны были, использовав свое непонятное для русских, но неоспоримое на востоке влияние, устроить так, чтобы в ближайшие дни, когда колонна советской техники отправится по горным дорогам на выход, с территории кишлаков на нее не напали бы всеядные душманы. Переговоры шли во время разгрузки, неумолимо близились быстрые  сумерки, и нервничал весь законопаченный в грузовиках и БТРах сопровождения взвод: какого хрена капитан Крапивин там застрял с этими старперами?! Ночь – время «дýхов», как обратно добираться будем? Опять «трехсотые» на себе «двухсотых» попрут? Потому что Крапивин, дипломат долбаный, уже третий чайник на мягких коврах допивает и щербет трескает?!
Комвзвода Крапивин популярностью у подчиненных не пользовался. Тип был скользкий, явно из гнилых интеллигентов, - какая вообще нужда принесла такого в армию? Стороной узнали и это: была, оказывается, у него когда-то злая невеста. Потому злая, что ни за что не хотела жениха из армии два года ждать. Другой бы плюнул и другую нашел, а Крапивина на ней почему-то заклинило: чтобы с капризной девицей не разлучаться, скрепя сердце и естество свое изнасиловав,  поступил в военное училище в том же городе – а она за него все равно не пошла, кинула. Да и то сказать: судьба офицерской жены, видать, тоже не сахар.
Крапивин во взводе не свирепствовал, но, хоть и держался демонстративно вежливо, радости от него рядовые тоже не видали: все было отдано на откуп бывалому сержантскому составу, наводившему зубодробительный порядок по собственному разумению. Себя почитал капитан, по-видимому, «белой костью», солдат втихомолку  держа за быдло без разбора способностей и происхождения, причем подозревали, что тех горемык, что были из студентов, недолюбливал особо: ни одного из них  Крапивин ни в прохладную контору писарем не порекомендовал, ни санитаром в дружелюбную медсанчасть не предложил… Вот и сейчас плевать ему было в уютной чистой комнате, что помкомвзвода  лейтенант Граев уже не раз незаметно кивал ему на выход, вспоминая о сорока девяти ребятах, что в задыхаются, п?том исходя, в раскаленных машинах и проклинают разнежившихся переговорщиков.
…Ехали быстро, но было понятно, что ночь настигнет быстрее. Опытный солдат, Веретенников уже понимал, что боя сегодня, скорей всего, не избежать – и сердце сжималось в смертной тоске, к которой все равно никогда нельзя привыкнуть. Она каждый раз разная, эта тоска, и  чувство обреченности вовеки не становится знакомым – ты каждый раз заново готовишься умереть. Да это еще хорошо – умереть… Не раз Алексей видел чудовищные раны, когда тело живого человека уже не выглядело человеческим, а лишь варварски разделанной тушей на столе сумасшедшего мясника… Уж лучше сразу, мрачно думал он. Но не теперь же, ядрена вошь, когда отметили знаменитые и долгожданные сто дней до приказа! Когда почти дотянули… Таир вот –  дружбан его, Санёк-музыкант, Серега Осадчий, так мечтающий о сале, которого здесь ни за какие деньги не добудешь… Советский паренек, уверенно и равнодушно перешедший из толстощеких октябрят в гордые пионеры, а потом, совестью несколько покривив, перебравшийся в обязательный комсомол, Лёша любил, помнится, смотреть по телевизору после смехотворной программы «Время» фильмы про Великую Отечественную войну. С нее не вернулся  его дед с одной стороны, обидно подорвавшийся на мине уже в почти добитом Берлине, и бабушка с другой, санинструктор, погибшая сразу в сорок первом при выходе из окружения.  Они воевали за свою страну, освобождая ее от врага – это было просто и понятно ему с раннего детства. Здесь, в Афгане, он прекрасно мог взять в толк, ради чего в мучениях умирают его друзья и ежеминутно рискует отправиться вслед за ними и он сам: да, конечно, в этом стратегически важном для Советского Союза диком государстве, прочно застрявшем в средневековье, должна быть послушная Большому Другу власть, для чего необходимо любой ценой поддержать верных президенту Наджибулле пуштунов… Но вот нутром он не мог принять такого объяснения. Они ходили здесь по чужой земле, где народ  совершенно не собирался считать их благодетелями, особенно после тех тошнотворных зачисток, в которых сам Веретенников не раз и не два участвовал со злостью и отвращением – так может, творилось все-таки что-то неправильное?
