Получать новости по email


БЕРЕГИНИ



ПРОЛОГ


…Соленый морской ветер гнал по небу низкие свинцовые тучи, взбивал белую пену, швыряя волны о прибрежные камни. Добравшись до суши, перекатывал мелкие камешки, гнул молодые деревца — и словно разбивался о женщину, неподвижно стоящую на пустынном берегу. Женщина эта была красива и молода; неумолимое время еще не обсыпало ее длинные косы белым снегом, но успело подарить ей силу духа, спокойствие и мудрость. Даже сейчас, когда пришла большая беда, она не позволяла отчаянию сломить ее волю: серые глаза смотрели на темное небо с надеждой, ожидая знака, посланного богами.
Женщина эта была ведуньей, и звали ее Йорунн.
Уже немало дней прошло после страшной битвы, которая принесла долгожданную победу. Уже достойно проводили в чертоги Одина тех, кто пал в сражении, и тех, чьи раны так и не удалось исцелить. Пришли в себя те, кому суждено было выжить, и только ее возлюбленный муж все скитался где-то между двумя мирами и никак не мог решить, уйти ли ему в чертоги Одина или остаться среди живых. Дни и ночи Йорунн проводила рядом с ним, отвлекаясь ненадолго лишь для того, чтобы смешать новое снадобье да немного побыть с детьми. Спала она урывками, осунулась и побледнела, но сдаваться не собиралась. Будь ее муж стар и немощен, Йорунн молила бы Одина забрать его к себе и сама с радостью последовала бы за ним, как подобает верной и любящей жене. Но мужу ведуньи, как и ей самой, до старости было еще далеко, и Йорунн сражалась за него с присущим ей упорством. И не важно, что ее оружием было целительство, а противником — сама Смерть.
Время шло, надежды становилось все меньше, и в какой-то миг Йорунн поняла, что больше ничего не может сделать. И тогда она позволила себе ненадолго оставить любимого и отправилась к морю. Стоя на берегу, она плакала и молилась — северным богам, ставшим ей родными, и богам, которых почитала тогда, когда жила далеко отсюда и звали ее не Йорунн, а Любомира.
Семь лет назад это случилось. Но сейчас прошлое словно ожило и яркие образы пронеслись перед внутренним взором женщины…
 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ХЬЯР – ВИЙДФИОРД


…Испокон веков ведуны жили наособицу — в лесу, рядом с поселениями. Общались с богами, лечили весчан от разных недугов, проводили обряды и хранили лес. Разный люд бродил по лесным тропам, да и близость моря спокойствия не добавляла, поэтому маленький домик Любомиры был крепким и ладным, обнесенным высоким частоколом, который еще батюшка Огнь своими руками ставил, расписывал обережными знаками — чтобы и от зверей ограждал и от лихих людей. Четыре зимы уже не было его на свете, а память о нем все так же надежно стояла и истово берегла.
Любомира была сиротой. После того, как матушка ее ступила на Звездный Мост вслед за любимым мужем, не раз и не два жители ближайшей веси звали юную ведунью к себе. Даже из Радонца за ней присылали, обещали покои в княжеском доме и место за столом, да только девушка, поразмыслив, выбрала остаться в опустевшем родимом гнезде, где она никогда не чувствовала себя одинокой. Были здесь с ней неразлучно и Велена матушка, и строгий батюшка, и дедушка — многомудрый Всевед, и все остальные щуры и пращуры. От людей Любомира не пряталась, жила тем, что дарил ей лес, да тем, что приносили в благодарность за исцеление. О ведунье говорили, что она не только разбирается в травах, но и понимает звериный язык — недаром за ней по пятам собакой ходила лесная волчица.
Весчане Любомиру уважали, всегда встречали приветливо, и среди местных девушек у нее водилось немало подруг. Но ближе всех ей была Долгождана, младшая сестра радонецкого князя.

В конце весны, тихим, безветренным утром море обрушило на прибрежное поселение лихую напасть, что иной раз страшнее любого шторма, — разбойных викингов. Их черные корабли здесь бывали нечасто, но память о принесенной ими беде еще долго потом заставляла жителей веси вскакивать по ночам от малейшего шума и прятать под лавки малых детей. Едва заслышав истошные крики и заметив переполох, Долгождана, накануне пришедшая на посиделки к подружкам, и еще несколько девушек успели по тайным тропам сбежать в лес к Любомире. Но все же спастись им не удалось: кто-то из чужеземцев заметил беглянок и кинулся следом, указывая дорогу другим. Укрывшись в доме ведуньи, перепуганные девчонки защищались, как могли, понимая, что ничего хорошего в плену их не ждет. В разбойников летело все, что оказывалось под рукой: камни, поленья, даже глиняные горшки, но разве остановит это рослых, закаленных в боях северных воинов?
Долгождана видела, как Любомира исхитрилась полоснуть ножом схватившего ее рыжебородого верзилу и как она упала, оглушенная им. И слышала, как зашумели оставшиеся снаружи викинги, запоздало приметившие обереги на срубе дома и стоявших во дворе деревянных богов, и как их предводитель, зажимавший ладонью окровавленную щеку, в запале отдал приказ на чужом языке, в котором проскользнуло смутно знакомое слово «brann».
А потом ее саму схватили, набросили на голову плащ, куда-то понесли… Долгождана не видела, как загорелся дом Любомиры, и не помнила, как оказалась на разбойничьей лодье. В чувство ее привел холодный морской ветер. Приподнявшись, она обнаружила, что лежит на сырой дощатой палубе, а рядом с ней — Любомира, бледная, неподвижная, до сих пор не пришедшая в себя. Еще две их подруги, Весна и ее младшая сестра Зорянка, тоже были здесь. Оглядевшись, девушка увидела волчицу Любомиры, Снежку, которая, громко рыча, металась на привязи. Вокруг звучала чужая речь. Несколько воинов подошли ближе, стали разглядывать пленниц; один из них показал на Долгождану и что-то насмешливо проговорил, прочие расхохотались и одобрительно хлопнули товарища по спине.
Их веселье оборвал грубый окрик. Воины без особой охоты, но все же вернулись на скамьи, а перед девушками остановились двое — тот, с располосованной щекой, пленивший Любомиру, и статный темноволосый викинг с удивительно красивым лицом. Судя по богатой одежде, вождь, решила Долгождана. Эти двое, похоже, спорили. Рыжебородый сердито мотнул головой и ушел, темноволосый усмехнулся и что-то крикнул ему вслед. Какое-то время спустя молодой, еще безусый воин принес миску с водой и чистую тряпицу. Темноволосый вождь посмотрел на Любомиру и негромко, по-словенски велел Долгождане:
— Помоги ей.
Долгождана бережно обтерла бледное лицо подруги, чуть приподняла ей голову, попыталась напоить. Едва сделав глоток, Любомира закашлялась и открыла глаза. А мгновение спустя встретилась взглядом с темноволосым, и на лице девушки отразилось удивление, сменившееся гневом.
— Не бойся, Веленадоттир, — проговорил тот. — Вас не тронут.
Любомира сдвинула брови, отвернулась. Вождь что-то весело сказал молодому воину, тот рассмеялся, и они оба ушли. Молодая ведунья тихо застонала и уткнулась в плечо подруге.
— Он знает тебя, — прошептала Долгождана. — Но откуда?
Любомира тяжело вздохнула:
— Прошлым летом я подобрала этого северянина на побережье и выходила. Он умирал, и мне показалось, что Великая Мать нарочно привела меня к нему. Видимо, она хотела, чтобы этот человек остался жив. Некоторое время он жил у меня, потом исчез, не сказав ни слова. Если бы я только знала…
— Может, оно и к лучшему? — поразмыслив, сказала рассудительная Долгождана. — Теперь он добр к нам и не даст тебя в обиду, помня о том, что ты спасла ему жизнь.
— Зря не надейся, — невесело усмехнулась Весна. — Путь будет долгим, а у разбойников память короткая.
— Погоди, — отозвалась ее меньшая сестренка. — Что если Долгождана права? Он ведь трогать нас запретил. И волчицу в живых оставил.
Любомира посмотрела на свою любимицу. Та, поймав ее взгляд, тут же легла смирно, опустила морду на лапы. Девушка прикрыла глаза. Голова сильно болела, а внутри все сжималось от страха. Одним богам известно, чем для них обернется плен. Рыжебородый северянин не из тех, кто забывает обиды, а рана, полученная в бою от девчонки, будет болеть дольше других. «Не покорюсь», — думала Любомира, пытаясь отогнать недобрые мысли. «Пока жива буду, не покорюсь».

Никто вовремя не прознал, не собрал скорых на расправу воинов, не кинулся в погоню, отбивать. Чужая лодья уносила пленниц все дальше и дальше от родных словенских берегов. Грубые мужские голоса, смех, скрип длинных весел да плеск за бортом — вот прежняя жизнь и закончилась, начиналась новая, неизведанная и оттого страшная. Вещуньями казались пролетавшие над головой тоскливо кричащие чайки. Любомира горько усмехнулась: мечталось ей на большом корабле поплавать, вот и сбылась мечта. Только теперь ни ветер, ни облака, ни соленые волны не радуют. Ох, Мать Великая, матушка милая, жаль, не научила зверем или птицей оборачиваться! Стать бы сейчас белокрылой чайкой, полететь на быстрых крыльях в Радонец, к Мстиславу-князю, о помощи попросить! Навек бы вороги проклятые запомнили, как на мирные поселения налетать...

Долгождана прислушивалась к разговорам на корабле. Некоторые слова были ей знакомы и понятны, некоторые — нет. Раб, долгое время живший на севере, учил языку северян ее братьев. А ее не заставляли — девка ведь, к чему? Если бы знал любимый батюшка, куда занесет судьба его единственную дочь, велел бы и ей учить странное наречие, чтобы сумела в нужный момент понять, что ей уготовано.
Она старалась пока не думать о том, что ее ждет. Кто знает, как распорядятся мудрые боги? Может, плен окажется слаще немилого замужества, к которому готовила ее родня. А может, и нет. Как любил говорить тот самый раб с севера — поживем да увидим.
Долгождана была дочерью воеводы Мстислава, которого позже жители Радонца стали величать князем. Целых двенадцать лет его жена безуспешно пыталась подарить мужу наследника; князь, отчаявшись, взял меньшицу, затем другую, стал отцом троих сыновей, но от любимой жены радости так и не дождался. И вот, на тринадцатом году ожидания Великая Мать сжалилась над княгиней и подарила ей дочь, которую счастливый отец так и назвал — Долгожданой. Правда, счастье его длилось недолго: спустя седмицу после родов княгиня слегла и больше уже не встала. Тяжело переживал утрату немолодой уже князь и дочь единственную без меры любил и берег. Так и росла Долгождана, зная лишь отцовскую ласку да братскую заботу. Порой случалось, что любопытной и озорной девчушке лишняя опека только досаждала, но зато батюшка не смел ни в чем ее поневолить и не пенял ей за то, что не хочет она замуж идти без любви.
А любовь к Долгождане не торопилась. Каждый год на княжеский двор засылали сватов, но красавица-княжна, едва завидев их, сбегала со двора и отправлялась в лес к давней подружке Любомире. Вот только прошлой весной старый князь умер, новым князем стал его старший сын, тоже Мстислав, который надумал побыстрее найти младшей сестрице мужа. Мол, и так забот полон рот, а тут еще жди, пока своевольнице полюбится кто-нибудь… Долгождана все поняла, когда заметила, что один из князевых ближников, здоровенный белобрысый парень, повадился каждый день ходить к ним на посиделки, да еще и с матерью, пронырливой остроглазой бабой, которая Долгождане сразу не понравилась.
И если бы не разбойничий набег, быть может, сидела бы сейчас Долгождана в девичьей, вышивала рубаху немилому жениху и долю свою оплакивала. С князем не больно-то поспоришь, даже если он тебе брат родной.

— Ормульв! — окликнул рыжебородого викинга один из северян. — Блир калдэре. Квиннэр бёр сэттес и лостеромме.
даже не взглянув на пленниц, ответил тот.
Вскоре темноволосый вновь подошел к сидящим на палубе девушкам. Молодой воин, приносивший им воду, был с ним.
— Сто упп. Встаньте.
Пленницы испуганно переглянулись, стали подниматься. Затекшие от долгого сидения и холода ноги слушались плохо, стоять по качающейся палубе было непривычно. Любомира, у которой все еще кружилась голова, неловко ступила, покачнулась и едва не упала — вместе с Зорянкой, вздумавшей ее подхватить. Хорошо, что молодой северянин шагнул вперед, удержал обеих.
Был он едва ли старше Любомиры, сероглазый, светловолосый. Такой возмужает — не одно сердце девичье растревожит. Пока старший помогал Долгождане и Весне спускаться в трюм, он стоял и разглядывал пленниц, и в глазах его не было ни насмешки, ни похоти. Одно только любопытство.
— Ва хейтер ду? — неожиданно спросил он, тронув за плечо Зорянку.
Девушка вздрогнула, опустила голову.
— Ва хейтер ду? — снова повторил молодой северянин и показал на себя: — Эк хейтер Халльдор. Ва хейтер ду?
— Он спрашивает твое имя, — подсказала догадливая ведунья. — Ответь, а то ведь не отстанет.
— Зоряна, — прошептала девушка и крепче стиснула руку Любомиры. Назвавшийся Халльдором воин попробовал повторить чужое, трудное для него имя. Вышло очень забавно.
Но пленницы даже не улыбнулись.

Пол в трюме был сырой и скользкий, но все же здесь было гораздо теплее, чем на палубе. И не так страшно, хоть и совсем темно.
Еще трое заплаканных молодых девчонок сидели в полумраке, тесно прижавшись друг к другу. Увидев Любомиру с подругами, они растерялись, не зная, радоваться им или плакать еще горше.
— Чем мне утешить вас, милые? — шептала ведунья, по очереди обнимая каждую из них. — Не подвластны мне ветры лихие и волны быстрые, да и судьбу изменить не в моей власти. Одно скажу: просите Великую Мать о милости, чтобы перекинула нить нашей доли на доброе веретено…
Макошь, Мать Великая, ты на земле повсюду, где есть жизнь, значит, и здесь ты сейчас с нами. Не покидай нас, не оставь заступничеством своим!
Девчонки прижались к ней, словно ища защиты, а она продолжала нашептывать, утешать и подбадривать. И чудилось Любомире, будто Богиня стоит рядом с нею, улыбается одобрительно, и от этой ее улыбки на душе светлее становится, а страх и отчаяние прочь отступают, все дальше и дальше.
Усталость постепенно брала свое, и пленницы вскоре уснули. Долгождана спала урывками, вздрагивая от каждого шороха, и внезапно в кромешной тьме услышала шепот. Сперва показалось, что он доносится из-за перегородки, за которой сидели пленники-мужчины, но вряд ли словенам вздумалось бы говорить на чужом языке.
— Эк сарам эй, Веленадоттир. — Голос, звучавший откуда-то сверху, походил на дуновение ветра, но Долгождана ни на миг не усомнилась в том, кому он принадлежит.
— Нэй, — так же тихо ответила Любомира, лежащая рядом. — Вердр ат ви сэм ма.
Ответ последовал не сразу.
— Ва скаль вер, — прошептала темнота, и все стихло. Молодая ведунья еле слышно вздохнула. По нескольким знакомым словам Долгождана поняла, что темноволосый северянин предлагал подруге бежать, и что Любомира отказалась.
— Почему? — едва слышно спросила она. — Из-за нас? Стоило ли, Любомирушка? У каждой из нас своя судьба.
Та ответила не сразу.
— Не могу я вас бросить. — Девушка помолчала. — Да и Снежка моя здесь, как ее оставить? Потому — будь что будет. Все же я не дитя малое, беспомощное.

Потянулись дни, похожие друг на друга, как капли соленой морской воды. Сколько их было — неведомо, на второй седмице сбились со счета. Каждый день пленницам приносили еду и воду, чаще всего эту заботу брал на себя молодой Халльдор. По примеру старших он вел себя отстраненно, речей больше не заводил, но на Зорянку изредка поглядывал. А однажды, проходя мимо, бросил ей на колени малую безделицу — деревянную свистульку-конька, и улыбнулся, увидев, как она подносит ее к губам. Любомира все дивилась: неужто и впрямь глянулась северянину девка? Вот только к добру это или к худу для Зорянки — одним богам ведомо.
Правду сказать, нежданный подарок оказался чуть ли не единственным памятным событием за все время пути. Совсем бы затосковали пленницы, да на их счастье Любомира знала великое множество басен — и забавных, и волшебных. Они отвлекали от грустных мыслей, скрашивали серые дни.
Но вот однажды на лодье почудилось оживление. Воины чаще переговаривались, смеялись, пели, радостно что-то выкрикивали. Это значило только одно: их дом рядом. Девушки в трюме притихли: им окончание долгого пути ничего хорошего не сулило.

Ветер был попутным, и корабль не шел, а летел под парусом туда, где темно-серым пятном виднелся остров Хьяр. Темноволосый Асбьерн и бородатый, кряжистый Вестар стояли на корме и разглядывали глухо рычащую на них белую волчицу.
— Я подарю ее нашему вождю, — сказал Асбьерн. — Он давно мечтал приручить такую.
— Хороший подарок, — согласился Вестар. — Говорят, когда-то давно волк спас прадеда Эйвинда конунга и его воинов от неминуемой гибели, и тот дал своему первенцу имя Ульв. С той поры волки стали хранителями их рода. Тебе опять повезло, Асбьерн Счастливый!
— Верно, — отозвался Асбьерн. — Впрочем, никто не жалуется, добычи много в этот раз. Твоя доля тоже велика: у девчонки красивое лицо и волосы словно из золота. За нее дадут хорошую цену.
Вестар кивнул, помолчал, а потом проговорил, глядя куда-то в сторону:
— Ормульв сказал, будто волчица сама пришла на корабль. Если это правда, то твой дар вождю не имеет цены. Завидная доля, не то что какая-то пленница. Хотел бы я поменяться с тобой удачей…
Асбьерн ничего не ответил, лишь едва приметно улыбнулся.

Ближе к вечеру ветер утих. Драккар подходил к острову на веслах, и воины, неотрывно смотревшие вперед, увидали, как на далеком скалистом берегу один за другим загорелись сигнальные костры. Вскоре уже можно было разглядеть и двор за высокой оградой, и собравшихся у самого края воды людей. Кто-то просто смотрел, кто-то приветственно махал руками.
Свое поселение на острове Хьяр северяне называли Стейнхейм — Каменный дом.
Сидевшие в трюме девушки не могли видеть, как уже возле самого берега воины на корабле затеяли бег по веслам — тут тебе и веселье, и возможность похвалиться своими умениями. Пленницы не понимали, почему время от времени наверху раздаются дружные взрывы хохота и одобрительные крики. Не видели они и то, как вышедшие встречать драккар женщины беспокойно ходили вдоль кромки воды, пытаясь высмотреть на палубе своих мужей. Но вот корабль дрогнул, уткнувшись в берег, под днищем заскребло, качка прекратилась. Кто-то из девушек судорожно всхлипнул.
Любомира первой поднялась на ноги. Голос ведуньи был тверд и спокоен:
— Не дайте им радости видеть ваши слезы.

Асбьерн первым сошел на берег. Там его уже ждал высокий светловолосый воин в крашеном плаще — молодой вождь Эйвинд конунг.
— Здравствуй, побратим! — крепко обнял его Асбьерн. — Наконец-то мы дома.
— И вернулись со славной добычей! — добавил подошедший Ормульв.
— Добрые вести, — слегка улыбнувшись, ответил им Эйвинд. — Мы вас заждались. Буря недавно прошла мимо и повернула на юго-восток. Я уж думал, волны прибьют к берегу одни обломки, но, видимо, боги снова благоволят нам.
— Так и есть. На обратном пути мы попали в шторм, и корабль отнесло туда, где прошлым летом на нас вероломно напали словене. Там мы взяли там много рабов, — проговорил Ормульв. — А еще Вестар приготовил тебе подарок. Гляди!
Воины вытаскивали на берег маленькую взъерошенную белую волчицу, которая упиралась всеми четырьмя лапами и свирепо скалила зубы.
— Волчица принадлежала одной из пленниц, — проговорил Асбьерн. — Она бежала за ней до самого корабля.
— Вот как? — удивился конунг.
В этот момент по сходням стали сводить словенских девчонок. Против обыкновения, они не сопротивлялись, не плакали. Последней шла высокая темноволосая девушка в мужских портах и рубахе, расшитой причудливыми узорами. Остальные старались держаться поближе к ней, хоть она и не была среди них старшей.

Конунг бросил мимолетный взгляд на пленниц, но ничего не сказал. Он высматривал кого-то на корабле.
— Где же Халльдор, ярл? — наконец спросил он у Асбьерна. — Опять с моим братом что-то случилось?
Асбьерн негромко рассмеялся:
— Было дело: во время шторма смыло его с палубы, но я прыгнул следом и люди Ормульва живо нас вытащили. К слову, и он с добычей. Видишь тощую беловолосую девчонку? Когда Халльдор принес ее на корабль, она визжала и кусалась, как дикий кот. Но он усмирил ее, даже ни разу не ударив.
— Велика доблесть — справиться с девчонкой! — поморщился конунг.
— Он и в бою сражался достойно, — ответил Асбьерн. — Любой скажет, что это так.

Наконец появился и Халльдор. Он сошел на берег одним из последних и сразу направился к старшему брату. Эйвинду показалось, что юноша немного взволнован или даже смущен.
— Рад видеть тебя, Халльдор. — Конунг крепко обнял его. — Асбьерн говорит, в походе удача благоволила тебе. Что скажешь?
Юноша ответил:
— Я обязан жизнью Асбьерну, потому не мне рассуждать об удаче. Но вернулись мы с хорошей добычей. Это так.
Ярл одобрительно улыбнулся, положил ладонь ему на плечо. Халльдор хотел еще что-то добавить, но тут краска бросилась ему в лицо и он замолчал.
— Я слышал, ты привез пленницу, — подсказал догадливый конунг.
— Пленников много, — кивнул юноша. — Трое крепких мужчин, несколько красивых девчонок. Мы славно повеселились, когда некоторые из них вздумали с нами драться. Я даже подумал, что такие отчаянные заслуживают лучшей доли, чем рабство.
— Лучше признай, что одна из них тебе нравится. Не зря же всю дорогу ты не сводил с нее глаз, — хмыкнул Ормульв.
— Было на что поглядеть, — спокойно ответил Халльдор, — ведь нечасто девчонки вместо того, чтобы жалобить нас слезами, хватаются за оружие. Лучше скажи, что за воин нанес тебе рану, Ормульв Гуннарссон?
Теперь залился краской рыжебородый хёвдинг.
— С каких это пор поленья и глиняные горшки называют оружием? — проворчал он. И сердито махнул рукой, услышав в ответ дружный хохот побратимов.
— Выходит, словенская девчонка так ловко приласкала тебя поленом? — сквозь смех поинтересовался Эйвинд. — Такая и впрямь заслуживает свободы, Гуннарссон!
— Правду сказать, — отсмеявшись, проговорил Халльдор, — я бы оставил себе самую младшую. Все равно датчане не дадут за нее много серебра. Но это не мне решать, а тебе, брат.
Эйвинд конунг внимательно поглядел на него, затем перевел взгляд на белокурую пленницу:
— Хочешь взять ее как жену или как рабыню?
Юноша, не раздумывая, ответил:
— Рабыня мне не нужна.
— Гляди, как бы такая жена в первую ночь не вонзила нож тебе в спину! — фыркнул Ормульв. Но Халльдор сделал вид, будто не услышал его слова.
— Что ж, — проговорил Эйвинд, глядя на младшего брата, — проси, чтобы кто-нибудь назвал своей сестрой или дочерью словенскую девушку и дал ей новое имя. Ему и заплатишь свадебный выкуп, когда соберешь его, как положено.
Когда довольный решением Халльдор ушел, конунг повернулся к побратиму:
— Хорошо бы стребовать выкуп побольше. Чтобы у обоих было время подумать.

