Получать новости по email

Творческая лаборатория

Столетняя

Мой возраст приближается к ста годам, и выгляжу я, и чувствую себя на эту сотню. Мои главные враги - лестницы. Когда я была маленькой девочкой, закутки нашего подъезда пахли пылью, кошками и щами, как и везде, во всех домах и много лет спустя узнавала я этот запах, и он, оседая в моем носу, напоминал о прошедших временах. Семилеткой, я помню, боялась подниматься на наш четвертый, когда сосед со второго напивался пьяным и храпел прямо поперек ступенек. Переступить через этот смердящий булькающий сгусток всего плохого и горького, что существует на земле, было выше моих сил. Я становилась под балконом и звала маму, которая, ворча и вытирая на ходу красные распаренные руки вафельным полотенцем, спускалась и вела меня домой за руку, походя наподдав домашней туфлей алкашу дядь Толе пониже спины. После дядь Толю провожали всем двором в лучший из миров, и я помню запах еловых ветвей, которые представлялись мне прямой дорожкой вслед за ним. Покойника выносили из дому в дешевом деревянном гробике, и самым соблазнительным и жутким в ту секунду было глянуть ему прямо в лицо, но никто из нас, дворовых шалопаев, не осмелился. Кто так сделает - тому самому смерть, так сказала моя бабушка, а я, самозабвенно копируя её мрачный, не оставляющий надежды голос, еще утром передала предречение друзьям. Мы, как и все тогда, были голодными, босыми, родители бросили нас на попечение друг друга, занимаясь восстановлением всего разрушенного, расстрелянного и сожженного. Но страх взглянуть в лицо дядь Толиной смерти был куда как сильнее остальных наших детских страхов, взращенных тем странным, теперь уже будто придуманным временем.

Вся страна сходила с ума, корчилась, как от боли, но важнее любви никогда ничего не было. Будучи старшей школьницей, в подъезде я задерживалась надолго - целовалась. Русая коса до пояса и гибкие худые ручки гарантировали мне волнительную, веселую молодость, и мама всё вздыхала. Она помнила моих кавалеров по именам, говорила: Славка Щукин - хороший мальчик, отличник, Генка Иванов - красавец, высоченный, Стасик Петухов - тот еще тихоня, но глаза умные. И потом, спустя многие годы, всё вспоминала Славку, Генку и других. Помнила, кто куда поступил, кто от чего умер. Я закатывала глазищи, смело хохотала, бойко отвечала на вопросы учителей и каждый раз влюблялась по самые уши. А потом также закатывала, хохотала и отвергала одного ради следующего. И в темноте подъезда я всё лучше понимала, что так будет всегда: Мишка с Колькой подерутся за мой тяжелый, нарочно набитый учебниками портфель, и оба получат по синяку и взбучке от родителей, а я взлечу на свой четвертый и оставлю обоих без вожделенного поцелуя, а поцелуй мой - награда, равных которой нет.

Ушла бабушка. А я первокурсница. С мамой рассорились в пух и прах, сняла комнатушку в общежитии на пару с Беллой - добродушной армянской девочкой. Надоело варить сосиски и стирать на руках - вернулась. Постояла на пролете между третьим и нашим, покурила. Впереди еще столько. И понеслась вперед, выбивая из под каблуков искры: сдала сессию, влюбилась, первый мужчина с большой буквы М, потому что мудак, первые простыни смяты, первый раз в гинекологии смотрят косо, словно на потаскушку, летнюю сессию также сдала, но с тройкой.

Подъездные запахи, дворовые дела - всё перестало волновать. Волновала только собственная персона. В двадцать два ахнула - я ведь старуха! Да какая старуха - с молодыми сильными ногами, натянутой кожей, но никчемная, бесталанная, ничего в жизни не видавшая. Легла помирать на кровать, бывшую бабушкину. Помирала-помирала, вечером пришла с работы мама, попили чай - передумала.

Училась, даже нашла работу, но томилась, будто кошка в марте. Смотрю на фотокарточки - спина прямая, глаза ясные, волосы под модной самосвязанной шапкой. Помню, любила гулять, показывать себя - считалась красивой. Догулялась до Нинки, первой дочки. Дала она мне понюхать пороху! Всё кричала, плакала, болела много. Мать с ног сбивалась, а я всё куда-то рвалась. Впервые внимательно посмотрела на дочку - ей уже тридцать было. Со здоровьем у неё всё плохо - и с сердцем, и с почками. Уже девятнадцать лет нет моей Ниночки, и просить прощения мне не у кого, да и не думаю, что она бы меня простила.

Но тогда она была, и мама была, и я была - молодая, здоровая. Мужа нашла богатого, профессора. И началась у меня иная жизнь - с шубой, машиной, дачей. Мама больше не работала до самой смерти, дочь сидела с нянькой.

Я вам с первой строчки соврала - по паспорту мне только к семидесяти, но разваливаюсь по частям - это правда. Да только мне себя не жалко, и жизни своей не жалко. Глаза у меня совсем плохие, но тут удивляться нечего - сколько я этими глазами видела! Каких людей - знаменитостей, политиков, космонавтов, артистов, художников. Какие спектакли смотрела, какие картины. Я шлейфом следую за теми великими, кто жил со мной в одно время, а теперь уже спит. В нынешнем веке таких людей нет и не будет, а я на них всё же посмотрела, прикоснулась к вечному. Вот и ослепла.

Руки слабые, трясутся, как будто от пальцев до локтя пропускают ток. Но этими руками я научилась держать карандаш и стала богемой - художницей. И мужа уже не стало, а я всё рисовала - прозрачные утра, которые встречала малолетней у бабушки в деревне, жаркие летние дни, которые проживала школьницей. Рисовала портреты - не то людей, не то призраков, скомканных, слепленных из всех лиц, которые я повидала. Жидкие волосенки от Славки Щукина, тяжелые веки от доброй Беллы, красноватая кожа от крикливой новорожденной Нинки. Красками - зелеными, серыми, передавала затхлый воздух подъездов и вспоминала, вспоминала по крупицам всё то, что затолкала куда-то подальше, увлеченная собственной жизнью, тогда новой и радостной, теперь одряхлевшей и размытой.

Своё тело я никогда не любила - по-женски остро видела изъяны, а к старости стала ценить, думая о тех, кто это тело трогал и целовал. Оно превратилось в одно застывшее воспоминание о моих любовниках, многих - умных и добрых, некоторых - подонках. Я и сама превратилась в воспоминание. А враги мои - лестницы. Теперь стало тяжело подниматься на свой четвертый, ведь когда все умерли, я опять очутилась в доме, откуда начинала свой путь. Ноги мои - некогда белые, твердые, с узлами-коленями, танцевавшие, бежавшие, несшие всю меня грешную, неправильную, но счастливую - теперь превратились в сухие палки, скрежещущие и хилые. Но я им благодарна, моим ногам, они несли меня и вынесли.

Столько всего было, а теперь не осталось, и я - дряхлое посмешище, а не юная девочка, первая красавица, мать, жена, вольная художница, убеленная сединой вдова. Я - сама старость, медленными тяжелыми шагами приближаюсь к сотне. Но поступь эту надо прервать - больше ничто, никто меня не держит. Чувствую, скоро уже по еловым веткам, прямо в темноту, в тишь. А пока посижу, вдохну воздуху: надо вспомнить всё, каждую крупицу, допить до дна эту чашу - потом уже всё...

Виктория Козлова