Первый БТР взорвали из гранатомета через десять километров, и почти сразу же вспыхнул замыкающий. «Вилка» - вот как это называется. Четыре грузовых «Урала» с этого момента превратились в классические ловушки, из которых нужно было мгновенно выбираться – под пули и гранаты, разумеется – потому что им предстояло сгореть до железного остова в считанные секунды. Немного, правда, помогало в те мгновения, что «дýхи», нападая на врага, издавали пронзительный визг и поистине первобытный вой, изначально призванный деморализовать противника до ступора, но на самом деле хорошо обстрелянных русских уже не пугая, но служа ориентиром для огня даже в темноте. Веретенников автоматически выбросился наружу, безостановочно поливая огнем окружающие камни, каждый из которых, казалось, стрелял сам по себе, без участия укрывшегося за ним разъяренного душмана.  Настоящая темнота еще не наступила, а сумерки имели особый ярко-синий цвет в котором хорошо была видна вся та кровавая сумятица, что происходила теперь на серой горной дороге, где метались, беспорядочно занимая оборону,  рядовые и сержанты, сумевшие  выпрыгнуть из «Уралов» благополучно.
Алексей успел мимолетно удивиться самому себе, вернее, своей неистребимой способности даже в моменты смертельной угрозы регистрировать уголком сознания удачные колористические и композиционные моменты – в прямом смысле дьявольски красив был, например,  оранжевым пламенем пылавший головной БТР в этой адской синеве – и тут Веретенников услышал короткий матюг у своего плеча: капитан Крапивин скрючился рядом с ним, прижимая к груди окровавленную левую руку, с которой осколок гранаты, как ножом, ровнехонько срезал мизинец под самый корень. Кто-то уже кинулся перевязывать командира, когда Алексей метнулся за ближний свободный камень, на ходу меняя магазин у своего горячего «Калашникова». Он не видел и знать не мог, кого еще точно задело, кого уже нет в живых – пульсировала только изредка мысль о Таире, который был действительно дорог, и лишиться его означало оторвать кусок сердца из тех, что были жизненно важны… Но голос стеснительного азербайджанца, выкрикивавший приличные не смотря ни на что выражения, обнадеживающе звучал где-то позади, вселяя уверенность в благополучном исходе: сейчас Таир найдет его и подберется поближе, тогда хоть за тыл можно будет не опасаться… Веретенников не выдержал и обернулся. За соседним валуном залег Сашка Изотов, жаля из-за него короткими точными очередями – и вдруг повернул к Алексею странно изумленное лицо:
- Глянь, зёма! Крапивин!.. - крикнул он. – Что делает, сука такая…
Алексей вгляделся и успел увидеть. Забросив автомат за спину и зажав под мышкой раненую руку, Крапивин, крадучись и оглядываясь, перебежками уходил вбок, целясь на серую, квадратную, как трехстворчатый шкаф, скалу. Оттуда не стреляли, но там кто-то был, судя по тому, с каким выражением поглядывал за немую скалу капитан:  он едва заметно, поджав изгибистые жабьи губы, кивал в ту сторону, словно обещая добраться поскорее… Веретенников с Изотовым изумленно переглянулись, Санёк нерешительно вскинул автомат, но инстинктивно медлил… Алексей похолодел, хотя, казалось, что ужасаться дальше сегодня уже некуда. Изотов медлил зря.  У самой скалы Крапивин слегка оступился, и оба солдата ясно увидели, как его, чуть-чуть пошатнувшегося, подхватила и втащила в укрытие отчетливо мелькнувшая рука в грязно-белом рукаве. В ту же секунду на их защитные камни обрушился целый шквал остро звеневших осколков, и парни припали к сухой земле, закрывая головы…  «Отходим вверх от машин по ущелью! – грянул откуда-то бас помкомвзвода лейтенанта Граева. – Все живые, за мной! Пулеметчик, ко мне! Прикрываем отход!»  Санёк и Лёха, молча откувырнувшись от камней, покатились вниз по обрывистому склону, в кровь раздирая тела о зазубренные обломки…
Отходили несколько часов почти в полной темноте. Помкомвзвода с пулеметчиком по прозвищу Пашка-Бэ-эм-вешка, потому что по совместительству тот был при надобности и лихим водилой, шли последними, злобно огрызаясь во враждебную ночь длинными смачными очередями и не подпуская «дýхов» слишком близко к измученным долгим пешим дралом, почти поголовно подраненным  бойцам. Задела пуля и лейтенанта, сорвав ему над ухом кусок его рыжего скальпа, но он упорно держался замыкающим вместе с оптимистично настроенным и вовсе помирать не собиравшимся Бэ-эм-вешкой, успевавшим еще и травить по ходу дела абсолютно скабрезные анекдоты. Алексей и Таир шли, разумеется, рядом, и Веретенников чувствовал себя парадоксально спокойным: ему почему-то казалось, что, пока цел-невредим его тихий черноглазый друг, и ему самому ничего не грозит в этой проклятой всеми богами стране…