Все, что было добыто в походе, выносили из трюма на берег — морскому коню нужен отдых, но перед этим следовало освободить его от груза. Раскладывали на холстинах легкие теплые меха: лисьи, куньи, беличьи; выносили свернутые ткани, кожаные тюки, лен и пеньку, скатывали по мосткам бочонки с солониной, зерном и медом, с особым бережением выкатили пару бочек с дорогим заморским вином. Попозже придет конунг со старшими, все пересчитают да определят, что пойдет на обмен или продажу, а что пригодится в хозяйстве или станет наградой тем, кто на этот раз проявил больше доблести и отваги.
Ближе к ночи с опустевшего корабля убрали мачту и вынесли на берег вырезанного из дерева дракона, грозно глядевшего с форштевня в чужих краях. До следующего плавания дубовая лодья простоит в корабельном сарае — недолго, ибо впереди было лето, время морских походов к дальним берегам.

В надвигающихся сумерках остров казался словенским девчонкам вершиной Железной горы, восставшей из кромешной тьмы Исподнего мира. Куда ни глянь — черные скалы да валуны, похожие на головы великанов, камни, покрытые пятнами лишайника да птичьими отметинами. Не радуют глаз зеленые поля, не видно густых лесов, а глаза поднимешь — сквозь вечерний туман белеет холодный склон: снег, поди, не тает на нем даже летом. И за крепким частоколом темнеют покатые крыши домов — все чужое, незнакомое, страшное.
Матушка-земля родимая, доведется ли вновь тебя увидеть?

Когда пленников увели, Эйвинд конунг велел своим хёвдингам собраться в дружинном доме, а сам задержался возле сундуков с оружием. Здесь его и нашел Асбьерн.
— Ты должен знать, — сказал он так, чтобы другие не слышали. — Одна из пленниц и есть та девушка, которая прошлым летом спасла мне жизнь и укрыла в своем жилище. Я рассказывал о ней, когда вернулся.
— Помню, — сдвинул брови конунг. — Хорошо же ты отблагодарил ее за спасение!
— Вышло так, что ее пленил Ормульв. Это он заметил девчонок, убегающих в лес. Я на-шел их укрывище уже разоренным и охваченным огнем. Успел вынести из горящего дома ведуньи только ее сундучок с травами и настойками, а на берегу возле корабля увидел ее волчицу, которую пытались поймать трое наших воинов. Она прыгала и скалила зубы, но не убегала, хотя лес был совсем рядом. Когда я накинул на нее веревку, она зарычала, но пошла за мной, словно собака.
— Наверное, волчица тебя помнила, — сказал Эйвинд. — А пленница?
— Она тоже. — Асбьерн помолчал. — Я предлагал ей бежать, но она отказалась. Сказала, что не бросит подруг.
— Вот как? — усмехнулся конунг. — Словенская девчонка оказалась честнее тебя, Эйдерссон, раз не стала сговариваться за спиной у своих.
— Знаю, потому и хотел попросить тебя. — Ярл посмотрел в глаза побратиму. — Помоги мне вернуть ей свободу. Неблагодарных не жалуют люди и сурово карают боги. Надолго ли тогда хватит моей удачи?
Эйвинд задумался.
— А что Ормульв? — спросил он. — Ты говорил с ним?
Ярл кивнул.
— Я дважды просил его отпустить ведунью, и первый раз — когда корабль еще не отошел от берега. И дважды он отказался. Думаю, Ормульв был зол на девчонку из-за царапины на щеке. А еще из-за того, что его люди видели, кто пустил кровь их хёвдингу.
Некоторое время Эйвинд молчал, глядя на спокойное, темно-серое море, не тронутое рябью, на далекий горизонт, из-за которого уже подкрадывалась к острову короткая бесцветная ночь. Потом вдруг повернулся к побратиму и лукаво прищурился:
— Ты сказал, что волчица пошла за тобой. Почему же не ты, а Вестар преподнес мне столь щедрый подарок?

В дружинном доме Эйвинда и Асбьерна уже ждали хёвдинги Сигурд и Ормульв, молодой Халльдор и еще нескольких воинов, с которыми конунг привык держать совет. Им предстояло решить, как поступить с добычей, особенно с пленниками. Вождь соседей-датчан Вилфред охотно брал ткани, меха, оружие и щедро платил за привезенных издалека рабов. Но для морских походов и сражений нужны были воины, а число живущих в Стейнхейме уже который год оставалось прежним. Почти прежним.
— Мы можем продать всех пленников датчанам, — сказал Эйвинд, — но корабли сами по себе не поплывут и хирдманны  не смогут грести двумя веслами сразу. Мы и раньше находили тех, кто приносил клятву верности в обмен на свободу. И еще я подумал о женщинах… Этой зимой у нас на острове выжило всего двое новорожденных, обе девчонки. А в прошлом году дети вообще не рождались. Некому вынашивать и рожать крепких, здоровых сыновей. За молодых рабынь хорошо платят, но, может, лучше оставить нескольких для наших мужчин? Что скажете?
— Взять жену можно, но куда ее привести? — возразил седобородый Сигурд. — В доме для семейных нет свободных покоев.
— Сделаем пристройку, как раньше, — отозвался Халльдор. — Глины и камней на острове хватает.
— Другие земли искать надо, — проворчал Сигурд. — Давно говорю вам об этом.
— Надо, — согласился Эйвинд. — Но я поклялся отцу вернуть землю, принадлежавшую нашим предкам, на которой теперь хозяйничают люди Олава Стервятника. И где твоих родных, Сигурд, возможно, называют рабами.
— Что проку в женщинах, если дети умирают от голода? — сердито отмахнулся старый хёвдинг.
— Не только от голода, — покачал головой конунг. — Все наши травницы и ведуны остались на острове Мьолль. Кроме Хравна, но он уже стар и немощен, к тому же привык исцелять раны воинов, а не детские хвори и женские недуги.
— Среди пленниц есть ведунья. — Асбьерн посмотрел на Ормульва. Хёвдинг промолчал, только Сигурд спросил:
— С чего ты взял?
— Все видели: дом ее стоял отдельно от прочих, и во дворе было святилище словенских богов. И на рубахе пленницы вышиты ведовские обережные знаки. И именно за ней прибежала из леса белая волчица.
— Подумаешь! — усмехнулся кто-то из воинов. — Прикормила дикого зверя.
— Пусть так, — прищурил синие глаза Асбьерн и, подойдя к дверям, позвал одного из воинов, Хаука. — Только сами поглядите, что хранилось в ее доме.
Хаук принес большой деревянный ларец с резной крышкой и хитрым замочком. По бокам ларца вилась причудливая обережная роспись, местами затертая, местами выцветшая от старости. Внутри тесными рядами были уложены свернутые холстины разной ширины, льняные, расшитые каждый своим узором мешочки, от которых шел травяной запах, небольшие глиняные сосуды. Несколько мешочков лежали отдельно — на них было вышито, как сперва показалось воинам, черное солнце.
— Ивар, ты сам из словен. — Асбьерн повернулся к одному из своих старших хирдманнов. — Что скажешь?
— Это не солнце, — проговорил Ивар, внимательно поглядев на вышивку. — Это Черная Луна, знак Мораны. Видно, здесь ядовитые травы, которые умеют использовать во благо только ведуны. И ножи эти не для хозяйства. — Он показал на маленькие рукояти, выглядывающие из плетеных ножен. — Видите, серп выбит на одной стороне? Тоже знак Мораны, богини смерти и колдовства. А с другой стороны — знак Макоши, Великой Матери, дарующей жизнь. Так и должно быть: ведуны между Жизнью и Смертью стоят, с тем и другим дело имеют.
— Видно, что ларец колдовской, — хмуро проговорил Ормульв. — Только не пойму, с чего вы взяли, что он принадлежит той темноволосой девчонке?
Асбьерн задумчиво посмотрел на побратима.
— Ларец был незаперт, когда я его нашел. Но если есть замок, значит, есть и ключ. А у кого он может быть, как не у хозяйки?
— Пойдем да проверим, — сказал Эйвинд.
Ормульв промолчал, только помрачнел еще больше.

В сарае было темно и прохладно. Пахло сушеной рыбой и старой соломой, за перегородкой шумно вздыхали и шелестели подстилкой не то овцы, не то козы.
— Точно ли нас хотят продать кому-то еще? — шепотом спросила Долгождана.
— Я слышала, они говорили о датчанах, — ответила Любомира. — И о том, что за нас дадут много серебра.
— Значит, мы недолго пробудем на этом острове. И кто знает, увидимся ли еще.
Тут снаружи послышались громкие голоса и шаги. Лязгнул засов, скрипнула открывающаяся дверь и знакомый голос произнес:
— Ком хэр. Выходите!

Пленницы испуганно озирались и норовили спрятаться одна за другую при виде незнакомых мужчин. Эйвинд оглядел их и спросил по-словенски, стараясь правильно выговаривать слова на чужом языке:
— Которая из вас ведунья?
— Я, — отозвалась Любомира, бесстрашно взглянув на конунга. Он увидел, что глаза у нее похожи на северное море — такие же темно-серые, и такие же яростные.
— Люди на острове зовут меня Эйвиндом конунгом, — спокойно сказал он. — Как мне называть тебя?
— В доме, который сожгли твои воины, меня звали Любомирой, — ответила она.
— Хаук! — позвал вождь. И, показав на ларец, который принес расторопный воин, спросил у пленницы: — Это твое?
Девушка бросила мгновенный взгляд на Асбьерна и молча кивнула.
— Если так, — сказал конунг, — покажи нам ключ от этого замка и расскажи, что за травы хранятся в ларце.
— А ты, вождь, в травах разбираешься или на слово поверишь? — спросила она, не поднимая глаз. Кто-то из девушек за спиной Любомиры тихо ахнул. Асбьерн усмехнулся. Он-то успел узнать нрав словенской ведуньи, пока она залечивала его раны.
— Я верю, что настоящие ведуны никому не причиняют вреда без надобности, — словно не услышав дерзких слов, проговорил Эйвинд. — А в моей смерти тебе надобности нет.
Любомира молча сняла с шеи крепкий шнурок с маленьким медным ключом, подошла к Хауку, державшему ларец, привычным движением продела дужку в петли, замкнула замок и повернула ключ. Потом отступила назад и вздохнула:
— Обо всех зельях тебе рассказать, или хватит того, что там хранятся ядовитые травы, несущие смерть неосторожному, но в умелых руках помогающие победить хворь?
Вождь переглянулся с побратимом и хёвдингами, а потом спросил:
— Что ты умеешь, словенка? Я говорю не о том, ловка ли ты у печи и тонка ли твоя пряжа. Насколько ты хороша как целительница?
— Спроси у своего воеводы. — Любомира посмотрела на Асбьерна. — Лучше всяких слов о моем даре расскажут тебе его шрамы. Хотя порой я жалею, что не могу залечивать раны без следа.
— И правда, жаль, — негромко рассмеялся Эйвинд. Лоб, левую бровь и висок вождя пересекал глубокий памятный шрам — нашелся целитель, справился со страшной раной, постарался, чтобы след от нее остался ровный и не испортил красивое лицо. Вряд ли сама Любомира сумела бы сделать лучше.
— Она многое может, — торопливо проговорила Весна, испугавшись, что вождь северян не поверит подруге. — Бывало, лечила и воинов, и стариков, и детей. Даже хворую скотину ставила на ноги. Все наши весчане шли к ней за помощью.
Любомира молчала.
— Почему на тебе мужская одежда? — полюбопытствовал конунг. Девушка смущенно оглядела себя, неловко повела плечами:
— Когда прибежали девчонки, я в лес собиралась, за травами… так ходить сподручнее.
— На твоем месте, Ормульв, я бы отпустил пленницу, — после недолгих размышлений проговорил Эйвинд на языке северян. — Если она получит свободу и по своей воле станет помогать нашим людям, то и пользы принесет больше, и тебе уважения добавит. Что скажешь?
— Она и так будет делать все, что велено, — хмуро отозвался рыжебородый хёвдинг.
— С такой совладать непросто, — заметил Асбьерн. — Недаром у словен говорят, что и один человек может привести коня к водопою, но даже целая дружина не заставит его пить. Как бы потом не пришлось зашивать тебе другую щеку, Гуннарссон.
— И не таких уламывали, — сердито ответил Ормульв, чувствуя, как кровь опять приливает к лицу. — Вот увидишь.
— А давай уговор! — неожиданно усмехнулся ярл. — Сможешь ее поцеловать — она твоя. Нет — ее судьбу будет решать Эйвинд конунг. И пусть свидетелями будут боги.
Ормульв удивленно глянул на него, а потом рассмеялся.
— В другой раз придумай что-то получше, Асбьерн Хитроумный, — небрежно бросил он и направился к Любомире.
— Эй, Ормульв, возьми щит да крепко свяжи девчонку, — присоветовал насмешливый ярл. — А то неровен час покалечит.
Мужчины захохотали, и рыжебородый хёвдинг сердито рявкнул на зубоскалов. Едва он подошел, Любомира, не спускавшая с него глаз, метнулась в сторону. Ормульв попытался было схватить ее, но не сумел: словенка проворной рыбешкой ускользнула из рук — и раз, и другой, и третий... Всегда ловкий и изворотливый в бою северянин даже растерялся, в очередной раз ухватив цепкими пальцами воздух. А когда услышал, как тихонько посмеиваются над ним друзья, рассвирипел и, изловчившись, поймал девушку за кончик косы. Но Любомира не стала дожидаться, пока хёвдинг намотает косу на кулак. Быстро присев, она ударила его ребром ладони по ноге ниже колена, а затем вскочила и, прихватив косу рукой, что было сил рванулась прочь. Ормульв потянулся за ней… и неожиданно охромел. Нога отказалась повиноваться хозяину и подкосилась, заставив северянина тяжело упасть на одно колено. Боль плеснула кипятком, отозвалась судорогой в мышцах. Отчаянно выругавшись, он попытался подняться и почему-то не смог.
А Любомира живо выдернула кончик косы из его пальцев и, отбежав в сторону, спряталась за спиной конунга. Тот поглядел на Ормульва, на побратима и махнул рукой:
— Боги были свидетелями вашего уговора. Я забираю ее у тебя, Ормульв Гуннарссон. И в другой раз, когда попадется девчонка с норовом, послушай мудрого совета Асбьерна: свяжи ее и возьми щит.
Взрыв хохота разнесся по двору. Отсмеявшись, Асбьерн протянул Ормульву руку:
— Не держи зла. Я не ради своей выгоды просил за нее.
— Откуда ты знал? — выдохнул Ормульв, с трудом поднимаясь. — Не иначе сам пробовал лезть к ней с поцелуями.
— Зачем ему? — усмехнулся седобородый Сигурд. — И так от женщин отбоя нет.

Над крышами домов плыли в вечернем воздухе клубы сизого дыма: поодаль на берегу топили баню, поэтому северяне разом оживились, когда с той стороны стали выкрикивать их имена. Эйвинд конунг велел Хауку унести ларец, а про пленниц сказал:
— Накормите их, и пусть отдохнут до утра.
Мужчины уже повернулись, чтобы уйти, но тут Любомира окликнула темноволосого:
— Асбьерн! Скажи, где моя Снежка?
В этот раз она говорила на языке северян, и многие удивились, поскольку не знали, что этот язык ей знаком.
— Кто? — переспросил Эйвинд, обернувшись.
— Моя волчица, — пояснила девушка. Серые глаза с мольбой взглянули на конунга: — Прошу, не убивайте ее!
Какое-то время Эйвинд молча смотрел на ведунью. Потом ответил:
— Волчицу подарили мне, и я ее не обижу, потому что с давних пор волки хранили мой род.
И ушел с остальными.

На сытый живот прежние страхи уже не кажутся такими страшными, а печаль и тоска — безысходными. Перекусив свежими ржаными лепешками и рыбой, подруженьки, к огорчению Любомиры, не угомонились, а затеяли перешептываться в темноте, болтать-перебалтывать произошедшее. Любомира только вздыхала, слушая их: лучше б заснули, дали подумать хорошенько обо всем, что было сказано да подмечено. Но, видно, после всех событий спать девушкам расхотелось.
— Ишь, как оно повернулось, — проговорила Загляда. — Повезло Любомире.
— Где ж повезло-то? — отозвалась Краса. — Видали, земля тут какая? Может, и к лучшему, если нас увезут отсюда — неохота зимой с голоду помирать.
— Зато вождь здешний в обиду не даст. — Весна вздохнула, обняла меньшую сестренку. — Знать бы еще, какую долю приготовили нам боги в чужом краю.
Девчонки замолчали. Но тут Долгождана приподнялась, тронула подругу за плечо:
— Как его зовут, воеводу тобой спасенного?
— Асбьерн, — ответила Любомира.
— Ты и прежде его имя знала?
— Нет. Он тогда Гестом назвался, — нехотя проговорила ведунья, которую опять отвлекли от размышлений. — Гест на языке северян значит «гость». Не всякий на его месте стал бы открывать свое настоящее имя. Да и я, не зная, чего ожидать от чужака, назвалась ему дочерью Велены — Веленадоттир.
— А он красивый, правда? — повернулась к ней с другой стороны Ярина. — Высокий, статный, волосы темные, а глаза — что небо вечернее... И воин, видно, хороший. Любомира, а у него жена есть?
— Не знаю. Поспали бы вы…
— А с чего вдруг рыжебородый так взъярился? Проучить тебя хотел?
Любомира снова вздохнула:
— Асбьерн поспорил с ним, что если Ормульв не сможет меня поцеловать, то должен будет уступить меня конунгу.
— А он знал, что ты его понимаешь, да?
— Да. Хватит болтать, ведь поднимут ни свет ни заря поутру. — В голосе ведуньи послышалась легкая досада.
— Ловко же ты этого рыжего обвела! — Девчонки захихикали. — Хвать, хвать — и мимо! Аж взопрел весь!
— Как бы он тебе это потом не припомнил, — шепнула подруге Долгождана. Любомира рассеяно кивнула. Девичья болтовня мешала ей: ни подумать, ни уснуть.
— Я думала, северяне все как один лютые звери, — снова подала голос Ярина. — А они и не похожи на зверей. И красивые есть… как тот парень, что Зорянке конька подарил.
— А вождь? Глаз не оторвать! Хоть и молодой, но все его слушают.
— Я бы такого с радостью обняла. — Загляда подтолкнула в бок соседку. — Родится сын — такой же пригожий будет.
— Да уйметесь вы или нет! — прикрикнула на них Любомира. Подруги еще немного пошептались и, наконец, притихли.
А вскоре тишину ночи прорезал тоскливый волчий вой.

Ярко и весело горел огонь в выложенном камнями очаге. Вернувшиеся из похода воины, утолив голод и выпив ячменного пива, радовали своего вождя рассказами о том, как повстречали в море одинокого купца, поскупившегося на хорошую охрану, и как угодили в шторм, который по воле случая отбросил их как раз к словенским берегам. Эйвинд конунг, как обычно, сидел на почетном месте, справа от него — Асбьерн и Халльдор, слева — Сигурд и Ормульв. Недалеко от Асбьерна, чуть в стороне от накрытых столов, дремал на скамье седобородый старик в меховом плаще и длинной рубахе, расшитой рунами. Это был Хравн, служитель Одина, единственный в Стейнхейме ведун.
У его ног лежал огромный лохматый пес, и время от времени старик протягивал руку, чтобы погладить его густую светло-серую шерсть. Пес принадлежал конунгу, и Эйвинд называл его Вард — друг верный.
Разговор снова вернулся к добыче.
— Когда нам ждать гостей из Готланда? — спросил ярл у побратима.
— Уговор с Вилфредом был, что он придет незадолго до праздника летнего солнцестояния. Пригонит обещанный кнорр, привезет на нем ткань для парусов, смолу, гвозди и доски.
— Должны еще зерно привезти, — добавил Ивар Словенин.
— И нам теперь есть чем расплатиться. — Эйвинд конунг поднялся с места. — Этот рог я поднимаю за удачу и храбрость ярла Асбьерна, Ормульва хёвдинга и за верность и отвагу всех хирдманнов!
Слова Эйвинда были встречены одобрительным гулом. После того, как рог прошел по кругу и все выпили пива, подал голос Ормульв:
— С датчанами надо быть осторожнее. Вилфред хёвдинг слова не нарушал, но его люди обидчивы и постоянно ищут ссоры.
— Повода не давать, себя не бесчестить, — ответил Эйвинд. — На то вожди есть, чтобы споры решать.
— Оружие по обычаю спрячем под замок и проследим, чтобы люди Вилфреда сделали так же, — добавил Асбьерн. Хмель совсем не брал темноволосого ярла, словно он и не пил наравне со всеми. Только глаза его время от времени начинали блестеть.
— А что же Хьярти молчит? — повернулся он к своему хёвдингу. — Или его поход не принес никаких новостей?
— Принес, — ответил Эйвинд. — Его снекка  вернулась тремя днями раньше, как раз перед бурей.
— Мы нашли хорошие земли на западе, в одном из фиордов, — проговорил Хьярти. — Расспросили рыбаков, которые ловили в море треску. Раньше там стояло много домов, но налетела какая-то хворь и земли почти опустели. Люди боятся туда плыть. Умелец Вагн начертил весь путь до фиорда и отметил, где нужно остановиться и повернуть, чтобы не сесть на мель. Залив узкий, защищен скалами, как наверху, так и под водой, но если хорошо знать дорогу, даже тяжело груженый кнорр пройдет. Близко к берегу мы подходить не стали — нас было слишком мало.
— Правильно сделали, — кивнул Асбьерн.
В это время пес Эйвинда насторожил уши, поднял голову и глухо зарычал. Воины прислушались: где-то во дворе протяжно выла волчица.
— Добрый знак, — проговорил Сигурд. — И новость хорошая.