Но местности не знал никто, и к полуночи двадцать три уцелевших в мясорубке над ущельем человека уперлись в отвесную скалу, насмешливо отсвечивавшую в ночи гладкой, словно полированной поверхностью, что очень редко бывает в азиатских горах и почти никогда – в Афганистане. Высоту ее определили метров в восемьдесят – но могла она оказаться и больше, и меньше – без разницы, потому что без специального снаряжения влезть на нее все равно было принципиально невозможно. «?Чимган?, ?Чимган?, я ?Чинара?!» - в сотый раз отчаянно выкрикнул радист в заведомо мертвую трубку – и отшвырнул все бесполезное устройство прочь. Никто не сказал ему ни слова. Под этой зеркальной скалой, на вершине которой уже собралось штук тридцать-сорок насмешливо и торжествующе галдящих «дýхов», им на рассвете предстояло принять свой последний бой на земле.
Про капитана Крапивина знали уже все. Думать здесь было не о чем: нападение на колонну оказалось не случайным, а спланированным давно, во всяком случае, до разговора со старейшинами, в котором принимал участие и героический Граев, не заметивший ничего  особо подозрительного. Ничего – кроме того, что Крапивин намеренно тянул время, без меры и оглядки на  часы потягивая  душистый горячий чай и покрываясь блаженной испариной. Опытный боевой офицер, не от беспечности он это делал. А просто знал заранее, куда и к какому времени приведет колонну техники, где именно погибнет весь без исключения личный состав его взвода. Не сегодня переметнулся капитан на сторону врага под влиянием жуткого момента – все давно  спланировал вместе с душманскими командирами, а цель имелась простая и легко достижимая: приняв ислам, перебежать в экзотический Иран, например, и прожить там остаток подлых дней безбедно, еще и солидным гаремом, пожалуй, обзаведясь… В Союзе у него заложников не оставалось, свидетелям предательства предстояло сложить головы всем до единого, а капитана Крапивина внесут в список безвозвратных потерь по военкоматской линии – и забудут  через месяц: кому он нужен, этот ни в чем не реализовавшийся неудачник… Ровно двадцать три проклятья пали в ту ночь на голову черного злодея на земле – и двадцать семь грянули с небес. Таких проклятий, которые никогда не возвращаются на голову проклинающего…
Если бы эти старательно скрывавшие муку ожидания страшной гибели солдатики были взрослыми по-настоящему, а не стали  ими лишь на войне, стремительно перешагнув все положенные ступени взросления, на коих полагалось постепенно набирать жизненный опыт,  они бы, может, и дрогнули под этой скалой, где отчетливо веяло в душной ночи властным холодом потусторонности.  Но каждый из них, несмотря на то, что успел уже в короткой своей жизни увидеть худшее, все-таки твердо знал, что это худшее может произойти лишь с другими. Вот с ним же – не произошло! Всегда уцелевает и на белом экране, и в пронзительной книге  в самой безнадежной бойне главный, необходимый в дальнейшей жизни мира герой, предназначенный отомстить за поверженного товарища, за собственную искалеченную, но все равно не отнятую жизнь!  А кто главный в этом жутком кино, кроме тебя самого? Значит, ты и уцелеешь. А потом со знанием дела отомстишь… Но душа все равно сжималась и рвалась от извечного рабского страха, когда-то раз навсегда сковавшего сердце еще только-только согрешившего и даже не успевшего оглянуться Адама…
Безмолвно сидели рядом, привалившись друг к другу спинами, неразлучные Алексей и Таир, примолк добродушный Осадчий, баюкая раненую в мякоть руку, тяжело молчал, положив сильные руки на автомат и слушая обманчивые звуки горной ночи, питерский пианист Санёк. Сорок диких «дýхов» ждали серого рассвета на зеркальной скале, предвкушая, как легко прихлопнут сверху, будто неразумных мух, два десятка необрезанных гяуров, отданных им сегодня во власть всемилостивейшим Аллахом; еще около ста человек, таких же непонятных, но чувствующих себя в полном праве на своей земле, отогнанные перед ночью шагов на сто, в потных смердящих балахонах бродили в темноте, по-шакальи нетерпеливо взвизгивая и  вбирая трепещущей ноздрей сухой, не успевший остыть воздух… Все вибрировало, почти осязаемо гудело в ожидании малейшего проблеска света – и некоторые доведенные до крайности ребята уже повторяли про себя отчаянное «Скорей бы!»
Спокойным выглядел только неунывающий Пашка-Бэ-эм-вешка. Сидя на низком камне, он невозмутимо оглаживал по всей длине свой еще раз досконально проверенный, насколько это возможным оказалось во тьме, пулемет, и непринужденно разговаривал с ним, как с боевым другом: «Ты уж, братан, того… Не подводи, ладно? А я тебе за это принесу настоящего ружейного маслица, а не машинного какого-нибудь… Если живы останемся. Ты и я… Договорились, что ли?»
Чуть заметная серая полоска, еще почти не видимая глазом, а прозорливо угаданная напряженными глазами двадцати трех молодых смертников,  лишь собиралась возникнуть на востоке, когда Граев, ни на секунду в свою последнюю ночь не присевший, отрывисто скомандовал: «Взвод, к бою». Он погиб первым, потому что очередь из тьмы была послана на голос, и смерть его оказалась легкой: пуля вошла в один висок и вышла из другого, так что двадцатидвухлетний лейтенант не успел даже особенно огорчиться.  
Как они и договаривались, в ожидании ружейного маслица пулемет не подвел Бэ-эм-вешку. Чтобы ликвидировать их обоих, задорно поливавших пулями неприступное пространство на сто восемьдесят градусов перед собой, потребовался целый гранатомет – и только после этого несколько оторопевшие «духи» смогли осторожными перебежками приблизиться к вспыхивавшей очередями темнеющей громаде отвесной скалы.  И неизвестно еще, кто победил бы в том бою, если б сверху не летели гранаты, если б не редкий, непонятно откуда взявшийся у дикарей огнемет, прицельно спаливший в адском пламени пятерых увернувшихся от пуль парнишек, если бы просто больше было у них самих драгоценных патронов…
Таир умер так же скромно, как жил, и так же героически, как воевал. Он поначалу даже не понял, почему вдруг упал на спину от легкого, как ему показалось, толчка в живот, и презрительно поморщился, увидев сизую вздрагивающую горку собственных внутренностей, лежащих рядом. Таир просто взял их двумя руками и аккуратно поместил обратно в свое наискось распаханное чрево, не считая, наверное, такой ничтожный повод достаточным для того, чтобы выйти из боя – ведь стреляет же с правой сержант Осадчий, у которого вместо левой бьет ярко-красный фонтан, да и Лёха Веретенников так уверен в своем тылу –  как оставить его одного!
Обернувшийся на тишину Алексей увидел, что друг его без единого звука буквально тонет  в собственной крови, но силится поднять автомат и стрелять хотя бы из положения лежа – и сам плюнул на заведомо безнадежный бой, упал на колени перед  Таиром – как раз, чтобы успеть увидеть, как из глаз его выкатился последний свет…
- Ы-ы-ы!!! – взревел он в отчетливо посветлевшее чужое небо и послал туда последнюю бесцельную очередь.
В этот момент огненная струя с жарким шумом пронеслась мимо – и Алексей инстинктивно откатился в сторону, атавистически испугавшись быть именно сожженным заживо, предпочитая любую другую кошмарную участь – но вторая струя пошла уже прицельно по нему…  Он успел еще увидеть последний живой образ – выронившего автомат Санькá, у которого из обоих ушей хлестала почему-то очень черная кровь, услышать родной, знакомый и сразу опознанный гул, нарастающий сверху, обрадоваться – «Наши вертушки!» - и его унесло огненным шквалом в нестерпимо жгучую непроницаемую  бездну.
Только много позже Алексей Веретенников и Александр Изотов уже в Ташкентском госпитале узнают о том, что группа наших разведчиков еще накануне перехватила радиопереговоры «духов» и сумела вызвать помощь, опоздавшую примерно на час. Они напишут совместный рапорт о том, что видели в первом бою на горной дороге около ущелья,  но двум потрясенным калекам никто не поверит, а рапорт их затеряется по нудным канцеляриям, медленно пробираясь вверх по бюрократическим инстанциям. Великая страна, которой они отдали один – зрение, другой – слух,  вскоре исчезнет с политической карты мира, и никому уже недосуг станет разбираться в незначительном эпизоде мелкого боя на той изнурительной войне, что быстро признают неправильной и ненужной.  В двух мирах, одном – темном, другом – беззвучном останется только больная память, подогревающая  дремучую ненависть.