Утром словенских девчонок привели к дружинному дому. Не всех — только Любомиру, Долгождану и перепуганную Зорянку. Конунг вышел к ним вместе с Халльдором, чуть позже появился Асбьерн и еще один воин, немолодой, с густыми русыми волосами, заплетенными в короткую косу. Удивительный народ северяне, подумала Долгождана. Девушки ходят простоволосые, а мужчины — одни бреют бороду и усы, другие косы плетут… Дома бы таких на смех подняли.
Конунг окинул девчонок взглядом, что-то негромко сказал, и Халльдор подошел к Зорянке, смущаясь, стал что-то говорить на чужом языке. Ничего не понимающая Зорянка с мольбой посмотрела на Любомиру, но та не успела ей ничего объяснить — Асбьерн перевел слова молодого воина. Халльдор давал свободу юной пленнице и просил воина по имени Ивар назвать ее своей дочерью, чтобы было с кем поговорить о свадебном выкупе — мунде.
Зорянка от услышанного словно онемела, испуганно округлила глаза. А когда Халльдор взял ее за руку, вдруг начала всхлипывать и растирать по щекам слезы.
— Не плачь, — на словенском сказал девчонке Ивар и погладил ее по голове. — Никто тебя здесь не обидит.

— Теперь слово о тебе, ведунья.
Услышав голос конунга, Любомира шагнула к нему, взглянула недоверчиво, не зная, чего ожидать. А Эйвинд отдал ей ведовской ларец вместе с ключом и сказал так:
— Я даю тебе свободу в надежде, что ты отплатишь добром за добро и милостью за милость. Люди на нашем острове часто болеют. Им нужна твоя помощь.
— А подруги мои как же? — невольно вырвалось у нее.
— У всех своя судьба, — ответил Эйвинд. — Ее можно принять или попытаться изменить.
Губы девушки дрогнули:
— Мужчине проще изменить свою судьбу, вождь. Но ты знаешь, о чем говоришь. — Любомира повернулась к Долгождане, чувствуя, как радостное волнение сменяется тревогой. Она и правда не знала, что сказать, как подбодрить — все нужные слова, словно малые птахи, вспорхнули и улетели невесть куда.
— Эйвинд, ты вчера спрашивал, почему волчица оказалась не у меня, а у Вестара, — проговорил Асбьерн. Он прошел мимо всхлипывающей Зорянки, мимо Любомиры, растерянно прижимающей к груди тяжелый ларец, и положил ладонь на плечо Долгожданы:
— Теперь скажи, не прогадал ли я, обменявшись добычей?

Ивар Словенин хотел показать названной дочери ее новый дом, и Асбьерн велел ему взять с собой Долгождану. Когда подруг увели, а ярл и Халльдор ушли в дом, Любомира осмелилась спросить у Эйвинда:
— А мне куда прикажешь идти, вождь?
— Позовите Смэйни! — велел конунг кому-то из воинов. И пояснил: — Эта рабыня много лет прожила среди словен, прежде чем попала на север. Будешь при ней.
Оставшись одна, Любомира поставила ларец на землю и крепко задумалась, глядя куда-то перед собой. Накануне ночью во сне она видела свою мать, Велену, и себя лет семи от роду. Сидели они рядышком на пороге их дома, лесные птицы клевали зерна у них с ладоней, а Велена говорила:
— Небывалый дар у тебя, доченька: сама Великая Мать говорит с тобой, и через тебя — со своими детьми. Береги его, ибо мало кому он дается. А сохранить его и того труднее.
— Как же сберечь его, матушка?
— Слушай свое сердце. Люби все, что Матерью создано, и тогда не то что птицы — дикие звери из твоих рук есть будут. Но никогда не используй свой дар во вред другим, для своей корысти. Богиня может призвать тебя туда, где твой Дар нужнее всего, но куда бы судьба ни занесла тебя, Великая Мать всегда будет рядом — убережет, поможет, утешит, а то и вразумит. И везде, где Она есть, там и твой дом.
— Я никуда отсюда не уйду, — смеялась Любомирушка. — Мне и тут хорошо.
Ничего тогда не сказала Велена, лишь погладила дочь по волосам цвета густого гречишного меда и задумчиво улыбнулась. И во сне Любомира поняла: мать знала о том, какая судьба ее ждет.
А если знала, что ж перед смертью о беде не упредила?

Кто-то тронул ее за плечо; оглянувшись, девушка увидела маленькую, сухонькую старушку в темно-сером платке. Лицо ее избороздили морщины, но голубые глаза оставались молодыми и ясными, как у девчонки.
— Ты, что ли, ведовица будешь? — полюбопытствовала старушка. — А зачем на тебе порты мужские? Стыд-то какой… но ничего, я тебе платье сейчас подберу. Звать-то тебя как?
— Любомирой дома звали, — ответила девушка, кланяясь ей по словенскому обычаю. И неожиданно улыбнулась: — А тебя Смэйни звать, матушка?
— Смеяна Глуздовна, — ответно поклонилась старушка. — А Смэйни меня вождь назвал, когда маленький был. Имя мое не мог выговорить, возьми да скажи: нянька Смэйни… Так и пошло с тех пор. Ну, пойдем, что ли?
— Пойдем, Смеяна Глуздовна. — Девушка подхватила ларец с травами. — А куда?
— За длинным домом есть пристройка отдельная, недалеко от покоев конунга. Там наш ведун живет, а я при нем в услужении, — торопливо объясняла Смэйни. — За стариком присмотреть, да помочь, ежели что.
— Матушка, — удивилась Любомира, — если здесь есть ведун, зачем им я понадобилась?
— Видела бы ты Хравна — не стала бы спрашивать, — махнула рукой старушка. — Он родился раньше, чем дед нашего конунга, а когда служил отцу Эйвинда, Торлейву Щедрому, его длинная борода уже была наполовину седой. Он и жив до сих пор лишь потому, что не дождался того, кому силу свою передаст.
 Они обошли дружинный дом, напомнивший Любомире огромный перевернутый корабль, покрытый сверху темно-серой соломой. Сбоку к нему, словно небольшая лодья, притулилась избушка, слепленная из глины и камня.
— В длинном доме конунг живет со своею дружиной. Туда женщины могут приходить только на хустинг, по-нашему — вече, или во время праздничного пира, — рассказывала Смэйни. — Или ежели вождь сам позовет. Второй дом, что поменьше, поделен пополам: на одной половине — покои женатых воинов, другая половина — женская. В самом маленьком доме живут рабы и рабыни, их на острове мало совсем. Где держат овец и коз, ты уже знаешь. А недалеко от берега в сарае стоят корабли. Туда даже не суйся — здесь говорят: дурная примета!
— А в баньку-то женщинам можно? — с надеждой спросила Любомира.
— А как же! — рассмеялась старушка. — Пойдем, провожу.

Жена Ивара ждала мужа на пороге дома — невысокая, красивая женщина с внимательными и строгими глазами. Из-под аккуратно повязанного платка виднелись пряди темных волос, лишь слегка тронутых сединой.
— Унн, встречай еще одну дочь. — Ивар отпустил руку Зорянки и подтолкнул девушку к названной матери. — Завтра придет Халльдор говорить о выкупе. А это, — он показал на Долгождану, — та, о которой говорил Асбьерн.
Женщина оглядела девушек и сдержанно улыбнулась. Ивар сказал:
— Это моя жена, Уинфрид, но мы называем ее Унн. Слушайтесь ее, потому что она здесь старшая.
У очага на низенькой скамеечке сидела молодая женщина со ступкой в руках, лицом очень похожая на Унн. Услышав шаги, она подняла голову и с любопытством взглянула на девушек.
— Это Герд, моя старшая дочь. — Унн говорила по-словенски не так чисто, как Ивар, но речь ее звучала мягче, чем у прочих северян. Похожим образом произносил слова и темноволосый Асбьерн.
Герд приветливо улыбнулась и продолжила свое занятие. Тут со двора в дом вошла рослая смуглолицая девушка, сразу напомнившая Долгождане дев-воительниц из чужеземных басен. Такую легко было представить летящей по ратному полю верхом на коне и сметающей на своем пути вражеских воинов… Ее прямые темные волосы были стянуты на затылке ремешком, а пронзительные черные глаза смотрели властно и сурово.
— Ольва, — обрадовалась Унн, увидев девушку, и взгляд воительницы потеплел, смягчился. — Смотри, кто тут у нас. О них надо позаботиться. Пусть вымоются как следует и выстирают свою одежду. И если Арнфрид еще не закончила полоскать белье, поторопи ее.
— Хорошо, — кивнула та и обратилась к словенкам: — Вы понимаете по-здешнему?
— Я немного, — ответила Долгождана. — А Зорянка — нет.
— Ничего. Быстро научится. Идите со мной, я поищу, во что вас переодеть.
Собрав чистую одежду в узел, девушки следом за Ольвой обошли дом, выбрались за ворота и направились к берегу моря, туда, где стояла баня. По дороге им встретились молодая женщина и трое девушек, несущие выстиранное белье. Увидев Ольву и недавних пленниц, они остановились.
— Унн говорила о тебе, Арнфрид, — сказала Ольва женщине. — Велела поторопить.
— А это кто? — Арнфрид поправила сбившийся платок и поудобнее перехватила тяжелую корзину. Две юные девушки, почти девочки, подошли ближе, удивленно разглядывая заплетенные косы и расшитые платья словенок. Третья, медноволосая красавица, медленно проплыла мимо, покачивая бедрами. Смерила Долгождану оценивающим взглядом и, усмехнувшись, пошла себе дальше по тропинке наверх.
Имя «Зорэна» девочки — Ингрид и Хельга — запомнили без труда, а имя второй пленницы даже выговорить не смогли, поэтому без особых затей прозвали ее Гольтхэр — Золотоволосая.

В доме ведуна Смэйни приготовила Любомире постель на широкой лавке возле двери. Ее собственное спальное место было ближе к очагу, возле перегородки, за которой стояла деревянная кровать, накрытая меховыми одеялами. Сейчас она пустовала — старый Хравн еще затемно уходил к морю встречать рассвет, а потом до полудня неторопливо бродил по берегу или стоял, опираясь на посох и грея спину под теплыми солнечными лучами. Пока Смэйни суетилась по хозяйству, разомлевшая после бани Любомира переплела косу, а потом открыла ларец и принялась раскладывать в нужном порядке мешочки с травами.
— Что там у тебя? Поди, бусы да колечки? — полюбопытствовала старушка. — Ох ты… Зелья! Приворотные?
— Нет, Смеяна Глуздовна, — улыбнулась девушка. — Приворотные можно составить, большого ума на то не надо, да только ни любви, ни счастья они не принесут, коли против воли привораживать. А моими зельями разные хвори лечат. Эти от застуды и кашля. Эти травки кровь затворяют. А вот эти — женские боли снимают. И прочее, разное.
— А волшебная симтарин-трава у тебя есть? — услыхала она суховатый смешок и, подняв глаза, увидала стоящего на пороге Хравна. Смэйни подхватилась, освободила место на лавке рядом с Любомирой. Та хотела было подняться да поклониться как заведено, но старик положил ей руку на плечо, удержал. Некоторое время ведун пристально вглядывался девушке в лицо. Потом еле слышно вздохнул.
— Мне сказали, что ты некрасива, да вижу, неправда это, — проговорил он. — Оно понятно: у северян темноволосые красивыми не бывают. Но твоя красота — словно свет солнечный, сердце согревает. Добрую судьбу выткали тебе Норны.
— Спасибо на добром слове… батюшка Хравн, — смущенно ответила Любомира, не зная, как следует обращаться к служителю Одина. Тот снова тихонько рассмеялся:
— Я тебе не в отцы, скорее уж в деды гожусь. Зови лучше дедушкой. А вот как тебя называть теперь, — старик задумчиво нахмурил брови, а потом снял с пояса потертый кожаный мешочек, — пусть подскажут всезнающие боги.
Он с трудом — пальцы слушались плохо — развязал шнурок и протянул раскрытый мешочек Любомире:
— Отец богов и людей Один научил нас гадать на священных рунах. Выбери одну себе, только не спеши. Возьми ту, которая сама тебя выберет, тебе одной отзовется.
Любомира послушно опустила руку в мешочек, перемешала гладкие прохладные камешки и вдруг замерла: удивительно теплым, почти горячим показался ей один из них. Его она и вытащила, положила на ладонь, любуясь строгим, четким узором.
— Руна Йо, или Эйваз, — проговорил Хравн. — Великое древо Иггдрасиль, связывающее все миры, божественные и человеческие. Сила природы, покоряющая смерть. Надежда и избавление от страха. Избранный этой руной передает Богам наши молитвы и помогает услышать ответы на них. Он хранит и оберегает Жизнь, и тех, кто нуждается в помощи… на острове этом таких немало. Потому твое прежнее имя останется в сердце, полном любви ко всему живому, а здесь отныне тебя будут звать Йорунн — владеющая руной Йо.
— Йорунн, — шепотом повторила девушка, словно примеряя новое имя. Хравн хотел сказать что-то еще, но слова обернулись сухим, навязчивым кашлем. Старая Смэйни с тревогой глянула на ведуна, но тот отмахнулся и проворчал:
— Поживу еще…

В женском доме без дела не сидели: свободная ли, рабыня ли — работы хватало всем. Еще не привыкшую к своему новому положению Зорянку усадили за прялку, Долгождане принесли узел с чистыми рубахами: что порвалось — зашить, что прохудилось — залатать. Некоторое время Унн наблюдала за ней, потом подошла и негромко сказала:
— Вижу, руки твои хоть и белы, но ловки и умелы. Кем ты была у себя на родине, Гольтхэр?
Княжна не ответила. Новое прозвище не нравилось ей, казалось обидным. Старшие братья называли по масти коней и собак — Пегая, Воронок, Подпалый… Унн вздохнула, расправила зашитую ею рубаху, показала девчонкам, Ингрид и Хельге — смотрите, мол, как надо — а потом ласково потрепала девушку по щеке:
— Завидна судьба у той, что не только красива лицом, но еще и в работе проворна.
Долгождана едва не расплакалась. Как же, завидна… на чужом берегу чинить чужие порты!
Ближе к вечеру дочери Унн стали собирать на стол, а сама хозяйка принесла теплые одеяла и стала готовить два новых спальных места на лавках, стоящих вдоль стен. Тогда-то впервые и подала голос медноволосая Лив:
— Разве словенская рабыня не должна спать там же, где остальные рабы?
— Ты-то спишь здесь, — ответила ей Ольва. — Чем она хуже?
— Для меня у ярла особое слово, — усмехнулась Лив. — Он велел мне жить в этом доме, а вам — принимать меня как равную. А эта рабыня…
— Замолчи, — сердито оборвала ее Унн. — Одним богам известно, что на уме у Асбьерна, но знай, что ему не нравится, когда Гольтхэр называют рабыней.
Она расправила на постелях пушистые одеяла, еще раз глянула на недовольное лицо Лив и вышла из дома. Через некоторое время Унн вернулась и с порога окликнула Долгождану:
— Гольтхэр! Ступай во двор, тебя ждут.
Первая мысль была о Любомире. Девушка отложила шитье, воткнула иглу в моток ниток и бросилась к двери. Распахнула ее — и обмерла.
А темноволосый ярл, увидев ее, сказал:
— Идем со мной.

Шли молча, и Долгождана едва поспевала за широко шагающим Асбьерном. Любопытство, но еще больше страх снедали ее. Наконец, девушка не выдержала, ухватила ярла за рукав и негромко спросила:
— Куда ведешь, воевода?
— К Хравну, служителю Одина, — ответил он. — Заодно и подругу проведаешь.
У Долгожданы отлегло от сердца, и она решилась спросить еще:
— Не прогневайся, дозволь узнать… для чего ты меня оставил?
Асбьерн остановился, повернулся к девушке и несколько мгновений молча смотрел на нее. Потом сказал:
— Твоя подруга остается на острове, и мне не хотелось вас разлучать. Да и вряд ли кто отпустил бы такую красоту... — Он протянул было руку, чтобы коснуться ее волос, но Дол-гождана отступила на шаг, и ярл, еле слышно вздохнув, направился дальше в сторону длинного дома.

Дверь маленького домика скрипнула. Любомира, прилаживавшая посудину над очагом, подняла голову, ахнула, увидев подругу, и кинулась ее обнимать.
— Асбьерн Счастливый, — проворчал из своего угла потревоженный ведун, — с чем нынче пришел ко мне? Хочешь знать, что принесла тебе твоя удача?
Любомира, заметив красавца-ярла, отпустила Долгождану и, поклонившись гостю, вернулась к очагу. Асбьерн проводил ее взглядом и обратился к Хравну:
— Что скажешь, отец?
Служитель Одина ответил:
— Скажу, что не прогадал ты, Асбьерн Хитроумный, обменяв волчицу на дочь словенского конунга. Если пожелаешь, можешь стребовать за нее богатый выкуп.
Какое-то время Асбьерн молчал, обдумывая услышанное. Долгождана смотрела то на него, то на Любомиру, то на всезнающего ведуна, и ей казалось, что над головой уже раскрываются паруса, несущие корабль обратно к родимому берегу. Странно только, что от этого на душе стало и радостно, и немного грустно.
— Нет, — наконец проговорил Асбьерн, покачав головой. — Не нужен мне выкуп. — И добавил негромко: — Сам бы его заплатил.
Толком не разобравшая северную речь Долгождана поняла только одно: домой она не вернется. А Любомира с немалым изумлением взглянула на ярла. Матерь Великая, да неужто он…
— Славная дарительница любви, — прикрыв глаза, нараспев произнес старый Хравн, — прекрасная Фрейя, нисходящая к нашим молитвам! Я слышу, как проносится мимо твоя колесница, и вижу нежность и красоту златокудрой дочери Ньёрда в этой словенской девушке, потому отныне пусть все зовут ее Фрейдис — в честь богини, которая к ней благосклонна.
— Хорошее имя, — похвалил Асбьерн. — Спасибо, отец.

На обратном пути, уже возле женского дома, ярл вдруг замедлил шаг:
— Скажи, княжна, почему прошлым летом ваши люди напали на нас? Мы ведь пришли тогда под белым щитом и зла никому не желали.
— О чем ты? — удивилась Долгождана.
— Эйвинд конунг послал меня и Ормульва договариваться о мире со словенскими князьями. — Асбьерн пристально смотрел на нее. — Но в первую же ночь словене подожгли мой драккар, перебили половину хирдманнов, да и меня отправили бы к Хель, если бы не молодая ведунья.
— Не было такого, воевода! — уверенно возразила девушка. — Гонец с побережья прибыл к вечеру. Княже Мстислав, брат мой, с гриднями своими утром к вам собирался, потолковать. А когда прискакали, то увидели, что корабля нет, только мертвые тела возле берега волны качают. Братья долго тогда гадали, что же пришлые промеж собой не поделили и почему прочь ушли.
— Вот как? — Ярл схватил ее за плечи, прищурил внимательные глаза: — А не врешь?
— Так братья говорили, — испуганно прошептала Долгождана.
Асбьерн отвел взгляд, медленно разжал пальцы:
— Не хотел пугать, прости... Точно ли князь в ночи никого не подсылал?
— Для чего, воевода? — покачала головой девушка. — Мстислав говорил, мол, договор с северянами, что торговый, что военный, — дело хорошее, нужное. Еще батюшка наш наставлял его.
— Вот оно как. — Ярл помолчал. А потом велел ей:
— Иди в дом, Фрейдис. И позови ко мне Унн.

По своему обыкновению, Любомира проснулась незадолго до рассвета. Стараясь не шуметь, оделась и выскользнула во двор, некоторое время постояла, прислушиваясь, а потом ноги сами понесли ее за высокий частокол, к берегу. Великое Северное море лениво перекатывало темные волны, и Любомире казалось, будто оно присматривается к ней.
Девушка обогнула высокую скалу, по еле заметной тропинке проскользнула между замшелых валунов и осторожно спустилась к воде. Не отрывая взгляда от светлеющей полоски неба, Любомира расплела косу, аккуратно подоткнула платье, чтобы озорная волна не намочила подол, и зашла по колено в воду. Босые ноги схватило холодом, зябкая дрожь прошла по телу до самой макушки.
Здравствуй, Мать-Вода, не гневайся, не пугай, а узнай меня и прими. Я — дитя Великой Матери. Твое дитя…
Девушка вернулась на берег и чуть погодя зашла снова, прислушиваясь к своим ощущениям. На этот раз вода не показалась такой холодной. Напротив, ласково обняла ноги, обволокла белой пеной.
Любомира тряхнула головой, и волосы рассыпались по спине. В женских волосах сокрыта живительная сила, полученная от Небесных Богов и от самой Матери-Природы. И должна была эта сила обернуться благом для тех, к кому привела ее судьба.
…Позволь ступням твоим стать землей, позволь ногам твоим стать водой, позволь своему телу превратиться в воздух, позволь золотому огню войти в твои глаза и заполнить тебя всю. Будь нигде, и в то же время везде, услышь голос Великой Матери, и мир откроет тебе любящие объятия. А когда в полную силу войдешь, сможешь слышать, как малая травинка растет, как туман в далеком лесу с ветвей капает. Только храни свое сердце, свою душу, мысли свои в чистоте…
Так учили Любомиру родители.
Девушка подняла руки и словно растворилась в ярких лучах восходящего солнца.
Даждьбог на своей колеснице сменил в небе любимую жену, Утреннюю Зарю, выпустил золотых рыбок в морские волны, осыпал медными искрами длинные волосы Любомиры, теплым светом залил суровые камни. И все вокруг внезапно стало таким красивым, что девушка рассмеялась тихо и радостно, подхватила в ладони воду и подбросила сверкающие капли навстречу солнцу.
— Йоорууууунн, — ласково пропел свежий морской ветер.
— Йоооорунн, — прошелестела волна.
— Йорунн! — пронзительно крикнула чайка.
Молодая ведунья улыбнулась. Великая Мать приняла ее новое имя.

На острове просыпались с первыми лучами солнца. Рабы выгоняли из сарая коз и овец, рыбаки отправлялись в море на лодках, женщины и девушки начинали свою повседневную работу. Воины в любую погоду выходили из дружинного дома легко одетыми и босыми, по команде старшего бежали к морю, окунались в прохладную воду, выбравшись на берег, продолжали бег, потом брали в руки оружие и щиты. Молодые и малоопытные вставали против тех, кто был закален в боях, хёвдинги ради выучки или потехи устраивали поединки между собой. Самые младшие — двое мальчишек лет семи-восьми — осваивали луки и учились сражаться на палках под присмотром Ольвы. Стреляла она лучше многих хирдманнов, да и в бою могла постоять за себя, и с оружием в руках и без. Но в походы ее не брали. Говорили, мол, женщина на боевом корабле — к большой беде.

С утра в женском доме готовили на всех сытную кашу из зерен ячменя. Старики ели отдельно у себя в доме, поэтому Смэйни послала Любомиру к Унн за кашей и свежим козьим молоком. По дороге ее окликнули. Обернувшись, девушка увидела стоявшего неподалеку Асбьерна.
— Утро доброе, воевода, — приветливо поклонилась ведунья.
— Доброе. — Ярл склонил голову в ответ. Потом чуть тише добавил: — Не держи на меня зла, Йорунн. Не хотел я, чтобы все так обернулось.
— Твоей вины здесь нет, — отозвалась девушка. — А за заботу спасибо тебе, Асбьерн. Я буду просить Великую Мать, чтобы она и впредь хранила тебя… и Эйвинда конунга.
Асбьерн ничего не ответил. Но, заметив Унн, подозвал ее и сказал:
— Уинфрид, эту девушку зовут Йорунн. Прошлым летом она спасла мне жизнь.
Унн поставила на землю глиняный горшок с еще теплым молоком, подошла и крепко, по-матерински, обняла молодую ведунью.

Волчица металась по клетке. Ее раздражали незнакомые запахи, громкие голоса, а более всего то, что спрятаться от чужих глаз было некуда. Несколько раз издалека Снежка видела свою подругу-человечицу, но та, хоть и смотрела в ее сторону, близко не подходила. И волчица прекрасно знала, почему. Неподалеку, словно воин в дозоре, сидел исконный враг волчьего рода — огромный, лохматый, отвратительный пес. По разумению волчицы, если бы не он, человечица давно подошла бы к ней, поговорила, приласкала. Но предавший свободу мог броситься на ту, что любила и понимала волков, и Снежка знала, что не сможет ее защитить. Волчица коротко, зло тявкнула. Достать бы клыками несносного, оттрепать хорошенько и сбежать подальше отсюда, в густой лес, в тенистую чащу…
Пес с интересом наблюдал за волчицей. Предки его с давних пор защищали людей от матерых хищников, и голос крови твердил: перед тобой враг, которого нужно убить. Но Вард привык больше доверять своему чутью, а оно говорило, что волчица обессилела, что ей страшно и она в отчаянии. Пес видел, что еда в клетке осталась нетронутой, и что к плошке с водой пленница подошла всего один раз. Своим собачьим умом он понимал, что безысходность заставляет волчицу метаться по клетке, огрызаясь на каждый шорох с его стороны. Ничего, думал он, привыкнет. И каждый раз садился все ближе и ближе.

Днем Халльдор пришел к Ивару Словенину говорить о свадьбе. Девушки сидели во дворе — пряли, вышивали, перебирали зерно, потому видели, как эти двое разговаривали возле женского дома, а потом не спеша направились к ним. Зорянка засуетилась, едва не выронила шитье, придвинулась ближе к сестре.
Арнфрид обняла ее за плечи:
— Они решили, какой будет мунд, но без твоего согласия свадьбы не будет. Сейчас отец подойдет и спросит, хочешь ли ты стать женой Халльдора. Скажи ему «да».
Зорянка растерянно смотрела на подруг, почти ничего не понимая из того, что говорит ей молодая женщина. Долгождана объяснила:
— Они будут спрашивать, согласна ли ты выйти за северянина. Если откажешь — неволить не станут.
Ивар подошел к названной дочери, взял ее за руку и подвел к жениху. После весело спросил по-словенски:
— Люб ли тебе Халльдор сын Ванланда? Жениться вот на тебе хочет.
Зорянка, пунцовая от смущения, подняла на Халльдора голубые глаза и еле слышно пролепетала:
— Люб...
Халльдор заулыбался, что-то весело сказал Ивару. Но тут девушка заговорила снова:
— Только по обычаю нашему младшая сестра не может прежде старшей замуж идти. Так что пока Весна мужней не станет, я, батюшка названный, за сына Ванланда не пойду.
Ивар слегка растерялся. Халльдор, которому передали слова невесты, перестал улыбаться и огорченно вздохнул. Но все равно полез за пазуху, вытащил нитку бирюзовых бус и протянул Зорянке. А потом сказал несколько слов для нее и попросил Ивара перевести.
— Давным-давно жила девушка по имени Сванвид — Белая Лебедь, о красоте которой до сих пор ходят легенды, — проговорил Ивар. — Халльдор хочет назвать тебя в память об этой девушке, потому что ты так же красива, и еще потому, что твое словенское имя ему трудно выговорить.
Еще никто не называл Зорянку красивой. Еще никто не дарил ей цветастых бус. Она была младшей в семье, на три лета моложе сестры, проводившей свою семнадцатую зиму, и парни, приходившие звать на посиделки Весну, в ее сторону не смотрели. Потому-то теперь от нахлынувшей радости она не нашла, что ответить, только прижала подарок к груди, словно испугавшись, что отберут.
— Вот что, — поразмыслив, решил Ивар. — Плохо, когда невеста и жених не понимают друг друга. Халльдор будет приходить по вечерам, чтобы научить тебя и твоих подруг языку северян. А ты, Сванвид, и ты, Фрейдис, будете учить Халльдора говорить по-словенски. И польза всем, и забава.
— Что ты задумала, глупая? — напустилась на сестренку Весна, едва мужчины ушли. — От счастья отказываться! А если силой возьмет или другую найдет, посговорчивее?
— Она не глупа, а хитра не по годам, — вступилась за Зорянку Долгождана. — И если выйдет по её, ты останешься с нами на острове.

Обида похожа на болезнь тем, что редко проходит в одночасье. Но Ормульв хёвдинг уже спустя самое малое время мог спокойно вспоминать о словенской ведунье и говорить о ней с конунгом и его побратимом. Как-то он сказал Эйвинду:
— Я слышал, у Барди приболела жена, но он не захотел отвести ее к Йорунн.
— Почему? — спросил конунг. — Барди сам решил сделаться знахарем и лечить женские хвори?
— Твои люди не доверяют чужеземной ведунье. Боятся, что она наведет порчу, исподволь станет колдовать, чтобы причинить зло. В ее ларце видели ядовитые зелья, потому никто не решится выпить приготовленный ею отвар. А после нашего с Асбьерном спора начали поговаривать, будто ведунья может убить одним лишь прикосновением. Сам подумай, захочет ли кто-нибудь ее помощи? Доверит ли пришлой свою жизнь или жизни своих родных?
— Если бы душу Йорунн наполняло зло, Хравн не принял бы ее в своем доме, — ответил на это Эйвинд.
— Хравн — древний старик, он уже плохо различает, кто хороший человек, а кто нет, — возразил хёвдинг. — Но я беспокоюсь не о нем, а о девчонке. Молва крепнет и очень скоро может обернуться бедой. Страх заставит забыть даже то, что она под твоей защитой.
Конунг задумался. А потом сказал Ормульву:
— Спасибо, что предупредил. Теперь я знаю, что нужно делать.

После того, как Долгождана получила новое имя, медноволосая Лив перестала поглядывать на нее свысока. Помогать не помогала, но и не цеплялась больше, видя, что с тяжелой работой дочь словенского конунга справляется лучше других. А от внимательных глаз Долгожданы не укрылось то, что Лив, едва завидев Асбьерна, делает все, чтобы он поглядел на нее. Но ярл словно забыл о ее существовании. Казалось, встань она на его пути — и то не заметит, мимо пройдет.
— Скажи, Фрейдис, — спросила однажды Лив, подсев к Долгождане, чистившей рыбу, — для чего Асбьерн оставил тебя здесь? Хочет отдать одному из своих людей или, может, для себя сберегает?
— Не знаю, — ответила Долгождана. — Ярл мне про то не рассказывал. Разве раньше он принуждал кого?
— Ему принуждать не надо, — усмехнулась Лив. — Захочет — сама по доброй воле к нему побежишь.
— С чего это вдруг?
— С того, что ярл и его люди — чужеземцы. Унн говорила, будто род Асбьерна от самих альвов идет. А-а, ты же не знаешь… У них на родине в лесах живут альвы — колдуны и колдуньи. Им под силу взглядом зачаровать человека, лишить его воли. Ярл так красив и удачлив потому, что в его жилах течет альвийская кровь. Вот только ему надолго никто не нужен: возьмет свое, а потом продаст, едва наскучишь.
— Ну, ты-то тут уже не первый год, — заметила Долгождана.
— Это потому, что я знаю, как сделать, чтобы мужская любовь не остыла. — Лив подмигнула ей, а потом вздохнула: — Только теперь он, бессердечный, на меня и не смотрит. О другой думает. Уж не знаю, кого ярл пустил в свои мысли — тебя или ведунью, подругу твою, но одно скажу: остерегайтесь его. Сердце потом навеки разбито будет.
Медноволосая красавица шмыгнула носом, поднялась и торопливо пошла прочь. А Долгождана еще долго сидела, бессильно опустив руки и тщетно пытаясь вспомнить, как следует чистить рыбу — с головы? с хвоста? Едва не порезалась.

Ближе к вечеру конунг велел всем собраться в дружинной избе на хустинг — домашний сход. Туда приходили мужчины и женщины, свободные и рабы — все, кто жил в Стейнхейме.
— Что за надобность в тинге? — спросил Эйвинда старый Хравн. Он пришел одним из первых и занял место рядом с конунгом.
— О ведунье нехорошие слухи идут, отец, — объяснил Эйвинд. — Люди ее боятся. Хочу, чтобы она при всех клятву богам принесла, что не причинит никому вреда.
— Не может вред причинить та, чье сердце полно любви и сострадания, — проворчал старик, кутаясь в волчий мех. — Но ты прав: сорную траву слухов надо вырывать с корнем. Сказал один — могут сказать и другие.
Люди входили, здоровались с вождем, сидевшем на почетном месте, и рассаживались по старшинству. Пришли Асбьерн ярл и хёвдинги. Вот появились женщины, и с ними ведунья. Девушка села рядом с подругами, с любопытством оглядывая закопченную крышу, резные столбы, несущие на себе ее тяжесть, стены, на которых висели боевые щиты и оружие. Здесь жили воины, не имевшие семей — у конунга и ярла были отдельные покои, прочие же спали в общем зале на лавках вдоль стен. Так рассказывала Смэйни.
Вот люди затихли в ожидании слова конунга. Но вместо Эйвинда заговорил Хравн:
— Дни мои на острове Хьяр уже не идут — летят, что сухие листья по ветру, и едва ли их осталось много. Боги в этот раз не послали мне преемника, но привели на остров юную деву, умеющую исцелять. Все знают, как опасно предательство, но сила ведуна, обращенная во зло, стократ опаснее. И потому я хочу спросить словенскую ведунью: согласна ли ты поклясться перед лицом богов и людей, что не причинишь вреда своим даром?
Все взгляды устремились на Любомиру, и девушка медленно поднялась:
— Не для вреда, а на благо дает мне Мать силу свою, — тихо сказала она, но услышал ее каждый. — Я готова принести клятву.
Она сняла поясок, расплела косу и шагнула к очагу. Попросила Великую Мать вразумить, подсказать нужные слова. Обвела взглядом собравшихся людей, затем поклонилась Хравну и конунгу и заговорила:
— Именем Великой Матери, которой служу я, Любомира, принявшая имя Йорунн, клянусь, что ни мыслями, ни словом, ни делом не причиню вреда жителям Стейнхейма, едино человеку ли, зверю ли. В свидетели своей клятвы я призываю богиню Макошь, грозного Перуна и всех справедливых богов, которых почитают живущие здесь.
Любомира замолчала. Больше сказать ей было нечего, а что делать дальше — она не знала. Так и стояла, и отблески пламени отражались в ее глазах золотистыми искрами. И тут неожиданно поднялся огромный пес, до сих пор смирно лежавший у ног Эйвинда. Он направился к девушке, и молодая ведунья без малейшего страха улыбнулась ему и протянула навстречу руку. Люди замерли — Вард никого к себе не подпускал, кроме конунга да еще Асбьерна. А тут подошел, обнюхал протянутую ладонь и подставил для ласки лохматую голову. Любомира осторожно потрепала его по загривку, и пес, не терпевший чужих прикосновений, радостно завилял хвостом.
— Иди к хозяину, верный друг. — Йорунн похлопала пса по спине, и тот неторопливо вернулся на свое место. Люди зашумели, переговариваясь.
— Все видели. Все слышали. Все запомнят, — громко произнес Эйвинд, оглаживая пса. — Отныне боги и люди будут судить тебя, Йорунн, лишь по делам твоим, и никто не посмеет сказать о тебе дурно, если на то не будет причины. Я доверяю тебе своих людей — самое дорогое, что у меня есть, и клянусь отвечать добром за добро, милостью за милость и щедростью за рвение.
Любомира низко поклонилась:
— Тебе не придется жалеть о своем решении, Эйвинд конунг.

Когда после схода все разошлись, Хравн посмотрел на вождя и сказал:
— Ты опять плохо спал, Эйвинд. Приснилось что-то дурное?
— Мои сны ты не хуже меня знаешь, — усмехнулся конунг. — Что о них говорить?
 Хравн вздохнул, покачал седой головой:
— Тогда позволь я скажу о Йорунн. Большая удача в том, что она здесь появилась. Но на свет души слетаются разные люди, найдутся и те, кто захочет его загасить. Береги молодую ведунью, конунг. Она все просит отпустить ее побродить по острову, посмотреть, что тут есть из трав. Только одну ее отпускать нельзя, а я и рад бы, да в попутчики не гожусь.
— Раз так, найду ей провожатого, — пообещал конунг. — Пусть ходит, где пожелает.

Вечером Эйвинд велел позвать к себе Халльдора. Хотел узнать у названного брата, что ему ответила словенская девчонка.
— Сказала и да и нет, — с досадой проговорил Халльдор. — Нельзя, мол, младшей сестре выходить замуж прежде старшей.
— Глупый обычай, — рассудил Эйвинд конунг. — Так можно и счастье свое упустить. Но, если нужно, найдем мужа и старшей сестре. Может, кто из хирдманнов захочет ее взять.
Халльдор задумался.
— Один из твоих кормщиков поглядывал на нее. Сказал, будто девчонка похожа на его умершую жену.

Ночью Долгождане не спалось. Она лежала в темноте с открытыми глазами, вспоминала слова, сказанные Асбьерном, и недавний разговор с Лив. Что было правдой, а что ложью, как прежде, ведали одни лишь боги, и доля, выпавшая Любомире, стала казаться до боли завидной. Ее-то, свободную, никто принуждать не станет, ни силой, ни уж тем более колдовством…
Намаявшись под теплым одеялом, девушка тихонько спустила босые ноги на пол, встала и бесшумно вышла из дома в прохладную летнюю ночь. Небо смотрело на нее несчетным числом сияющих глаз. Дома она любила глядеть на звезды, все ждала — вдруг упадет одна? Значит, суженый к ней торопится, знак подает.
В тишине со стороны дружинного дома донеслись негромкие голоса. Любопытная Долгождана незаметной тенью подобралась поближе. Прислушалась.
— Чем я плоха, Асбьерн? Разве я не отдала тебе всю себя? Или тебе разонравились мои ласки?
На задворках дома Лив плющом обвивала темноволосого ярла, гладила его по щеке, заглядывала в глаза. Но он не склонился, чтобы поцеловать ее. Лишь отцепил обнимавшие его руки и сказал негромко, но твердо:
— Иди спать. Поздно уже.
Девушка отшатнулась, заговорила уже сердито:
— Знаю я, о ком ты день и ночь думаешь! Вернулся от словен сам не свой, будто подмененный! Только зря надеешься: не взглянет она на тебя, близко не подойдет!
— Лив! — Голос ярла резанул, точно клинок. Даже почудилось, будто в ночи вспыхнуло острое лезвие. — Уходи.
Медноволосая красавица всхлипнула, бросилась прочь, растирая ладонями слезы. Пробежала мимо Долгожданы и не заметила ее, вжавшуюся в стену.
Этой ночью княжне пришлось еще долго смотреть на звезды, пока Лив не наплакалась вдоволь и не затихла. Зато сморило сразу, едва согрелись под одеялом озябшие ноги. И то хорошо.

Йорунн приснился странный сон. Она видела в доме маленьких, носатых человечков с темными сморщенными лицами и длинными спутанными волосами. Одни носили платья из листьев, другие были в смешных штанах. Человечки приплясывали, шлепая босыми ногами по полу, мельтешили, дергали Йорунн за косу, щекотали и толкали. Впору бы рассердиться да прогнать их именем светлых богов, но, взглянув в их черные, блестящие озорством глаза, Йорунн вдруг поняла, что шкодники не хотят причинить ей зла, и улыбнулась. «Не боится! Не боится!» — радостно запищали-заскрипели человечки. «Вот чудная!»
 — Что вам нужно, славные? — спросила молодая ведунья.
«Славные! Она нас славными назвала! Может, и просьбу нашу выполнишь?»
«Уговори людей уйти! Житья от них нет! Раньше остров был только наш, мы спокойно здесь жили. А теперь люди везде!»
«И им тут плохо, и нам! И еще хуже будет, если нас не послушаешь!»
— Некуда им идти, — вздохнула Йорунн.
«Как так некуда? Есть острова другие! Пусть к западу плывут. Там пусто. Там хорошо! Лучше чем здесь!»
— Спасибо вам на добром слове, умницы! — поклонилась им девушка.
«Умницы! Да, мы умницы! Мы на этих людей не злы! Они нас не обижали!»
«Послушай нас, мы зря болтать не станем! Уговоришь людей уйти — они живы останутся. Не уговоришь — погибель с севера придет!»
«Только и времени у вас — до конца лета! Иначе беда…»
Последние их слова потонули в визгливом хохоте, и Любомира проснулась. Какое-то время ведунья лежала, приходя в себя и успокаивая испуганно колотящееся сердце. Потом прислушалась: в ночной тишине снова раздался протяжный волчий вой. Столько тоски и отчаяния было в нем, что у Любомиры перехватило дыхание. И, забыв все предостережения старой Смэйни, она вскочила, накинула легкий плащ и бросилась на зов четверолапой подруги.

…В тот год весна выдалась теплой, травы быстро наливались соками, и Любомира часто уходила в лес — собрать то, что потом превратится в целебные снадобья. И однажды недалеко от дома возле болотины увидела волчицу, запутавшуюся в силках.
Волку силки не помеха: острые клыки легко разрывают самые крепкие веревки, но эта волчица была совсем молодая, к тому же брюхатая: судя по всему, ей вот-вот предстояло ощениться. Быть может, голодная и уже не способная охотиться, она соблазнилась попавшим в силок зайцем, но запуталась в петлях и стала добычей сама. Перегрызла бы путы, да одна петля накрепко стянула ей челюсти. И теперь измученная борьбой волчица лежала на боку и тоскливо, угасающими глазами смотрела перед собой, понимая, что обречена — и она, и ее неродившиеся щенки.
Любомира волков никогда не боялась, а уж полумертвых — тем более. Чужую боль она ощущала так же остро, как свою собственную, потому пожалела несчастную: сбегала за рогожкой, волоком перетащила зверя лесного к себе во двор, расчистила угол в дровнике, натаскала туда сена. И только устроив волчицу в гнезде, осторожно срезала веревки, а потом придвинула ближе миску с водой, положила ломоть вымоченного в молоке хлеба, погладила тяжко вздымающийся бок… и ушла, как только серолапая подняла голову и глухо зарычала.
Больше ведунья волчицу не беспокоила, лишь приносила ей воду и еду, оставляя их на пороге. А наутро услышала из сарая многоголосый писк и несказанно обрадовалась: хвала Великой Матери, живых родила! Счастье!
Еще через день волчица-мать вырыла яму под запертыми воротами и перенесла волчат в свое лесное логово. Любомира на нее не обиделась, лишь пожелала удачи и уже хотела было убрать из сарая опустевшее гнездо, как вдруг услышала писк и заметила копошащегося в сене белого волчонка, который отчаянно плакал и искал мать.
Был ли это прощальный отдарок за спасение, или просто волчица решила оставить самого слабого и не похожего на других щенка, Любомира не знала. Да и знать не хотела. У нее теперь была иная забота и, поблагодарив Великую Мать за урок, ведунья забрала несмышленыша в дом. Там скрутила жгутом тряпку, смочила ее в разбавленном молоке, дала волчонку сосать. Когда тот наелся, принялась обустраивать в старой корзине лежку.
— Вижу, девка ты, как и я, — улыбнулась ведунья. — Что ж, будешь Снежкой, подружкой моей белолапой.
Непросто оказалось вырастить кроху. Приходилось часто кормить, мыть, ночами не спать, теплом своим согревая пискливый комочек. А позже — играть, как играют волки со своими щенками, учить уму разуму, как учила бы Снежку волчица-мать. Но зато как радовалась Любомира, когда маленький, слабый щенок окреп, превратился в сильного и красивого зверя.
В тот злосчастный день преданная подруга не бросила Любомиру в беде и теперь тосковала в неволе — не спала, не ела, даже воду почти не пила, оттого вконец обессилела и почуяла близость смерти. Потому и не сдержалась в ту ночь: не завыла — горько заплакала…

Йорунн почти добежала до клетки, но, услышав голос Эйвинда, разговаривающего с волчицей, остановилась как вкопанная. Нужно было уйти, пока вождь ее не заметил, но девушка отчего-то и шагу ступить не могла. А Снежка принюхалась — и перестала выть, заметалась и заскулила, взволнованно глядя туда, где притаилась Йорунн. Сердце девушки оборвалось.
Ох, матушка родимая, помоги…
Эйвинд конунг даже не обернулся. Только нарочито громко произнес:
— Никак хозяйку почуяла, Белая Шубка? Не зря ведь звала… Ну, выходи, ведунья, поговори со своей волчицей, а то она не ест, не пьет, по тебе тоскует.
Йорунн подошла, украдкой взглянула на конунга — не сердится вроде. Увидела свою Снежку — и про Эйвинда думать забыла. Отодвинула засов, распахнула клетку, опустилась на колени и обвила руками мохнатую шею, погладила, не отворачиваясь от влажного языка. А после приподняла морду волчицы и пристально поглядела ей в глаза. Через некоторое время Снежка успокоилась, подошла к воде и принялась жадно лакать. Девушка поднялась на ноги, утерла лицо и проговорила:
— Не хозяйка я ей, конунг, а подруга. Снежка — вольный лесной зверь, потому и понять не могла, для чего ее здесь держат. Теперь она станет есть и пить, и убегать не будет.
— Убегать ей некуда, — усмехнулся Эйвинд. — На острове лес редкий, дичи почти нет, а станет в Стейнхейме добытничать — убить могут. Потому и держу здесь, не как пленницу, а как гостью. Я всегда мечтал приручить волка.
Йорунн помолчала, а потом тихо спросила:
— А не рассердишься, если я навещать ее буду?
— Что ж, — промолвил конунг, — навещай. Может, тогда мои люди будут спать спокойно. А скажи, — глаза его вдруг вспыхнули мальчишеским любопытством, — если я руку ей протяну, бросится или нет?
— А попробуй! — отозвалась девушка.
Вождь постоял немного, глядя на волчицу, потом медленно присел и так же медленно протянул левую руку ладонью вверх. Правая рука осталась лежать на колене, но так, чтобы волчица видела: оружия в ней нет.
— Подойдешь ли ко мне, Белая Шубка? — тихонько позвал он.
Снежка перестала лакать, прижала уши, зубы приоткрыла, но не зарычала. Настороженно посмотрела на человека, сидящего перед ней, взглянула на Любомиру и снова перевела взгляд на конунга. Прошло несколько томительных мгновений, и волчица перестала скалиться. Осторожно, не спуская внимательных глаз с мужчины, она подошла ближе на пару шагов, вытянула морду, медленно обнюхала кончики пальцев, а потом вернулась к плошке с водой.
Йорунн с облегчением выдохнула.
— Думаю, ты сможешь приручить ее, вождь. Приходи к ней почаще и веди себя так, как сейчас. И еще… Ей бы угол загородить, чтобы от солнца да любопытных глаз прятаться.
— Сделаю, — пообещал Эйвинд, поднялся, запер клетку и неторопливо направился к темному спящему дому. Уже на пороге обернулся:
— Доброй ночи, Йорунн.
— И тебе, конунг, — негромко отозвалась девушка.