Эпилог

- На левом…
- прошептал, по непонятной причине леденея, Бетховен.
Не ослабляя хватки, Нельсон силой развернул его к себе и абсолютно беззвучно, но с отчаянной артикуляцией, проговорил:
- Да – нет – у – него – никакого – левого – мизинца!
- Чего?! – шепотом спросил остолбеневший Бетховен.
- Сам – видел – как – оторвало!
Черные очки Нельсона показались Бетховену огромными всевидящими очами, и какое-то время он серьезно пытался прочесть в них ответ на ужасный вопрос, с такой простотой и неотвратимостью возникший перед ним. Он прочел этот ответ. И знал, что нужно делать.
- Вниз, - скомандовал Бетховен чужим голосом и бросился к чердачному люку.
Каждый миг был на счету, и помогать Нельсону, тотчас рванувшемуся вослед, он уже не мог. Скатился с лестницы на площадку – и  без особой надежды ткнул в красную кнопку лифта. Тот неохотно ожил в самом низу, но Бетховен не осознал, что слышит его тяжкое копошение. Он обернулся к товарищу, как раз рыхлым мешком выпавшему из люка: «Поедешь на нем. Встретимся внизу», – и сломя голову рванул вниз по частым цементным ступенькам.  На втором этаже он глянул в лестничное окно и охнул, увидев то, чего боялся с первой секунды: вовсе не тот, кого все это время считали капитаном Крапивиным, а крупная высокая женщина в длинном лиловом платье и с радостным лицом легко, словно под музыку, выпрыгнула из подъезда и, крутя на пальце кольцо со звенящими ключами, вприпрыжку направилась в сторону  припаркованной за домом «Нивы» своего друга. Теперь Бетховен мог поклясться, что именно слышит, как звенят ее ключи, но думать над этим не было времени, и он только мучительно прошептал ей: «Стойте…», ускоряясь, как мог. Но на первый этаж в этот момент приехал лифт с обезумевшим от страха Нельсоном, тотчас ринувшимся вон, и, спрыгнув с последних ступенек, Бетховен со всего разлету сшибся с ним на нижней площадке… Огромным кубарем они вдвоем подкатились к входной двери, в полутьме кое-как поднялись и, с мерзким хрустом раздавив Нельсоновы  очки, вырвались в ожившую вдруг тремя короткими острыми звуками белую ночь.  Узнав писк сигнализации и хлопок закрывшейся дверцы, Нельсон дико замахал руками и  наугад устремился в ту сторону, косноязычно рыча невнятные мольбы, в которых только бегущий рядом Бетховен смог угадать страстный призыв не включать мотор – но женщина,  сидевшая в машине,  их не поняла, зато обернулась и взглянула Нельсону – в лицо…
Алексей сгоряча пробежал еще метр и тихо опустился на колени, пытаясь поймать и задержать в ладонях судорожно затрепетавшее и рванувшееся вон сердце. Не смог – оно проскочило меж ребер и пальцев, шелковисто-упругое, и свободно вылетело навстречу двум сошедшимся в небе зорям. Веретенников ясно, как в детстве, увидел незнакомого, кипенно-седого, крепкого мужчину лет сорока пяти, горестно мечущегося у высокого черно-красного пламени.  Мужчина его не заинтересовал – Лёха искал взглядом тонкого и сильного темноволосого Сашку Изотова, не находил и удивлялся, куда тот мог исчезнуть так внезапно…  «Санёк, - прошептал он удивленно. – Какого хрена? Я ведь все вижу…» - но зрение опять стало предательски гаснуть. Последнее, что он заметил, заваливаясь набок, было торжественное и беззвучное явление  атласного черного кота со звездой во лбу. Кот медленно и скорбно сел в гладком кольце своего хвоста – и остался так насовсем, неотрывно и бесстрастно глядя в гудящий огонь – впрочем, в реальность своего видения Нельсон уже не поверил.

Закончено 15 августа 2012 года в деревне Букино Пушкиногорского района Псковской области на вилле «Счастливая кошка».

Главы: 1 2 3 4 5 6 7

Наталья Веселова