После утренних воинских забав хирдманны чаще всего возвращались в добром расположении духа, потому по дороге подначивали друг друга, хохотали и прощали товарищам даже обидные шутки. Нынче досталось и Ольве, которая задержалась у ворот, пересчитывая собранные мальчишками стрелы. Один из воинов хирда, Лейдольв Одноглазый, поглядел на нее и сказал:
— Женщина лучше смотрится с прялкой в руках. С ней она хотя бы умеет обращаться.
Мужчины засмеялись. Ольва, складывая стрелы в колчан, отозвалась:
— Помогла бы мне прялка прошлым летом, когда вы были в море, а на остров пришли свейские разбойники?
— С разбойниками справились люди Эйвинда, пока ты с малолетними девчонками пряталась в сарае, — усмехнулся Лейдольв.
Щеки Ольвы вспыхнули, но она сдержалась и ответила с достоинством:
— Я не пряталась, а защищала их. Ингрид и Хельга видели, как я застрелила двоих и как третий бросился на меня с ножом. Они боялись, что свей убьет меня, но я увернулась и вот-кнула стрелу ему в горло. Был бы ты столь же проворен, тебе бы не вышибли глаз рукоятью меча.
— Ты и с двумя глазами мне не соперница, — отмахнулся зубоскал. — Стань моей же-ной, и я научу тебя обращаться с луком.
— В похвальбе тебе точно нет равных, — проговорила девушка, прикрепляя колчан со стрелами к поясу. — А кто из нас лучший стрелок, увидим на празднике.
— Тогда уговор, — прищурился Лейдольв. — Проиграешь — пойдешь за меня в тот же день. Скажу Ивару, пусть готовит нам покои в семейном доме.
— Уговор, — согласилась Ольва. — Проиграешь — заставишь хёвдинга взять меня с ва-ми в морской поход. Скажу Унн, чтобы собрала мои вещи.
— Тому не бывать... — начал Лейдольв, но голос его потонул в хохоте стоящих рядом хирдманнов. А Ольва сняла тетиву с лука и, не торопясь, пошла за ворота во двор. Даже не оглянулась ни разу.
— Опять она тебе отказала. — Ормульв толкнул уговорщика в бок. — Может, думает, что ты потерял в бою не только глаз?
— Значит, в брачную ночь мне удастся ее удивить! — беззаботно ответил тот.

На следующий день, придя проведать волчицу, молодая ведунья увидела в клетке охапку сухой травы и несколько больших еловых веток, под которыми Снежка сделала укрывище. Теперь она вела себя гораздо спокойнее, Йорунн сразу это почувствовала, потому и решила пойти поблагодарить конунга за заботу.
Далеко ходить не пришлось: Эйвинд стоял возле дружинного дома, наблюдая, как его воины разбивают друг дружке деревянные щиты.
— Доброго тебе дня, конунг, — поклонилась девушка. — Спасибо за то, что для Снежки сделал. Всё легче ей.
— Она уже отплатила тем, что взяла кусок рыбы из моих рук и не тронула пальцы, — усмехнулся Эйвинд.
Они оба помолчали. Потом Йорунн неожиданно спросила:
— Скажи, вождь, не встречал ли кто здесь на острове маленьких человечков — носатых, смешных, будто из коры дерева вырезанных? Голоса у них тонкие, скрипучие, волосы растрепанные, а глаза маленькие, словно бусины.
Эйвинд конунг удивленно посмотрел на нее:
— Ты говоришь о двергах, духах камней и пещер? Откуда ты знаешь о них?
— Я расскажу тебе, вождь, — ответила Йорунн, — но только на берегу моря, где никто другой моих слов не услышит.

— Тех, кого ты назвал двергами, я сегодня увидела во сне, — проговорила девушка, не зная, поймет ли ее вождь или рассердится за то, что отвлекла от дел. — Они повторяли, что людям нужно покинуть остров Хьяр и как можно быстрее. Предупреждали: мол, погибель идет сюда с севера, и времени у нас до конца лета, иначе случится беда.
Эйвинд конунг молчал. Йорунн закусила губу, а потом вздохнула:
— Можешь посмеяться надо мной, вождь, но я думаю, что не просто так мне это привиделось.
— Что еще тебе дверги сказали? — спросил он недоверчиво.
— Опустевшие земли, говорят, на западе есть, — вспомнила девушка. — Велели туда плыть. Там лучше, чем здесь.
На лице вождя снова отразилось удивление. Но ничего объяснять он не стал, только полюбопытствовал:
— Что ж ты Хравну ничего не рассказала, сразу ко мне пошла?
Сперва она не нашла, что ответить. И в самом деле, почему? Поразмыслив немного, молодая ведунья сказала:
— Так ведь не ему, тебе судьбу народа решать. — Йорунн заметила, что конунг внимательно разглядывает ее, и смутилась. — Ты вождь. Твой долг — заботиться о других людях. В этом твой удел с нашим схож: мы, ведающие, тоже в первую очередь о других думаем, и лишь во вторую — о себе.
— У вас, словен, со всеми принято разговаривать, не глядя в глаза, или ты только на меня смотреть не желаешь? — вдруг перебил ее Эйвинд. Йорунн почувствовала, как запылали ее щеки, и едва не расплакалась от досады. С незапамятных пор считалось: кто взгляд отводит, тот лжет.
— Неужто я страшный такой? — усмехнулся вождь.
Йорунн собралась с силами и заставила себя поднять глаза. Ишь, чего выдумал — страшный… Высокий, сильный мужчина стоял рядом с ней, смотрел на нее. Зеленые глаза его напоминали омуты — и не заметишь, как утонешь. В спутанных волосах золотилось солнце.
— Ты можешь быть грозным, и не завидую я тому, кто вызовет твой гнев, — проговорила девушка. И неожиданно улыбнулась, словно окутала ласковым теплом: — Но сердце у тебя доброе и душа щедрая. Не сердись на меня, Эйвинд конунг: взгляд стоящего меж богами и людьми не всякий муж выдержит, что говорить о девке!
Эйвинд улыбнулся в ответ:
— Если дверги в другой раз привидятся, не забудь рассказать.
Йорунн пообещала. А потом поклонилась низко:
— Спасибо, что выслушал. Пойду я. Дела сами не переделаются.
Эйвинд конунг долго смотрел ей вслед.

Здесь, на берегу, и нашел его Асбьерн.
— Я тебя повсюду ищу, — проговорил ярл, подходя к побратиму. — Поговорить нам надо, Эйвинд. Хотел я пойти на снекке к фиорду, о котором рассказывал Хьярти, и вернуться до праздника летнего солнцестояния. Если и правда земля там хорошая, переберемся туда.
— Сперва узнай, пощадила ли кого-нибудь хворь и давно ли она покинула фиорд, — сказал конунг. — На удачу свою полагайся, но будь осторожен. Я бы сам пошел, да датчане на днях приплывут. Сторгуемся, потом о деле поговорим.
— Снекку снарядить недолго. Завтра с рассветом в море выйдем. — Асбьерн окинул взглядом серо-зеленый волнующийся простор. — Поплывем на запад.
— Значит, к западным землям, — задумчиво проговорил Эйвинд и усмехнулся: — К празднику-то вернись, а то знаю тебя: пока всех местных девчонок не перецелуешь, не успокоишься.
Он хлопнул побратима по плечу и рассмеялся. Настроение у Эйвинда для серьезных бесед было совсем неподходящее. Асбьерн рассмеялся вместе с ним:
— Я и рад бы не целовать — сами на шее виснут!
А потом добавил уже серьезно:
— Вот еще что, Эйвинд. Пусть на острове не знают, куда направится снекка. А будут спрашивать — скажем, что как всегда, за припасами на зиму.
— Почему? — слегка нахмурился Эйвинд.
— Потому, что неладное творится, брат. — Ярл посмотрел на него и словно ледяной водой окатил: — Среди наших людей есть предатель. И не один.
Конунг ответил жестко:
— Такими словами бросаться не следует, Асбьерн. С чего ты взял?
— Девушка, которую я оставил у себя, Фрейдис, — дочь словенского конунга, — тихо проговорил ярл. — Она клянется, что словене не виноваты. Ни один из вождей, ее братьев, не нападал на нас.
— И ты поверил словам перепуганной девчонки настолько, что посмел обвинять кого-то из своих? — напустился на него Эйвинд. Лицо Асбьерна потемнело, и ярл надолго замолчал, погрузившись в невеселые думы. Потом спокойно сказал:
— Все равно я в поход не возьму никого из тех, кто ходил тогда к словенам. И карту твою заберу с собой, а вместо нее в сундук положу другую. Ее нарисовал Вагн по моей просьбе, и она отличается от настоящей, как тир от трэля. А там посмотрим.

Погода была хорошая, и Смэйни вынесла во двор своих подопечных — двух крошечных девчушек, родившихся этой зимой. Пока они дремали в своих корзинках, старая нянька негромко рассказывала словенским девушкам о здешних краях.
— Остров Хьяр большой, да толку от того мало: все скалы да камни, деревья редкие, в горах круглый год снег лежит, плодородных земель и нету почти. Жили тут люди и до нас, ловили рыбу да растили то, что вырасти может. Раньше, говорят, на скалах было немало птичьих гнезд, но мальчишки давно уже не приносили добычи. Одно хорошо: рыбы в здешних водах много. Тем и живем… А ведь я-то помню, какие леса шумели на острове Мьолль, где родился наш конунг и многие его воины. И поля там рождали столько, что все были сыты, и стада на лугах паслись все лето, день ото дня становясь тучнее… Много лет назад Олав Стервятник отнял у нас этот остров, и с тех пор жизнь наша стала трудной и горькой.
— Как же это случилось, матушка? — полюбопытствовала Зорянка.
— Потом как-нибудь расскажу. — Одна из маленьких заплакала, и нянька принялась напевать ей колыбельную. Не получившие свободу словенки переглянулись: может, и правда на другой земле больше повезет? У датчан, говорят, дворы богатые…
Подошла Йорунн, улыбнулась приветливо, с интересом поглядела на лежащих в корзинах младенцев и собралась было идти в дом, просить Унн о работе, но вдруг присмотрелась внимательнее к рыжеволосой девчушке, выставившей ножки из-под одеяла, присела рядом, взяла ее на руки, заворковала:
— Птичка моя, лапушка, дай-ка взглянуть на тебя… Ах ты, солнышко мое золотое… Матушка, — спросила она у Смэйни, — чья это дочь? Боюсь, хромоногой она вырастет. Вылечить ее пока можно, но матери каждый день с ней возиться придется.
— Мать у ней померла в родах, — нехотя проговорила нянька. — Красавица была, каких мало. Да вот девчонка в животе повернулась боком… мать долго не могла разродиться, а потом так и не встала. Обычное дело у нас на острове. Отец ее, Ормульв, на дочь и взглянуть не захотел — уж больно жену любил, от горя чуть не помешался. Даже имени ей не дал. Мы зовем ее Эсси — по матери.
— Ормульв хёвдинг ее отец? — Йорунн нахмурилась.
— Он самый.
— А кто же тогда кормит ее? Кто заботится о ней?
— Кормит ее Сигрид, мать маленькой Гейрни. — Смэйни погладила вторую девочку. — А нянчу, понятное дело, я. Кто ж еще? Она у меня как яблочко наливное, крепенькая, почти не плачет. Внучкой зову.
Йорунн некоторое время молчала, потом сказала:
— Что ж, значит, сама лечить ее буду.

Чистить котлы с пригоревшей кашей поручали рабам. Работа была грязная, тяжелая, на ладонях после морского песка оставались ссадины. Весна опустила горящие руки в холодную воду и вздохнула. Мысли ее витали далеко от немытого котла — то вспоминалось, как во время вечерних посиделок смотрел на ее младшую сестренку Халльдор, то приходили на ум слова, сказанные недавно подружкой Красой: мол, Зорянке-то хорошо придумывать, а с тобой о любви никто заговаривать не будет, первый попавшийся схватит за косу и своей назовет. Сперва от таких жестоких речей внутри нее все взбунтовалось: не бывать тому, лучше уж со скалы в море… Но потом словно со стороны кто-то шепнул: зато с сестрой рядом останешься. И мужней женой, не рабыней бесправной.
…и все же горькая зависть щипала глаза при виде нареченных. Весна зачерпнула пригоршню воды, обтерла лицо. Глупая, о любви возмечтала… Она в последний раз сполоснула котел, отряхнула платье и торопливо пошла со своей ношей по тропинке наверх.
На пути ей встретился один из воинов, широкоплечий, бородатый, в крашеной рубахе. Весна только ниже опустила голову, желая побыстрее разминуться с ним, но северянин схватил ее за рукав и вынудил остановиться.
— Погоди, — сказал он. Сел на близлежащий валун, показал на место рядом с собой: — Сядь.
А потом заговорил, подбирая слова попроще, чтобы словенка могла его понять:
— У меня была жена по имени Гудрун. Я полюбил ее сразу, как только увидел. И она, случись мне погибнуть в бою, с радостью взошла бы на мой костер. Но так вышло, что Гудрун умерла первой. Много лет я не хотел знать других женщин, потому что помнил ее. — Он помолчал немного, потом посмотрел на девушку: — Ты напомнила мне мою Гудрун. Такая же красивая, как она.
Весна сидела ни жива, ни мертва. В животе сделалось холодно: она поняла, к чему ведет речь северянин.
— Я бы взял тебя уже сегодня, но не хочу поступать с тобой, как обычно поступают с рабынями. Есть еще время до прихода датчан. Думай.
Девушка молчала. Потом робко глянула — бородатый жених не был ни красив, ни молод — и попросила тихонько:
— Позволь уйти. Ждут меня.
Кормщик Лодин протянул руку, забрал у нее тяжелый котел и зашагал по тропе к дому. Весна, понуро склонив голову, брела следом.
Глупая, о любви возмечтала…

Поздно вечером Эйвинд конунг сам пришел в покои побратима. Встал у порога, наблюдая, как Асбьерн укладывает в походный сундук теплый плащ и куртку из кожи. Потом спросил:
— Все ли готово к отплытию?
— Снекку загрузили еще до сумерек, — отозвался ярл. — Кормщиком Торд пойдет. С собой взяли припасов и на обратный путь. Если вдруг удача от нас отвернется…
Он не договорил. Эйвинд помолчал немного и вздохнул:
— Я был у Хравна. Он вытащил руну и сказал, что словенская девчонка не врет.
— А о прочем ты тоже спрашивал?
— О предателе я с ним заговорить не посмел, — признался конунг. — Не хотел старика тревожить. Попросил ответа о нашей с тобой судьбе, но получил лишь пустую руну.
— Руну Одина, — поправил его ярл. — Это руна Судьбы, предначертания, говорящая о неизбежности того, что суждено. Мне она тоже выпадала не раз.
Некоторое время побратимы молча смотрели друг на друга. Потом Эйвинд сказал:
— Я бы хотел, чтобы ты ошибался. Но если нет, то чем мы прогневили богов? Почему нас обрекли на неверие своим же людям?
— Я думал об Олаве, — проговорил Асбьерн. — Многие приходили к нам, оставались и обретали здесь дом. Кто-то из них мог раньше служить Стервятнику. Или служит ему до сих пор.
— Что до меня и моих людей, тут все ясно, — поразмыслив, сказал Эйвинд. — Вряд ли Олав будет спать спокойно, зная, что один из сыновей Торлейва конунга выжил и род не угас на бесплодном острове. Но не пойму, зачем ему желать твоей смерти, ярл?
— Не знаю, — покачал головой Асбьерн. — Может, потому что в трудное время на помощь пришел и поклялся отцу твоему в верности, а тебе стал побратимом? Или потому, что готов на все ради того, чтобы ты исполнил свое обещание и вернул то, что было утрачено?
— Может, и так, — ответил Эйвинд конунг. — А может, и нет. Как бы то ни было, об одном прошу: будь осторожен, брат.

Далеко на западе есть острова, которые викинги называют Хьяльтланд, или земли скоттов. Сами же скотты называли свое королевство Дал Риада.
С давних времен люди там разделились на кланы, которые воевали между собой за корону Дал Риады. Этим пользовались морские разбойники с севера: они приплывали на своих драккарах, грабили прибрежные поселения, угоняли жителей в рабство. Впрочем, были среди скоттов эрлы, которые водили тайную дружбу с северянами и хорошо знали их язык и обычаи.
Много зим назад в тех землях завязалась ожесточенная война между двумя влиятельными кланами, один из которых готов был отдать престол вождю, выросшему среди англов, а второй всячески этому противился. Остальные кланы были вынуждены вставать на сторону того или другого, и лишь немногие призывали не лить кровь своих соотечественников, а объединиться и дать достойный отпор северянам. Таких было меньшинство, и они первыми попали под удар в этой войне. Среди них был и эрл Эйдер МакГрат, у которого подрастал сын и наследник Артэйр. Темноволосый и синеглазый, похожий на мать.
Ему было двенадцать, когда эрл Гилберт МакКеннет со своим отрядом под покровом ночи напал на родовой замок МакГратов и не оставил в живых никого — ни самого эрла, ни его родных, ни одного из слуг или воинов. Единственными, кому удалось избежать смерти и ускользнуть из замка, были юный Артэйр МакГрат и жена его наставника Брайэна по имени Уинфрид. Люди эрла Гилберта долго искали мальчишку по всему замку и окрестностям, но так и не нашли.
Сперва Уинфрид прятала Артэйра в доме своей матери, надеясь, что муж сумеет выбраться живым из захваченного замка и поможет им. Но Брайэн так и не вернулся к ней и к своим маленьким дочерям. К счастью, эрл Рейберт, давний друг Эйдера МакГрата, узнав о том, что произошло, помог им укрыться в своих владениях.
Долгих четыре года Артэйр мог лишь мечтать об отмщении, пока убийца и предатель хозяйничал в его доме и на его земле. Но это время не прошло даром: Рейберт и его люди обучили молодого МакГрата всему, что должен знать и уметь будущий эрл. Именно Рейберт рассказал юноше о своей дружбе с викингами, научил его языку северян и посоветовал искать у них поддержки, когда придет время отомстить за погубленный род. А когда однажды летом на побережье высадились люди датского хёвдинга Вилфреда, эрл отправился к ним на встречу и взял с собой Артэйра МакГрата.
Был в тот раз среди северян молодой воин, чуть постарше Артэйра, по имени Эйвинд Торлейвссон…
 
Незадолго до рассвета Асбьерн пришел попрощаться с Унн. Девушки и женщины бросили свои дела и собрались во дворе, обступили красавца-ярла. Самые младшие принялись выспрашивать, куда поплывут, когда вернутся и привезут ли подарки. Асбьерн отшучивался, обещал всех встречных купцов обложить данью на бусы и вышитые платки, а сам все оглядывался, высматривал кого-то возле дома и не находил.
Долгождана в это время переворошила весь угол в сарае, где хранилась всякая всячина — искала запропастившийся невесть куда подойник. Отчаявшись найти, она уже собралась было отправиться за помощью к Асгерд или Унн, но, услыхав знакомый голос, затаилась, отступила подальше от приоткрытой двери и присела на какой-то чурбачок. Видеть ярла ей почему-то не хотелось. Зато отсюда было хорошо слышно.
— Где же Фрейдис? — чуть погодя спросил ярл.
— Убежала куда-то. — Долгождана узнала насмешливый голос Лив. — Видно, не хочет она пожелать тебе доброго пути, Асбьерн.
— Может, к Йорунн пошла, — проговорила Ольва. — Послать за ней?
— Не надо, — коротко ответил ярл. Девушки пожелали ему удачи и побежали на берег, провожать остальных. Долгождана уже хотела было встать и выйти из своего укрытия, но тут услышала шаги и негромкий голос Унн:
— Балуешь ты нас, Асбьерн.
Ярл усмехнулся:
— Кто еще есть у меня, кроме вас? Отчего ж не побаловать?
Унн помолчала, потом спросила:
— Что если она не полюбит тебя? За все время не подошла, не взглянула, слова ласкового не сказала…
— Подожду еще, — ответил Асбьерн. — Другого полюбит — мешать не стану. А если по дому затоскует, назад попросится — сам отвезу.
— Как ты переменился, — по-матерински вздохнула Унн. — Жаль, она своего счастья не видит и видеть не хочет.
— Перестань, Уинфрид, — проговорил Асбьерн. Две тени мелькнули в дверном проеме, шаги и голоса стали постепенно затихать. Подождав еще немного, Долгождана встала с чурбачка, на котором сидела. Кто бы помог разгадать, о которой из них шла речь? О Любомире-Йорунн или все же о ней, Фрейдис?
Краем платья девушка зацепилась за что-то, дернула и едва в сердцах не помянула лешего — оказалось, сидела она на злосчастном подойнике, который кто-то перевернул и прикрыл сосновой дощечкой.

Едва поднялось солнце, корабль Асбьерна вышел в море. Эйвинд конунг еще долго стоял на берегу и глядел ему вслед, пока снекка не превратилась в черную точку и не исчезла вдали.
Он хорошо помнил свой первый большой поход далеко на запад, когда драккары Вилфреда хёвдинга несколько месяцев плыли по бескрайним морям. Тогда было много сражений и много добычи, и жители островов надолго запомнили быстрые черные корабли под полосатыми парусами. На обратном пути Вилфред решил проведать своего старого друга, эрла, чей замок стоял на холме у самого берега. Нужно было осмотреть драккары перед долгой дорогой к дому, запастись провизией и водой, а хозяин этих земель был гостеприимен и достоин доверия.
Эрл Рейберт и его люди встретили их на берегу. Эйвинд еще подумал, что высокий темноволосый юноша, стоящий рядом с эрлом, должно быть, его сын. В нем уже тогда угадывался будущий вождь и хороший воин. Потому, пока датский хёвдинг и эрл говорили о делах, Эйвинд и всюду следовавший за ним Ормульв подошли к молодому скотту и заговорили с ним. Оказалось, Артэйр, так звали юношу, прекрасно понимал их язык. Он рассказал, что Рейберт ему не отец, а наставник, и что земли, которыми он должен владеть по праву, обманом захватил человек, погубивший всю его семью. Его история и судьба самого Эйвинда были настолько схожи, что никто не удивился их дружбе. Зато удивление было немалым, когда через день Артэйр пришел к Вилфреду хёвдингу и попросил его о помощи.
— Гилберт МакКеннет и его сородичи называли себя друзьями моего отца, — сказал он. — Они искали убежища в нашем замке, и отец принял их как гостей, но ночью они открыли ворота и впустили в замок своих воинов. Мой отец, моя мать и сестра были жестоко убиты. Многие из наших людей пожертвовали собой, чтобы спасти меня и помочь мне бежать. Несколько лет я ждал, когда смогу сполна отплатить предателям, собирал верных людей, но… — тут голос Артэйра впервые дрогнул, — нас слишком мало для того, чтобы захватить замок. Ни жажда мщения, ни отвага и храбрость не позволят трем десяткам воинов выстоять против сотни врагов. Потому я и обращаюсь к тебе, Вилфред хёвдинг, и к твоим викингам, которым нет равных в бою.
Вилфред долго думал. Потом сказал:
— Что может быть хуже предательства? Но, выбирая разящий меч, будь готов за него заплатить. Что ты предложишь за нашу помощь?
Артэйр честно ответил:
— Из всех богатств у меня осталась лишь моя жизнь и верность данному слову. Пусть все, что вы найдете в замке, принадлежит вам.
Вождь датчан собрал своих людей и рассказал им о просьбе юноши. Обдумав все как следует, хирдманны согласились устроить набег, суливший хорошую добычу. Но один из них сказал:
— Все же замок — это не поселение. Нелегко будет взять его штурмом. Если ворота крепкие, а стены высокие, мы потеряем много людей.
— Доверьтесь мне, — ответил ему Артэйр. — Мало кто знает замок лучше меня, а о тайном пути, ведущем из подземелий в лесную глушь, известно только мне и моей приемной матери, Уинфрид. Я возьму с собой двоих воинов, мы проберемся в замок и ночью откроем для вас ворота.
Викингам его замысел пришелся по нраву. Вместе с молодым МакГратом пошел старший из братьев Фарланов — Бирк, его верный друг. Вторым вызвался идти Эйвинд. Ормульв отговаривал его, убеждал, что скотты справятся лучше, но Торлейвссон не стал его слушать. Ему тогда очень хотелось увидеть хьяльтландский замок изнутри…

После отплытия Асбьерна дни пошли один за другим. Каждое утро Йорунн вставала незадолго до рассвета, шла к морю и слушала в шуме ветра, плеске волн и криках пролетающих мимо птиц голос Великой Матери. На обратном пути к дому она непременно навещала Снежку. Убирала клетку, наливала волчице чистую воду и все уговаривала ее не рычать на дремавшего неподалеку Варда. Плохо ли — сам не обижает и в обиду не даст, если что. Снежка то ли не понимала, то ли нарочно упрямо скалила зубы. И ела теперь за двоих, набиралась сил, словно замыслила однажды поквитаться с заклятым врагом, даже сквозь сон следящим за каждым ее движением.
Эйвинд конунг сдержал обещание, данное Хравну, и велел молодому Хауку ходить вместе с Йорунн по острову, показывать ей удобные тропы и безопасные дороги в горах. Сперва Хаук так растерялся, что осмелился перечить:
— Чем я не угодил тебе, вождь, что ты приставил меня к девчонке? Да и от кого ее на острове защищать?
— В бою первым погибает тот, кто оспаривает приказы, — ответил ему Эйвинд. — Запомни это и ступай.
Хаук подчинился. Разыскал ведунью и сердито сказал:
— Конунг велел мне везде следовать за тобой. Чтобы не смела одна со двора отлучаться.
— Ой, как хорошо! — искренне обрадовалась девушка. — Мне бы посмотреть, какие здесь травы растут, чем можно разные хворости да недуги лечить. Покажешь мне ваш остров?
И так это сказала, что Хаук устыдился своей досады. Ничего не ответил, просто молча кивнул, и с того дня стали они всюду бродить вдвоем, с каждым разом забираясь все дальше вглубь острова, поднимаясь все выше. Йорунн всегда улыбалась и рассказывала ему о чудодейственных свойствах растений, о целебных отварах из ягод и о том, что даже камни могут лечить. Хаук не поверил, но все же согласился приложить к усталым ногам небольшие камешки цвета запекшейся крови, гладкие и прохладные. И очень скоро почувствовал, как возвращаются силы, как тело становится легким и бодрым. Тогда он тоже стал рассказывать девушке — о своем отце, давно ушедшем в чертоги Одина, о матери, живущей теперь в подводном доме у великанши Ран, о битвах, в которых ему довелось побывать. А еще показал, где растет горная мята, за которой однажды посылал его Хравн. Какая польза от той травы, Хаук уже позабыл, но рассудил так: если она понадобилась служителю Одина, то и ведунье для чего-нибудь пригодится.

Вечерами, когда вся домашняя работа была сделана, Унн устраивала возле женского дома посиделки. Собирались женщины и девушки, затевали плести пояса или вышивать под протяжную песню или занятную баснь. Приходили Халльдор и Ивар, чтобы послушать словенскую речь и научить словенских девчонок языку северян. Халльдор послушно повторял за юной невестой трудные и малопонятные слова, и выходило у него до того забавно, что смеялись все — даже Весна оставляла грустные думы и улыбалась. А Зорянка нарочно выбирала самые заковыристые из слов, чтобы развеселить сестру, чтобы улыбка подольше жила на ее губах. Все уже знали, что Весну возьмет себе Лодин, старший из кормщиков, и потому Зорянка стыдилась своего непрошенного счастья, своей глупой уловки. Боялась лишний раз взглянуть сестрице в глаза, зная, что та по ночам плачет украдкой — не помогают ни утешения подружек, ни уговоры Арнфрид, ни мысли о вновь обретаемой свободе. А вот Унн Весну жалеть не стала. Сказала так:
— Не понимает, глупая, своей удачи. Один из лучших людей конунга женой ее назовет, в крашенные одежды оденет, подарки станет из похода привозить. Все лучше, чем на датском берегу котлы чистить.
Зорянка тоже так думала, но сказать об этом сестре не смела. Время пройдет — сама поймет, что боги счастье всем посылают, только каждому свое и всем разное.

Маленькая Эсси благодаря ежедневной заботе ведуньи стала пытаться вставать на ножки, держась за чью-нибудь руку, и все реже плакала без причины. Смэйни и Сигрид всем об этом рассказывали, и мало-помалу люди стали приходить к Йорунн со своими недугами. Она для всех находила приветливое слово, ласковую улыбку да добрый совет, а приготовленные ею настои и отвары унимали боль, отгоняли хворь, а если надо — придавали сил. Одно теперь тревожило девушку: запасы трав в ларце могли закончиться еще до наступления холодов, а на острове не росло и десятой доли того, что нужно. Йорунн не знала, как ей быть. Хоть беги к конунгу и умоляй его послать снекку за травами.
Однажды Смэйни вернулась в дом затемно, молча поставила на огонь воду в маленьком котелке. Покуда ждала, села возле постели Хравна, горестно вздохнула, глядя на спящего ведуна. Йорунн не утерпела, спросила:
— Что-то случилось, Смеяна Глуздовна?
— А? — живо повернулась к ней старушка. — Ничего, дитятко, ничего… Смотрю я на него да гадаю: сколько еще старику отпущено? Любопытно мне, кто из нас другого переживет.
Девушка тихо проговорила:
— Если надо кому-то травы заварить, я помогу.
— Да ты отдыхай, милая. — Смэйни развернула какую-то тряпицу, высыпала на ладонь несколько засушенных листков, а потом бросила их в кипящую воду. По всему дому поплыл умиротворяющий мятный дух. — Сама справлюсь.

Долгождана привыкла к новому имени и к разговорам на чужом языке. Но к своему положению привыкнуть не могла, да и не понимала толком, кем осталась на этом острове: рабыней ее называть не смели, свободы никто не давал.
В то утро, когда Асбьерн ушел в море, она все же пришла на берег и увидела, как уплывает вдаль быстрая снекка. С берега кричали прощальные слова и пожелания удачи, но ни ярл, ни его хирдманны не обернулись — взгляд, брошенный через плечо из моря, сулил большую беду. Долгождана знала об этом, но все равно стояла и с надеждой смотрела вслед уходящему кораблю, и казалось ей, будто она упустила что-то неведомое, но очень важное.
Вечерами она вспоминала свой городок, Радонец, стоявший недалеко от устья реки Воронки, широкий княжеский двор, светлую горницу, веселые голоса подруг и суровое лицо старшего брата, повторявшего: со двора ни ногой… Не послушалась, как всегда, вольной птицей полетела куда вздумалось, вот и долеталась. На чужой земле ветер крылья не расправит — истреплет все, только перышки по воде поплывут.
Потому и руки опускались, и дела не спорились, и на смотанной ею пряже появлялись узлы, а на вышитых платках, наоборот, исчезали — приходилось распутывать нить или спасать расползающийся узор, и в вычищенной ею рыбе попадались чешуя и кости, а в перебранном зерне находили мелкие камешки. Унн вначале терпела, только головой качала и смотрела укоризненно. Потом начала выговаривать и упрекать…
— О чем задумалась, Фрейдис? — Ольва подошла к ней и села рядом. — Вижу, ты грустишь. Вспоминаешь свою семью?
Долгождана кивнула. Потом спросила о том, о чем давно хотела узнать:
— Скажи, Ольва, откуда ты? Как оказалась здесь, среди северян?
Девушка ответила не сразу. Видно, размышляла, стоит рассказывать или нет.
— Мое имя Оливия, что означает «Счастливая». Я родилась далеко отсюда, на юге, на острове Крит. Там тепло, там ласковое море и щедрая земля. Там растут плоды, о которых здесь никогда не слышали, и едва ли я смогу описать тебе их вкус. Много лет назад моя родина была великим государством, и доблестные герои нередко бросали вызов самим богам. А потом… народ измельчал, и боги отвернулись от нас. На остров стали часто нападать смуглолицые разбойники, поклонявшиеся чужим богам, поэтому все мы, даже девочки, с детства учились владеть оружием. Я командовала отрядом и однажды вместе со своими воинами попала в плен. — Голос Ольвы зазвучал глухо. — Мне отрезали волосы. Я узнала, какими отвратительными могут быть мужчины и какими бессердечными бывают женщины. Меня продавали много раз, и я так устала от боли и унижений, что уже мечтала о смерти.
А потом я, измученная и озлобленная, попала к очередному торговцу. Среди прочих рабынь у него была медноволосая Лидия. Таких, как она, у нас называли порнайи — женщины, которые делают любовь своим ремеслом и ублажают мужчин. Она была очень довольна своим положением и мечтала поскорее попасть в объятия нового хозяина. И хвалилась, что за нее платили чистым золотом.
Нас долго везли по морю. Потом был шумный город в холодной стране. Бирка, так он назывался. Там мы и встретили Асбьерна. Лидия понравилась ему, и он заплатил за нее, не торгуясь. Тогда торговец сделал щедрому покупателю подарок. — Ольва усмехнулась. — Отдал ему меня, непокорную рабыню, которую все равно не надеялся сбыть.
— И Асбьерну ты покорилась? — недоверчиво посмотрела на нее Долгождана. Ольва негромко рассмеялась, покачала головой:
— Что ты! Я надеялась, он убьет меня, потому сразу бросилась на него, как дикая кошка. Он оттолкнул меня, вытащил меч, а потом поглядел внимательно и… протянул его мне. Не острием — рукоятью. Мы стали сражаться. У Асбьерна был только нож длиной в две ладони, и он не нападал, лишь защищался, но я не смогла даже оцарапать его, хотя была опытной воительницей. А когда ему надоело, он легко выбил клинок из моих рук, сбил меня с ног и сказал так: «Я даю тебе свободу, потому что хочу, чтобы ты победила свою судьбу». А потом забрал свой меч и ушел с Лидией, не взглянув больше ни на меня, ни на изумленного продавца.
После я долго сидела на берегу, вдыхая прохладный морской воздух и пытаясь выплакать хотя бы малую часть своих горестей. А едва начало темнеть, отправилась искать ярла и его снекку. Я не знала языка северян, только два слова, подслушанные где-то в дороге: йельпе май… помоги мне. Но Асбьерну их было достаточно. Он взял меня с собой, и ему ни разу не пришлось пожалеть об этом.
— Давно это было? — спросила Долгождана.
— Три лета назад. — Ольва убрала под ремешок выбившуюся темную прядку. — Видишь, волосы еще отрасти не успели.

Прошло уже пять дней с тех пор, как снекка Асбьерна покинула Стейнхейм, и ярл почти все время проводил на носу корабля, глядя далеко вперед, туда, где облака низко плыли над морем. Скоро уже должна была показаться земля, которую Вагн нарисовал на карте. День-другой пути вдоль пустынных скалистых берегов — и они увидят узкий залив и пологие лесистые склоны, обрамлявшие Вийдфиорд — так называли его рыбаки.
Пока же глаза ничего приметного не находили, и мысли Асбьерна обратились к тому, что случилось прошлым летом на берегу Восточного моря у словенских земель. Еще с той поры, как он пришел в себя в маленьком доме ведуньи, что-то неясное не давало ему покоя. Но память подсовывала лишь смутные обрывки: в ночи поднялась тревога… его хирдманны остались на берегу… Ормульв крикнул, что корабль загорелся… суета, языки огня и густой черный дым… он собирался сойти по веслу на берег, к своим людям… а потом — внезапная боль и темнота, которую прогнала сероглазая дочь Велены.
Отлеживаясь в холодной клети, он все пытался вспомнить, что же произошло. Они пришли под белым щитом, вывешенным на мачте в знак мирных намерений, и словене встретили их настороженно, но без особого страха. Послали в город за князем, чтобы поутру вести разговор. Когда стемнело, драккар отвели чуть подальше от отмели в море — мало ли что, но люди Асбьерна поставили на берегу шатер и развели костры. Ни ярл, ни Ормульв, ни их люди ничем не оскорбили здешний народ. И все же на них напали. Посреди ночи, в темноте, как воры.
Но что-то во всем этом казалось ему странным, неправильным. Лучший из его хёвдингов, Бёрк, на берегу выставил караульных — почему те так поздно подняли тревогу? Ведь не мальчишки неопытные стражу несли. К тому же ни одного нападавшего Асбьерн так и не увидел, и возле драккара не было ни одной лодки. Быть может, корабль подожгли смоляными стрелами с берега? Ярл пытался понять и не понимал. Тогда и появилась страшная мысль: а были ли они вообще, эти самые враги? Или кто-то из своих задумал и совершил то, чему ни у богов, ни у людей оправдания не найдется?
Асбьерн отказывался в это верить. Такого просто не могло быть. Про словен его не зря предупреждали — мол, хитрый народ, обидчивый да злопамятный. Да и то, что ведунья прятала его от любопытных глаз в своем доме, говорило о том, что во всем виноваты словене. А расспрашивать он не стал, рассудив, что едва ли девушка, живущая в стороне от всех, знает, что случилось на самом деле.
Много дум тогда передумал ярл. И с каждым днем крепла в нем уверенность, что нужно скорее возвращаться на Хьяр. Тревожно ему вдруг стало за побратима.
И так некстати уже перед самым уходом хмельной волной накрыла его любовь…
Когда-то давно друиды предрекли Асбьерну небывалую удачу во всем — но лишь до тех пор, пока в его сердце не появится женщина. Тогда, сказали они, большая любовь принесет немалую боль. Мог ли он знать, что здесь, на чужом берегу встретит ту единственную, ради которой захочется бросить вызов недоброму предсказанию? А оно с первых дней начинало сбываться. Кто бы стал платить свадебный выкуп вероломным словенам? Кто бы из словен согласился отдать за него, чужеземца, любимую дочь? Да и только глупец мог помыслить о том, чтобы на голые камни, на бесплодный остров привезти молодую жену!
Потому однажды на рассвете он покинул лесной приют и отправился на север, надеясь успеть до холодов, до того, как замерзнет Восточное море. Но в разлуке любовь не прошла, и обещанная боль с новой силой ужалила в сердце, когда этой весной ярл увидел свою ненаглядную на палубе корабля среди пленниц…

Долгождана сидела за высоким столом в доме Хравна и смотрела, как Йорунн заваривает травы для Ингрид, у которой с утра прихватило живот. Кроме них, никого больше в доме не было — Смэйни нянчила своих девочек, старый ведун вместе с конунгом отправился на капище, просить богов об удаче для Асбьерна. Они теперь каждый день делали это.
— Скажи, говорил ли Асбьерн с тобой о любви? — вдруг спросила Долгождана подругу. Рука ведуньи с деревянной ложкой на мгновение замерла, потом снова пошла по кругу размешивать кипящий отвар.
— С чего бы ему? — удивилась Йорунн. — Я вроде повода не давала.
— Говорят, ярл еще прошлой осенью вернулся на остров сам не свой. — Долгождана вздохнула, подперла щеку ладонью. — После того, как у тебя погостил, даже на Лив не взглянул ни разу. Может, ты зелье целебное с приворотным попутала да опоила его случайно?
— Что ты! — отмахнулась подруга. — Такое не спутаешь! И тебе ли не знать, что я зелья приворотные отродясь не готовила и не буду. Колдовством любовь не заменишь, счастье не приманишь.
— Да шучу я. — Долгождана задумчиво смотрела в огонь. — Только Асбьерн и правда тогда тебя полюбил. И волчицу твою спас, и на лодье подошел сразу, и даже бежать предлагал, своих не побоялся. А потом сделал все, чтобы свободу тебе вернуть. Он надеется, что и ты его полюбишь. Я слышала, как он сказал: подожду еще, а если затоскует, домой запросится — сам отвезу.
Некоторое время Йорунн молчала, не зная, что и ответить. Потом спросила:
— Ярл так и сказал: мол, сам отвезу Йорунн домой?
— Так и сказал, — кивнула Долгождана. — Правда, по имени не называл, но я сразу подумала…
— Ах, вот оно что! — перебила ее ведунья и рассмеялась. — Мне-то казалось, что Асбьерн тебе свое сердце отдал. Иначе зачем он тебя на волчицу выменял, на острове оставил, в доме со свободными поселил?
— Я его о том спрашивала, — призналась Долгождана. — Он сказал, что оставил меня для того, чтобы ты без подруги не заскучала. А когда узнал, что я княжна, стал выведывать, что там братья мои против них, северян, замышляли. Какая же это любовь, Любомирушка? Да и с чего ей быть? Это ведь ты его подобрала, выходила, к жизни вернула…
— Погоди, — вновь перебила Йорунн. — Ярл не забыл того, что я для него сделала, но ни разу не попросил меня сесть рядом, не заговорил о свадебном выкупе. А вот когда Хравн открыл ему правду о тебе и предложил взять с твоих братьев богатый выкуп, Асбьерн ответил, что сам бы князю его заплатил. Я еще удивилась: чего это он? Неужто влюбился?
— Точно ли так сказал? — недоверчиво прищурилась Долгождана. — Может, ты что-то напутала? Не на словенском ведь шел разговор.
— В словах могла и ошибиться. — Йорунн накрыла глиняную миску кусочком ткани и стала осторожно процеживать отвар. — Но я помню, как он тогда смотрел на тебя. И видела его лицо в то утро перед отплытием, когда ты не пришла его проводить.

Над узким проливом нависали тяжелые, хмурые скалы. По приказу Асбьерна снекка пошла медленнее, потом и вовсе остановилась. Но никто не зажигал костров, не спешил сообщить о прибытии незваных гостей. Со стороны моря фиорд казался безжизненным и холодным.
— Правьте к берегу, — велел ярл. — Но сперва прощупайте дно.
Торд был хорошим кормщиком, но в незнакомом фиорде привык доверять не столько чутью и карте, сколько длинной жерди, которой мерили глубину и отыскивали подводные камни. Дважды снекка проходила над отмелью, и хирдманны слышали, как киль ее касается дна. Затем все стихло. Корабль плыл над глубокой водой.
Пролив все расширялся и вскоре превратился в большой круглый залив. Снекка шла на веслах, и гребцы с любопытством смотрели по сторонам. Вийдфиорд не был похож на Хьяр — здесь скалы не взмывали в небо остриями мечей, не пугали своей крутизной. Здесь подножия гор покрывала бархатная зелень, на пологих склонах росли густые сосновые леса, удобные тропы вели наверх, к горным пастбищам. Спокойная и сытая жизнь должна была быть у здешних хозяев.
— Вижу жилой двор, — сказал один из хирдманнов.
На берегу уже можно было разглядеть большие корабельные сараи, а чуть дальше — несколько домов с плоскими крышами, покрытыми дерном. Но сколько Асбьерн ни вглядывался, сколько ни вслушивался, не увидел ни одного человека, не услышал ни стука топора, ни мычания коров, ни женского смеха, ни детского крика. Это было очень странно.
И все же он велел подойти ближе и высаживаться на берег. Не всем это пришлось по нраву, но приказ оспаривать никто не посмел. Вождь лучше знает, что делать и когда следует опасаться. Тем более такой вождь, как Асбьерн Счастливый.
Возле корабельного сарая они заметили лодки, перевернутые не бурей — заботливыми руками хозяев. Неподалеку на камнях сушились сети. Ярл задумчиво усмехнулся и первым сбежал по веслу на берег, прошелся возле кромки воды, внимательно оглядываясь. Следом за ним начали спускаться хирдманны.
И тут они услышали громкий и яростный собачий лай. Прямо на них из-за дальних домов неслась огромная песья стая. Впереди бежал вожак — крупный, светло-серый, похожий на волка, только с загнутым на спину пушистым хвостом.
— Асбьерн! — крикнул со снекки Торд. — Возвращайся на корабль!
Но ярл упрямо мотнул головой и остался стоять на берегу, не показывая ни страха, ни волнения. Не стал вытаскивать меч, не полез за ножом, даже плащ не снял, чтобы было чем отмахнуться от свирепой стаи. Просто стоял и ждал. Его люди остались возле снекки, готовые в случае чего прийти на помощь вождю.
Собаки налетели, окружили Асбьерна, продолжая заходиться лаем. Ярл оглядел десятка два оскаленных, рычащих морд, нашел вожака и спокойно сказал ему:
— Мы пришли с миром. Клянусь, что ни один из нас не причинит зла людям, живущим здесь. Ты знаешь, что я говорю правду, потому что в сердце моем нет страха.
И, продолжая смотреть в глаза вожаку, медленно протянул ему раскрытую ладонь.
Хирдманны замерли, глядя на них. Некоторое время огромный пес продолжал угрожающе рычать, потом замолчал, шумно втянул влажным носом воздух и подошел ближе к ярлу. Обнюхал его руку, затем сапоги… и вдруг завилял хвостом, заскулил, припал к земле, словно игривый щенок, а потом поднялся на задние лапы, уперся передними в грудь Асбьерна и принялся вылизывать ему лицо. Остальные псы, радостно тявкая, запрыгали вокруг.
— Ну, уймись, уймись, — добродушно проворчал Асбьерн, стараясь лаской угомонить собаку. Получилось у него не сразу. Наконец вожак закончил приветствовать гостя, отошел в сторону, повернулся к домам и несколько раз отрывисто взлаял. На его зов из жилищ стали осторожно выходить люди — девушки, женщины, малые дети, ребятня постарше, несколько стариков. Первым подошел рослый, худой, не старый еще мужчина, в светлых глазах которого Асбьерн увидел не столько тревогу, сколько надежду.
— Мир твоему дому, человек, — проговорил ярл.
Суровое, обветренное лицо мужчины дрогнуло. Он обернулся к своим и крикнул срывающимся от волнения голосом:
— Вождь! Вождь пришел!

Рослого мужчину звали Эйрик Тормундссон. Когда-то был хирдманном здешнего хёвдинга, Дитвинда Жестокого, а теперь стал за старшего в Рикхейме — так называли жители Вийдфиорда свой дом. Вот что рассказал Эйрик Асбьерну и его людям.
Вийдфиорд издавна был богат и землями, и лесами с дичью, и промысловой рыбой, да и защищен лучше других — не зная дороги, многие чужеземные корабли садились на мель в проливе между скалами или шли на дно с пропоротым брюхом. Так что люди здесь жили, не зная беды, в достатке и сытости, и не могли припомнить, случались ли когда голодные зимы, чтобы нечего было есть. Но, видно, такая жизнь не пошла на пользу последнему хёвдингу, Дитвинду. Стал он скуп, отгородился от всех, оттого даже прозвали его — Дитвинд Жадный. Был у вождя единственный сын, Дунгват, которого воспитывали в Свеаланде. Когда ему исполнилось семнадцать зим, он вернулся к отцу и привез с собой подарок от свейского ярла — двух подросших щенков охотничьей лайки. С такими собакими в Свеаланде ходили на медведя и лося, на них ездили в санных упряжках, многие из них сторожили дома и скот.
Лайки прижились в Рикхейме, каждый год в своре появлялись новые щенки. Крупные, выносливые псы были подспорьем и охотнику и пастуху, они отважно бросались на врага и при этом были ласковы с детьми. Многие соседи и гости готовы были платить серебром за пару таких собак, но Дитвинд Жадный ни одной не продал. Зато когда лаек в Рикхейме стало слишком много, он приказал безжалостно топить новорожденных щенков, оставляя в помете лишь одного, самого крепкого.
 А несколько зим назад к Дитвинду приплыла снекка от его младшего брата. У того на его земле случился неурожай, люди голодали, и брат попросил брата о помощи. Но хёвдинг велел им уплывать восвояси, хоть и говорил ему старый провидец Вейт, что не годится так поступать. Даже молодой Дунгват уговаривал отца помочь кровному родичу. И все же Дитвинд никого не послушал. Лишь рассмеялся, когда мудрый Вейт сказал ему, что боги такого не забывают и сурово карают того, кто противится их воле.
Снекка тогда уплыла ни с чем, а Дитвинда хёвдинга все стали называть Жестоким. И с той поры удача отвернулась от его рода. Спустя год погиб единственный сын хёвдинга — страшная буря разметала в щепки его драккар, отправила на дно и молодого Дунгвата и всех его воинов. Следом один за другим случились два неурожая, словно сам Фрейр затворил чрево земле. А потом ударила лютая холодная зима, после которой в Рикхейме начался мор. Неведомая прежде хворь в одночасье поселилась во всех домах, и очень скоро повсюду слышался плач по умершим и стоны еще живых. Целители трудились день и ночь, чтобы спасти тех, кто заболел, но запасов зелий и трав на всех разом хватить не могло… Дитвинд хёвдинг умер одним из последних, насмотревшись, как гибнут те, чьи жизни вверили ему боги. И некому было достойно снарядить в последний путь ушедшего вождя — его тело сожгли на берегу вместе с остальными умершими, прах развеяли по ветру, и не осталось от Дитвинда Жестокого на этой земле ничего, кроме дурной славы.
Старого Вейта боги пощадили. Он умер совсем недавно, до последнего дня прося у своих покровителей милости и прощения. И перед смертью было ему даровано видение о том, что великий вождь придет сюда на лодье со своими людьми и свирепые псы хёвдинга признают в нем хозяина. Страшной клятвой связал Вейт всех, кто остался в живых: заставил пообещать, что примут они руку нового вождя и будут служить ему так же, как служили Дитвинду хёвдингу. Только тогда боги вновь пошлют удачу жителям Рикхейма и вернут плодородие здешней земле.
— Потому просим тебя, — проговорил Эйрик Тормундссон, заканчивая свой рассказ, — будь вождем нашим, Асбьерн Счастливый. Не откажи.
Некоторое время Асбьерн молчал, обдумывая услышанное. Потом заговорил:
— Когда-то я тоже все потерял — дом, семью, верных людей, и все же мечту править на своей земле не оставил, потому что родился вождем. Но в трудную минуту я принес клятву Эйвинду конунгу, моему побратиму: пообещал, что до тех пор, пока он не вернет утраченное, я никого под свою руку не возьму.
Горестный стон прокатился по толпе собравшихся, но Асбьерн сделал знак, и все замолчали.
— Мы искали хорошие земли, чтобы переселить наших людей с бесплодного острова Хьяр, а потом построить драккары и отправиться отвоевывать остров Мьолль, чтобы его хозяином снова стали называть конунга из рода Ульва, Эйвинда Торлейвссона. Как только это произойдет, клятва будет исполнена и я сам смогу стать вождем. До той же поры мой вождь — Эйвинд.
После краткого раздумья Эйрик Тормундссон произнес:
— Что ж, тогда пусть люди Эйвинда конунга переселяются к нам. Рикхейму и помощь нужна и защита. Только скажи побратиму, чтобы обиды не было: мы под твою руку встанем и вождем признаем тебя одного. Больше никто на этой земле не нарушит волю богов.
— Быть посему, — ответил Асбьерн. — А я не предам тех, кто поверил мне. Обещаю.
И крепко обнял Эйрика.

Все, что спряла Долгождана за вечер, вновь оказалось испорчено. Унн, не скрывая досады, размотала клубок, и добротная шерстяная нить распалась на короткие, в четверть локтя, обрывки. Из такой уже ничего не свяжешь, разве что на штопку пустить.
— Мы с Фрейдис вместе сидели за работой, — вступилась за девушку Хельга. — И я видела, что нить была целой!
— Я тоже видела, — подала голос Лив.
Арнфрид взяла из рук матери пряжу, оглядела ее и сказала:
— Такое бывает, если клубок протыкают ножом с разных сторон.
Долгождана растерянно посмотрела на нее. Потом справилась с нахлынувшим было стыдом и проговорила:
— У нас бы подумали, что домовой пакостит. Он если кого невзлюбит, вредничать начинает.
— О словенских духах-хранителях дома я слышала от мужа, — сказала Унн. — И он говорил, будто эти духи больше всего не любят тех, кто работает кое-как.
Долгождана опустила глаза. Что ж, пусть упрекают в нерадивости, она-то лучше знала, чем провинилась перед здешним домовым. Все в этом доме любили синеглазого ярла, и теперь незримый хранитель мстил ей одной за то, что возомнила себя особенной, не ответила на любовь Асбьерна, не пошла, неблагодарная, его провожать. А случись с ним в дальнем краю беда — станут ли другие оберегать ее так же, как он? Или вспомнят, что она простая рабыня, которую вовсе не обязательно о чем-либо спрашивать или жалеть…
— Не плачь, — уже мягче проговорила Унн. — Люди здесь не верят в домовых, они верят в ниссов  и двергов  — темных альвов, которые, по слухам, те еще озорники. Сходила бы ты к Хравну да узнала, как их отвадить.
Унн забрала корзину с пряжей и вышла во двор. Долгождана догнала ее уже возле длинного дома.
— Госпожа! — окликнула она хозяйку. Та обернулась, и девушка осмелилась спросить ее: — Госпожа Уинфрид, а кто такие альвы?
— Альвы? — немного удивленно проговорила Унн. — Там, где я родилась, альвами называли лесных духов, живущих в королевстве Альвхейм, которое не дано увидеть человеку. Эти духи обликом прекраснее, чем солнце — высокие, стройные, с яркими глазами цвета неба или весенней листвы. Говорят, альвы знали колдовские секреты и повелевали силами природы, и часто бывало так, что своей красотой они пленяли сердца смертных, мужчин и женщин. — Она улыбнулась и добавила шепотом: — В семье Асбьерна верили, что один из его далеких предков взял в жены дочь бессмертного альва. Может и так, ведь в роду МакГратов все были очень красивы. Правда, никто из них не умел колдовать.
— Говорят, ярлу всегда и во всем сопутствует удача, — сказала Долгождана. — Это ли не колдовство?
Унн снова улыбнулась и погладила девушку по щеке:
— Боги любят Асбьерна за храброе сердце и чистую душу, оттого и благоволят ему. Верю, что однажды и златокудрая Фрейя, которой он тщетно возносит молитвы, одарит его своей милостью.

На седьмой день после того, как снекка Асбьерна ушла в море, на горизонте показались полосатые паруса кораблей датского хёвдинга Вилфреда.
 Этого гостя давно ждали в Стейнхейме, поэтому стали готовиться к встрече. Рабыни и жены варили ячменное пиво, пекли хлеб, натопили баню и по совету Йорунн запарили в чане душистые травы, чтобы потом плескать на раскаленные камни.
Эйвинд конунг велел своим хёвдингам собрать оружие и запереть его в сундуках. И напомнил воинам, чтобы вели себя достойно: не мешали гостям веселиться, но и не позволяли никого обижать.
— Датчане пробудут у нас недолго, — сказал он. — Им нужно успеть домой до праздника Мидсумар. Так пусть они потом всем рассказывают, что нигде их не принимали так хорошо, как в Стейнхейме!
Датских кораблей было три: черный драккар Вилфреда хёвдинга и два кнорра, один большой, другой поменьше. Их встретили на берегу приветственными криками и живо поднесли сходни, едва только лодьи уткнулись в прибрежный песок. И вскоре Вилфред хёвдинг по прозвищу Скала с радостным смехом обнимал и хлопал по плечам Эйвинда конунга и многих других, кого хорошо знал.
— А ты все не меняешься, Вилфред, — сказал ему Ормульв. — Только седины больше стало. Одно слово — Скала!
Хёвдингу было уже больше пятидесяти зим, и у себя на родине он слыл великим воином. Сам датский конунг прислушивался к его советам.
— В этот раз я решил взять с собой старшего сына, Инрика, — сказал Вилфред. — Помнишь его, Эйвинд? Он привел для тебя кнорр, как и было условлено.
Высокий русоволосый воин в богатом плаще сбежал по сходням и подошел к ним. Последний раз Эйвинд видел Инрика еще мальчишкой и заметил, что с годами тот все больше становится похож на отца. Будет кому продолжать славные деяния рода.
— Рад тебя видеть, Эйвинд конунг, — проговорил сын хёвдинга. — Хочешь осмотреть свой новый корабль?
— Плох тот хозяин, который сразу начинает говорить о делах, — улыбнулся Эйвинд. — Завтра погляжу на кнорр, а пока смойте с себя усталость и приготовьтесь пировать до тех пор, пока не стемнеет!

В честь прибытия датчан собрали богатый пир. Едва закончили накрывать столы, Унн велела Фрейдис и младшим девчонкам возвращаться в женский дом и не выходить оттуда без ее позволения. А чтобы без дела не сидели, выдала им по плоской деревянной игле да по клубку шерсти — рукавицы вязать.
Прочие рабыни остались прислуживать на пиру. Осталась и Ольва, привыкшая сидеть на таких праздниках рядом с Иваром и Унн. А Зорянку-Сванвид никто и спрашивать не стал: место невесты — рядом с женихом, особенно если жених — младший брат конунга. Датчане разглядывали ее, кивали, поглаживая усы, — хороша! — а робкая Сванвид сидела, словно примороженная к скамье, и мечтала только об одном: сбежать оттуда да поскорее.
Йорунн тоже хотела остаться — здешние пиры были для нее в диковинку, но приковыляла Смэйни, заохала: мол, с утра спину ломит, отвару бы целебного испить. Да еще попросила девушку заварить травы для Хравна — старика опять мучил кашель. И сказала, что Сигрид принесла маленькую Эсси: нездоровится девчонке, застудили малость.
— Ох, ну и дела! — всплеснула руками Йорунн. — Пойдем тогда скорее, матушка.
В это время в дружинный дом как раз входил Эйвинд конунг, а с ним датский вождь и его сын. Ведунья с улыбкой поклонилась им и быстро выскользнула за дверь. Инрик проводил ее взглядом.
— Скажи, Эйвинд, кто эта девушка? — спросил он.
— Которая? — немного рассеянно отозвался конунг.
— Темноволосая красавица, — объяснил Инрик. — Только что мимо прошла.
— Ее зовут Йорунн, — коротко ответил Эйвинд. И больше ничего добавлять не стал.

 Праздник удался на славу, и Вилфред хёвдинг то и дело брал в руки звонкую арфу или лангелейк, чтобы сказать о гостеприимстве и щедрости хозяина Стейнхейма. Про него не зря говорили, что он умел лучше многих слагать висы  — ни у сына его Инрика, ни у Эйвинда не выходило так хорошо, как у Вилфреда Скалы. Мог с ним поспорить разве что Асбьерн, и хёвдинг не раз пожалел о том, что ярла сейчас не было с ними.
Девять зим назад он и его люди помогли молодому Артэйру отомстить за погубленную семью, наказать разбойников и предателей. Вилфред поначалу не очень-то доверял мальчишке-скотту, который собрался натравить его викингов на одного из хьяльтландских эрлов и захватить принадлежавший ему замок. Датский хёвдинг не хотел вмешиваться в междоусобные войны и не стал бы слушать того, кто надеялся на победу, оплаченную чужой, купленной кровью. Но молодой эрл и его люди вызвались идти в бой наравне со всеми, а сам Артэйр показал себя отчаянным храбрецом, решив потайными ходами пробраться в замок и открыть ворота людям Вилфреда. И когда ему это удалось, хёвдинг подумал, что было бы неплохо, если бы у его подрастающего в Готланде сына появился такой смелый и хитроумный наставник. А увидев, как сражается Артэйр МакГрат и как падают враги, сраженные его мечом, он решил предложить осиротевшему юноше отправиться с ним в Готланд и назваться одним из его сыновей. Даже новое имя ему придумал — Асбьерн, Медведь Богов.
Он еще не знал тогда, что Артэйр и Эйвинд уже совершили обряд побратимства, призвав в свидетели северных и хьяльтландских богов. И что молодой эрл, понимая, что после учиненной им расправы будет объявлен вне закона, принял решение плыть вместе с Эйвиндом и Ормульвом на остров Хьяр. Вилфред не стал его отговаривать — Артэйру и без того было известно, что впереди его ждет нелегкая жизнь, потому он и не позвал с собой никого из своих людей. Но нашлись те, кто по собственной воле ушел с молодым вождем. Среди них были братья Фарланы — Бирк, Стин и Роари, и, конечно же, Уинфрид с маленькими дочерьми.
Придуманное хёвдингом имя пришлось по душе молодому скотту. И после того, как Артэйр МакГрат навсегда простился с эрлом Рейбертом и с родиной своих предков, на палубу датского корабля поднялся побратим Эйвинда Торлейвссона, викинг по имени Асбьерн, которого позже люди назвали Счастливым.

Для дорогих гостей Эйвинд приказал открыть один из бочонков с вином, и Халльдор не замедлил угостить заморским напитком свою невесту. Зорянке вино понравилось больше, чем пиво, только с непривычки девушка быстро захмелела и, забыв о смущении, стала поглядывать по сторонам, смеяться удачным шуткам и не убрала руку Халльдора, когда тот в очередной раз обнял ее.
Гости веселились от души. Соскучившиеся по женской ласке хватали пробегавших мимо пригожих рабынь, сажали их за стол, угощали пивом и сыром, а потом тянулись поцеловать. Один из датских хирдманнов поймал за руку Весну, разливавшую пиво, подвинулся на скамье, освобождая место рядом с собой. И тут же почувствовал тяжелый взгляд человека, сидящего напротив. Лодин не стал ничего говорить, просто смотрел — и датчанин, годившийся ему в сыновья, замешкался, отвел глаза и выпустил руку девушки. Перепуганная Весна торопливо наполнила его рог и поспешила дальше. Но теперь если кто-то пытался обнять ее или усадить с собой рядом, она поворачивалась, ища взглядом Лодина, и воины оставляли ее в покое.

Ольва на пиру почти не брала в рот хмельного, и Лейдольв, заметив это, сказал:
— Женщины не пьют, если боятся, что пиво заставит их выдать сердечные тайны.
— Или если просто не хотят пить, — отозвалась девушка. Но насмешник не унимался:
— Признай, что опасаешься во хмелю сказать при всех, что я нравлюсь тебе, и наброситься на меня с поцелуями!
— Будь так, я опасалась бы, что, обнимая, переломаю тебе все кости, а то и ненароком придушу, — рассмеялась Ольва. — Не хватало еще виру платить за тебя конунгу.
Сидевшие рядом воины громко расхохотались. Если бы не хмельное веселье, царившее на пиру, Лейдольв не спустил бы такой обиды. Но он тоже рассмеялся и сказал:
— Жена мужевидная
Силой хвалилась,
Рабынь обнимала,
Замуж звала их,
Лишнего выпив.
Хирдманны захохотали еще пуще, хлопая себя по коленям — шутка понравилась. Краска бросилась в лицо Ольве, между бровями залегла гневная складка. Захотелось вскочить и выбежать прочь — а как убежишь, не придумав достойного ответа? Вот только висы сочинять она не умела, поэтому, спрятав досаду, выхватила из рук Лейдольва наполненный рог с пивом и под восторженные крики выпила его до дна. Пусть не думают, что она чего-то боится. И пусть одноглазый зубоскал не надеется: на празднике она покажет, кто из них горазд лишь языком трепать.

Пировать закончили ближе к рассвету. Перед тем, как лечь спать, Вилфред хёвдинг сказал Эйвинду:
— Один из моих воинов, Хрёрек, недавно был ранен в бою. Рана затянулась, но не перестала болеть. А сегодня в бане я заметил, что плечо Хрёрека распухло и самого его лихорадит. Помню, ведун твой сведущ в целительстве; может, сумеет помочь?
— Хравн никому в помощи не отказывал, — ответил Эйвинд. — Утром пойдем к нему.
— А если он не поможет, — подхватил Ормульв, — молодую ведунью попросим.
— Ведунью? — удивился Вилфред, не замечая, как изменилось лицо конунга.
— Йорунн, — усмехнулся Ормульв. — Ей силу немалую боги дали. Всех лечит.
— Йорунн? — переспросил Инрик. — Та темноволосая красавица? Что же ее на пир не позвали?
— Может, Хравну опять нездоровилось, и она с ним сидела. Или зелья свои делала, — простодушно пояснил хёвдинг, не замечая хмурого взгляда Эйвинда.
— Да кто бы ни взялся лечить, лишь бы помогло! — отмахнулся датский вождь. — Утром решим.
Эйвинд молча кивнул.

Когда поутру гости проснулись, Эйвинд конунг сам проводил Вилфреда и Хрёрека к дому ведуна. И не удивился, когда Инрик вызвался идти с ними.
Старый Хравн только что вернулся с прогулки по берегу и отдыхал, ожидая, когда Смэйни принесет ему поесть. Он бегло ощупал красное, раздутое плечо датчанина и спросил:
— Когда вынимали стрелу, заметили, что наконечник раскололся?
— Я сам ее выдернул, — поморщился Хрёрек. — Мы сражались, некогда было разглядывать.
— Отколотый кусок остался внутри, — проговорил ведун. — Придется надрезать кожу и вытащить его, иначе ты потеряешь руку или умрешь через несколько дней. Я бы помог тебе, но молодые глаза лучше старых, а молодые пальцы проворнее и сильнее. Пусть Йорунн достанет осколок.
— Где же она? — нетерпеливо спросил Инрик.
— За молоком пошла, — ответил ему Хравн. — Сейчас придет.
— Вот что, Инрик, — повернулся к молодому датчанину Эйвинд. — Нечего здесь без особой надобности стоять. Ты мне кнорр обещал показать. Идем.
Сын хёвдинга вышел вслед за ним, но без особой охоты. А вскоре вернулась Йорунн. Поклонилась гостям, поставила горшочек с молоком на стол, обтерла чистой тряпицей руки и внимательно выслушала Хрёрека. Потом велела ему сесть на лавку, осмотрела плечо. Осторожно потрогала потемневшую кожу вокруг затянувшейся раны.
— Жар у тебя, — сказала Йорунн датчанину. — Сейчас травы заварю, выпьешь две кружки. Один отвар боль унимает, другой кровь очистит. Потом буду осколок вытаскивать.
Она прикрыла глаза и склонила голову, мысленно обращаясь к Великой Матери и прося ее о помощи. Затем развела огонь и повесила над очагом котелок с водой. Пока закипала вода да настаивались отвары, молодая ведунья приготовила чистые лоскуты, достала из ларца и обдала кипятком один из серебрянных ножей, смешала в глиняной миске особые травы, растолкла их ступкой, запарила и сделала целебную мазь. После того, как Хрёрек выпил оба отвара, Йорунн взяла нож и, что-то негромко напевая, одним коротким, стремительным движением провела по нарыву и тут же приложила чистую тряпицу. Датчанин не издал ни звука, пока она вычищала рану, и только хрипло охнул, когда пальцы девушки коснулись застрявшего в глубине обломка.
— Потерпи, — сказала ему Йорунн. — Я быстро.
— Тащи, женщина! — прорычал изнуренный болью викинг. — Во имя Одина!
Ловким и точным движением она поддела обломок и выдернула его. После чего еще раз промыла рану, стянула ее края, положила сверху пропитанный мазью лоскут и сделала повязку. А потом шепотом прочитала заговор на неведомом датчанам языке.
— Травы оставшееся вытянут, — пояснила девушка. — А слова, обращенные к Великой Матери, придадут тебе сил и помогут ране быстрее зажить. Но ты все равно должен прийти ко мне после полудня и вечером, чтобы выпить целебное зелье и сменить повязку.
Хрёрек пробормотал слова благодарности и стал осторожно натягивать рубаху. А Вилфред хёвдинг усмехнулся в густые усы, покачал головой и уважительно сказал:
— Ты так молода, но во врачевании ран сведуща. Повезло людям Эйвинда с целительницей, а старому Хравну — с внучкой. Спасибо тебе.
Йорунн ничего не ответила, только улыбнулась и поклонилась вождю. А Хравн не услышал слов хёвдинга. Он спал.

В этот день хозяева и гости были заняты торгом. Датчане разгрузили кнорры, люди Эйвинда собрали все, что предназначалось для обмена и продажи. Вожди осмотрели товары, все пересчитали, договорились о цене. Вывели рабов-словен, и Вилфред велел им снять рубахи, чтобы убедиться, что они крепки телом, не больны и не увечны. После Унн привела девчонок-рабынь. Хёвдинг скользнул по ним взглядом, махнул рукой: сгодятся… Весна стояла и смотрела на датские корабли, пыталась представить себя на качающейся палубе, в темном трюме, потом — на неведомом берегу среди чужих людей. Далеко за морем останется любимая сестренка Зоряна, умница Йорунн, ловкая Ольва, строгая, но добрая Унн, и каждый день сердце Весны будет разрываться от тоски. Но потом она представляла себя в объятиях Лодина… и снова переводила взгляд на кнорры.
Вилфред хёвдинг ушел, и девчонкам велели возвращаться к работе, сказали, что датчане заберут их завтра утром. Новость не была радостной, но плакать никто не стал.

После полудня Йорунн сменила повязку Хрёреку, а потом взяла глиняную плошку да молоко, оставшееся от завтрака, и отправилась в женский дом. Накануне Долгождана пожаловалась ей на шаловливого духа, который взялся ее изводить и в работе пакостить. Посоветовавшись с мудрым Хравном, Йорунн решила задобрить здешнего домового угощением и уговорить его вести себя смирно.
Выпроводив девчонок во двор, молодая ведунья закрыла за собой дверь и огляделась. Некоторое время она молча стояла возле очага, прислушиваясь к чему-то, ведомому лишь ей одной, потом распустила косу, сняла поясок, поклонилась каждому из четырех углов и стала медленно ходить посолонь, приговаривая:
— Кто бы ни был ты, озорная душа, услышь мои слова, не откажи в просьбе! Смилуйся, девкам вредить перестань, шерсть не режь и не путай, вышивку не порти, сор в еду не кидай! Если прогневали чем — прости, хозяин ласковый! А пуще всего не обижай Долгождану-Фрейдис, лучше лишний раз помоги ей да защити. А мы тебя за то каждый день угощать будем.
Девушка налила молока в плошку и поставила ее в самый темный угол под лавку. Потом снова поклонилась, завязала пояс и стала неторопливо заплетать косу. Дом казался ей тихим и уютным — должно быть, дух-хранитель услышал ее и угомонился. Вот отведает свежего молочка да и забудет про всякие пакости…
Дверь скрипнула. На пороге появилась медноволосая Лив.
— Что ты тут делаешь? — удивилась она.
— Слухи пошли, будто нечисть в доме озорует, — объяснила Йорунн. — Вот я и пришла с ней побеседовать, попросила впредь не баловать, не вредничать.
— Хорошо, если она тебя послушает, — отозвалась Лив. — А то Сванвид ложится спать, накрывшись с головой одеялом: ей всюду дверги мерещатся.
Она прошла мимо Йорунн и села на лавку. Смерила девушку любопытным взглядом:
 — Правду ли говорят, что ты многое умеешь?
— Лучше прямо скажи, что тебе нужно, — усмехнулась молодая ведунья, перевязывая косу лентой.
— Хочу, чтобы тот, кого я люблю, навеки моим стал, — ответила Лив. — Замуж за него хочу.
Йорунн внимательно посмотрела на нее:
— А любит ли он тебя?
— Любит, давно уже, — вздохнула медноволосая красавица, — но не торопится хозяйкой в дом ввести. А мне свободу получить хочется, женой законной назваться, сына ему подарить. И он счастлив будет, и меня люди станут уважать.
Йорунн понимающе кивнула. Взяла с полки кружку, плеснула туда чистой воды. Потом спросила:
— Как его зовут?
— А тебе зачем? — прищурилась Лив.
— Наговоренную водицу сделать, — пояснила девушка. — Чтобы суженый твой всей душой к тебе прикипел. Только заговор не получится, если имени не назвать.
Лив замялась, отвела взгляд. Нехотя ответила:
— Асбьерн ярл.
— Вот оно что, — задумчиво проговорила Йорунн, впрочем, без особого удивления. — Тут я вряд ли чем помогу. Проще утес приворожить и на тебе женить, чем Асбьерна ярла. У вождей от колдовства защита сильная, сами боги их охраняют.
— Но ты-то, говорят, ведунья всесильная, — стала упрашивать Лив. — Подумаешь, на водичку пошептать… Вдруг да и получится?
Йорунн усмехнулась, опустила вспыхнувшие озорством глаза, поднесла кружку к губам, шепотом произнесла несколько слов и протянула красавице наговоренную воду:
— Вот, возьми. Выпей сейчас и до захода солнца думай об Асбьерне. Но учти: если ты меня обманула и ярл не любит тебя, наговор проклятием обернется. Пойдут неудачи одна за другой, беды да болезни, а может, даже и смерть. Будь осторожна.
Сказала, улыбнулась и пошла к дверям. И краем глаза увидела, что Лив растерянно смотрит в кружку с водой, а отхлебнуть из нее не решается.

Когда Йорунн проходила мимо дружинного дома, ее окликнули. Девушка обернулась — голос был ей незнаком, и увидела молодого датчанина, в котором только слепой не признал бы родную кровь Вилфреда хёвдинга. Ведунья приветливо улыбнулась, и сын вождя сказал ей:
— Мое имя Инрик Вилфредссон. Последний раз я был на острове Хьяр очень давно, еще мальчишкой. Не сходишь ли со мной прогуляться по берегу и не расскажешь ли, как вы тут живете?
Йорунн заглянула в его светло-серые глаза и, подумав, ответила:
— Если матушка Смэйни позволит — пойду.
Смэйни в доме не оказалось, и девушка решила, что ничего плохого не случится, если она среди бела дня на глазах у всех пройдется вдоль берега с сыном вождя. Они спустились к морю, и разговор у них сразу заладился. Йорунн поведала Инрику о жизни на острове, а он показал ей датские корабли и стал рассказывать о своей стране, о морских походах и о сражениях, в которых участвовал. Йорунн слушала его с интересом, смеялась, когда он вспоминал что-то забавное, а Инрик все норовил то коснуться ее руки невзначай, то соринку с плеча смахнуть.
Ормульв хёвдинг первым заметил их и подтолкнул локтем Эйвинда: гляди, мол. Сигурд тоже увидел и покачал головой:
— Как бы не увез датчанин девчонку.
— Да она только рада будет, — усмехнулся Ормульв. — Готланд — не остров Хьяр, а Инрик — не простой хирдманн. — И крикнул проходившему мимо Вилфреду: — Смотри, Скала, наша ведунья околдовала твоего сына!
— Красивой да разумной колдовать незачем, — отозвался датский вождь. — На такой и хёвдингу не стыдно жениться.
Эйвинд конунг ничего говорить не стал. И на берег смотреть — тоже.

А Инрик и ведунья неторопливо шли вдоль кромки моря, глядя то по сторонам, то друг на друга. И улыбались, то смущенно, то весело.
— Я бы хотел показать тебе свою страну, — сказал молодой датчанин. — Тебе бы там понравилось, Йорунн.
Девушка только вздохнула, а потом попросила:
— Скажи, могу я завтра перед отплытием попрощаться с рабынями, которых вы повезете в Готланд?
— Что тебе за дело до них? — удивился Инрик.
Йорунн долго смотрела на корабли, на бескрайнее холодное море, а потом перевела взгляд на датчанина:
— Эти словенские девушки — мои подруги. Я была с ними, но Эйвинд-конунг дал мне свободу, узнав, что я умею лечить.
— Вот как? — Инрик нахмурился. — Мы с отцом думали, что ты старого Хравна внучка или преемница.
— Нет, — покачала головой Йорунн, — в преемницы я не сгодилась, так Хравн сказал, когда новое имя мне выбирали. А дома меня звали Любомирой, я родилась в семье ведунов и целителей, и была свободной до нынешней весны, пока люди Эйвинда не пришли в словенские земли.
Инрик выслушал ее, помолчал, потом сказал:
— Приходи завтра утром на берег, простишься с подругами.
— Спасибо тебе, — обрадовалась девушка. Сын вождя улыбнулся, прищурил светлые глаза:
— А хочешь на наш драккар подняться, посмотреть боевой корабль?
Йорунн растерялась, осторожно напомнила:
— Говорят, примета плохая, если женщина на палубу драккара взойдет…
Инрик от души рассмеялся:
— Это верно. Иную не то что к кораблю — к лодке подпускать опасно. Но ты же ведунья. От тебя худого не будет.
Девушка тоже рассмеялась, лукаво прищурилась:
— Я бы пошла, Вилфредссон, да боюсь, вдруг ты тоже решишь увезти меня силой и в трюме запрешь?
Кровь хлынула в лицо молодому датчанину. Он остановился, нахмурился, сжал кулаки:
— Никто еще не упрекал меня в бесчестии!
Сказал, как отрезал. И пошел прочь.
— Инрик, я… — растерянно проговорила девушка, но он не обернулся, не сбавил шаг. — Я не хотела тебя обидеть, Инрик! Пошутить решила, глупая… Прости!
 Но Вилфредссон уже не слышал ее слов. Или сделал вид, что не слышит.

Вечером Йорунн позвали ужинать в дружинный дом, и она не посмела отказаться. Датчане поглядывали на ведунью с любопытством, а она без всякого смущения смотрела по сторонам и на любопытные взгляды отвечала улыбкой. Только однажды ее лицо опечалилось — когда она заметила сидящего поодаль Инрика. Но вот сын датского вождя повернулся в ее сторону, увидел девушку… и вдруг улыбнулся в ответ, а потом высоко поднял рог с пивом, давая ведунье понять, что пьет в ее честь. У Йорунн отлегло от сердца: хоть и вспыльчив Вилфредссон, да, к счастью, отходчив... А в следующий миг она встретилась взглядом с Эйвиндом, и лицо вождя показалось ей сердитым и хмурым.
«Неужто думает, что я о клятве забыть могу?» — Йорунн опустила глаза и отвернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Взгляд вождя был тяжелым, словно каменная плита, и девушка почувствовала себя нежеланной гостьей, лишней в этом доме, за этим столом. Она посидела еще немного, затем поднялась, поклонилась, поблагодарила за угощение и, сославшись на ведовские заботы, пошла к себе. А по дороге все думала: показалось ей или нет, что Эйвинд конунг воспринял ее уход с радостью?

Как и накануне, Унн отправила словенских девчонок прислуживать за ужином — подносить угощения, подливать пиво, убирать со столов опустевшую или грязную посуду. Только одной в этот вечер не было среди них. Лодин поймал за руку пробегавшую мимо Ярину, спросил:
— Где же старшая сестра Сванвид?
— Худо ей, — ответила девушка. — То в жар бросает, то в холод. Унн велела ей остаться в доме, чтобы не расхвораться совсем.
Тогда кормщик взял со стола сладкую медовую лепешку, отдал Ярине и сказал:
— Отнеси ей. И скажи, что завтра утром я приду за ответом.

На рассвете датчане стали собираться в обратный путь. Большой кнорр завели в корабельный сарай, тот, что поменьше, загружали купленными и обменянными товарами. Вожди наблюдали за сборами. Вилфред хёвдинг выбрал момент, когда поблизости никого не было, и негромко сказал Эйвинду:
— Поговорить с тобой хочу. С глазу на глаз.
Они вернулись в дружинный дом и прошли в покои Эйвинда конунга. Вилфред окинул взглядом более чем скромное убранство — простую деревянную кровать, украшенную незамысловатыми узорами, растянутый над изголовьем синий плащ с вышитой на нем головой волка — память о Торлейве конунге, сундук, скамью да невысокий стол, на котором стоял светец, наполненный тюленьим жиром. Хёвдинг помолчал, стараясь не думать о том, какие сны приходят к Эйвинду на ложе, где три зимы назад умер его отец. Потом сказал:
— Моему сыну понравилась ваша ведунья, Йорунн. Еще ни на одну девушку он так не смотрел. Знаю, что она не преемница Хравна, потому и завел этот разговор. Отпустишь ли ты ведунью в Готланд, если Инрик попросит Йорунн стать его женой и она согласится? Я не из тех, кто отбирает последнее, поэтому обещаю прислать ей достойную замену. Кого-нибудь из наших ведунов.
— Она свободна, над ней нет моей воли, — хмуро проговорил Эйвинд после долгого молчания. — Захочет уйти — пусть уходит. Держать не стану.
— Ведунья под твоей защитой живет, твоему народу служит, — ответил Вилфред. — Тебе и решать.
Эйвинд поднялся, вышел из покоев, рывком открыл дверь дружинной избы:
— Позовите Йорунн! — велел он, а потом толкнул дверь и сел на хозяйское место возле очага. Вилфред, прищурившись, глянул на него, но промолчал.
Скоро прибежала ведунья, с порога поклонилась вождям.
— Подойди сюда, Йорунн, — сказал Вилфред. — Разговор к тебе есть. Полюбилась ты моему сыну, Инрику. Думаю, сама уже догадалась об этом.
Девушка смущенно кивнула.
— Что мне сказать ему, если надумает свататься?
Йорунн бросила взгляд на Эйвинда, но вождь сидел с равнодушным лицом и глядел мимо нее.
— Конунг за тобой слово оставляет. Удерживать не будет.
«Значит, не верит мне». — Девушку словно холодом окатило. От обиды защипало глаза, но голос ее остался спокоен:
— Не по своей воле попала я на остров Хьяр, но видела лишь добро от Эйвинда конунга и клялась перед богами, что буду беречь живущих в Стейнхейме от недугов и хворей. Не могу я нарушить клятву и отплатить вождю неблагодарностью.
— Если согласишься, мы пришлем на Хьяр самую лучшую ведунью или ведуна, — пообещал хёвдинг.
Йорунн опустила голову, замолчала, чувствуя, как колотится в груди сердце. Больше всего ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы не было нужды отвечать. Вилфред терпеливо ждал. Девушка глубоко вздохнула, подняла голову и посмотрела в глаза датскому вождю:
 — Любой отец гордился бы таким сыном. Инрик умен, благороден, отважен и очень красив. И я буду скучать без Инрика, как… сестра без брата. Не сердись на меня, хёвдинг. Твой сын — не моя судьба.
Вилфред огорченно потеребил седеющую бороду. Потом тоже вздохнул:
— Почему-то я знал, что ты так ответишь. Признайся: другому обещана или обетом связана?
— Нет у меня иных обетов, кроме как перед Великой Матерью. И не зовусь я ничьей невестой. Вот и вся правда, — тихо ответила молодая ведунья. Она низко поклонилась хёвдингу, потом повернулась к Эйвинду:
— Могу я идти, вождь?
— Ступай, — негромко сказал он.

Оставшиеся после пира лепешки и сыр Унн собрала словенским девчонкам в дорогу. Каждой дала узелок с чистой одеждой на смену и подарила по деревянному гребню. В последний раз накормила вкусной и сытной кашей, и не отправила на берег отмывать котел. Девчонки ходили притихшие, с поникшими головами, и прятали заплаканные глаза. Прощаться всегда тяжело, даже если надеешься на другом берегу встретить лучшую долю.
Лодин пришел, как и обещал, когда солнце поднялось над длинным домом. Весна, увидев его, застыла на месте, не в силах ступить и шагу. Как во сне виделось: вот кормщик подошел к ней, положил тяжелую ладонь на плечо, проговорил:
— Ну, что надумала?
Видимо, она молчала слишком долго. Лодин убрал руку, вздохнул:
— Как хочешь. Неволить не стану.
А Весна смотрела мимо него, на стоящую возле женского дома Зорянку, на спешащего ей навстречу Халльдора, и счастливая улыбка сестры темной болью отозвалась в сердце. Уплыть подальше, за тридевять земель, все равно куда, лишь бы не видеть ее, не слышать и навсегда позабыть. И найдется еще в чужедальней земле прекрасный молодой хёвдинг, который полюбит ее, даст ей свободу и женой своей назовет…
Но тут Зорянка повернула голову, увидела Весну, и Лодина рядом с ней, и по лицу старшей сестрицы сразу же все поняла. Ахнула, схватившись за побелевшие щеки, пошатнулась… Девчонка еще несмышленая, а когда плачет, кажется совсем маленькой и беззащитной. Как такую оставить?
Весна перевела взгляд на Лодина, подошла на пол-шага ближе, взяла его за руку. Попыталась улыбнуться:
— С тобой остаюсь.
Кормщик полез за пазуху, вытащил две серебряные застежки для платья и вложил ей в ладонь. Потом ласково коснулся ее волос и проговорил:
— Я буду называть тебя Гудрун.

Перед самым отплытием датчан молодая ведунья осмотрела плечо Хрёрека, в последний раз сменила повязку и, хотя рана заживала хорошо, посоветовала поберечься, хотя бы еще день-другой не садиться грести. Суровый воин в благодарность принес ей яркую цветную ленту для волос. Вот и голову ломать не надо, в чем покрасоваться на празднике!
Инрик сдержал обещание и позволил Йорунн проститься с подругами. Каждую девушка обняла, благословила именем Матери, каждой пожелала, чтобы сжалилась Недоля и отдала судьбы пленниц своей сестре Долюшке. Когда же девушек увели, ведунью подозвал Вилфред хёвдинг. Вождь протянул ей на широкой ладони зеленоватый мерцающий камень на серебряной цепочке.
— Это для тебя, Йорунн, — проговорил датский хёвдинг, и по тому, как улыбнулся стоящий рядом Инрик, девушка поняла, что украшение выбирал он.
— Спасибо вам, — поклонилась она, принимая подарок.
— Не снимай его, — сказал Инрик. — Это не простой камень, а обережный. Пока он с тобой, от любой беды охранит.
Йорунн опустила голову, не в силах смотреть в глаза сыну хёвдинга. Хоть сердце и говорило, что она поступила правильно, на душе отчего-то было тяжело.
Жители Стейнхейма вышли провожать датских гостей. Перед тем, как подняться на драккар, Вилфред Скала сказал Эйвинду конунгу:
— Пусть боги будут благосклонны к тебе, Торлейвссон. Спасибо за радушный прием и за выгодный торг. А Асбьерну передай, что в следующий раз я непременно проверю, не разучился ли ярл складывать висы.
— Передам, — рассмеялся Эйвинд.
Вскоре датские корабли покинули остров.

Йорунн сидела у клетки, обняв Снежку за шею. Было ей грустно, а с чего — поди разбери. Может, с того, что все же глянулся ей красавец-датчанин, или с того, что Эйвинд конунг был сердит на нее, а за какую провинность — одним богам ведомо. Подойти да спросить было боязно, и Йорунн сама себе удивлялась: раньше ведь, не робея, говорила с князьями и с воеводами, и с Инриком, и с отцом его тоже. А уж Вилфред хёвдинг куда как грознее Эйвинда, особенно если брови нахмурит.
Тут и нашла ведунью Ингрид. Девушка пожаловалась Йорунн, что ниссы снова стали озорничать и досаждать Фрейдис: на этот раз подбросили козьих горошков в молоко, которое она надоила.
— Унн говорит, что не духи дома тому виной, а Фрейдис, которая не уследила за козой и вовремя не убрала подойник. — Ингрид вздохнула. — И она очень рассердилась, потому что молоко пришлось вылить.
Йорунн бегом побежала в женский дом, посмотрела на заплаканную Долгождану, на хмурую Унн и сама нахмурилась. Проверила плошку, в которой ставила угощение для ниссов, — та оказалась пустой. Ничего не сказав, молодая ведунья вышла во двор и отправилась за советом к Хравну.
— Дедушка, — взмолилась она, — я все сделала, как ты научил. Почему же духи меня не послушали? Почему угощение взяли, а озоруют по-прежнему?
Старый Хравн задумчиво поглядел на нее, покачал седой головой:
— Ты ведь догадалась уже, что духи тут ни при чем. Человека ищите.

В тот вечер Весна в последний раз ужинала в женском доме с сестрой и подругами. Все ее вещи, уместившиеся в маленький узелок, Унн уже отнесла в покои Лодина — кормщик и после смерти жены спал в дружинном доме отдельно от прочих. Младшие девчонки смотрели на новую Гудрун с восхищением и завистью, и не понимали, отчего словенка сидит за столом молчаливая и бледная.
— Я Лодина давно знаю, он человек надежный и справедливый, — рассказывала Унн. — Не бойся его, он ничем тебя не обидит. Было бы хорошо, если бы следующей весной ты уже родила ему сына. Попроси об этом своих богов.
Девушка еле слышно вздохнула, и сидевшая рядом Йорунн ласково обняла ее за плечи.
— Так испокон веков у нас повелось, что невеста перед свадьбой не радуется, а плачет, — объяснила молодая ведунья. — Прощается со своей семьей, с духами предков, которые с рождения хранили ее. Готовится умереть для прежнего рода, чтобы родиться вновь другим человеком — уже не девушкой, а мужней женой.
— Лить слезы перед брачной ночью глупо, — сказала Асгерд, — мужу может не понравиться твое опухшее лицо. Но говорят, ваши свадебные песни хоть и печальны, но очень красивы, и я бы послушала хотя бы одну.
— И я! И мы! — тут же подхватили Ингрид и Хельга.
Йорунн и Фрейдис переглянулись. Зорянка подсела поближе к сестре, погладила ее по руке, потом достала частый гребень и принялась расплетать-распускать Весне густую русую косу. Первой затянула песню Йорунн, как самая старшая, остальные начали подпевать:
Вечор тебя, косушку, матушка плела,
Теперь тебя, косушку, взяли расплели.
Живи, родима матушка, живи без меня…
Весна при упоминании о матери всхлипнула и стала негромко причитать:
— Травушки шелковые,
Цветки мои лазоревые!
Уж одна коса у меня была
Да две волюшки,
Две волюшки и обе вольные,
А теперь останутся две косы
Да одна волюшка,
Одна волюшка и та невольная…
Северянки молча слушали, пытаясь угадать, о чем поется в чужеземной обрядовой песне. Руки подруг неторопливо переплетали волосы Весны в две косы, укладывая пряди одну под другую, как принято у замужних. Девушка замолчала, унимая бегущие по щекам слезы, и снова послышалось пение Йорунн, просящей благословения у Великой Матери:
— Макошь премудрая, Мать Многоликая,
Судьбы Ведница, Веретеница!
Нити кручены, судьбы вручены
Долей доброю дари вдостали,
Недоль отведи, рассей россыпью.
— Любовь не всегда с первого взгляда видна, — после проговорила молодая ведунья и протянула подруге кружку: — Выпей. Я попросила Мать благословить эту воду, чтобы печаль твоя радостью обернулась.
— Полегчало? — спросила Унн, когда Весна поставила пустую кружку на стол.
— Будто бы…
— Тогда идем. Я провожу тебя к мужу.

В эту ночь Йорунн не спалось. Девушка зажгла светец и принялась перебирать в ларце мешочки с травами, прислушиваясь к дыханию спящего Хравна.
— Как на тебя тот датчанин поглядывал, — пробормотала старая Смэйни. — Красавец, кудри русые, брови черные…
— Красивый, — согласилась девушка. — Знает много, говорит складно.
— Я боялась, увезет тебя, на датскую землю сманит. Да что я — сам Эйвинд конунг опасался. Наказал мне: смотри, нянька, за девкой! Коли станут ее уговаривать, посулы сулить — сразу мне сказывай…
Тут Смэйни поняла, что, кажется, сболтнула лишнее, и нарочито сонно зевнула:
— Ох, устала я сегодня, умаялась… Пойду-ка я спать, внученька. И ты ложись.

К празднику Мидсумар всегда готовили много свежего белого сыра из козьего молока, и, несмотря на недавнюю оплошность, Долгождану снова отправили доить коз. На этот раз она зорко следила за рогатыми озорницами — ни соринки, ни шерстинки не упало в чистый подойник, даже пену сливать не пришлось. Придя в женский дом, девушка аккуратно разлила теплое молоко по большим глиняным горшкам, оставленным возле очага, плотно накрыла их и вышла ненадолго, чтобы сполоснуть подойник да воды глотнуть — в горле пересохло.
А когда возвращалась, услыхала доносящиеся из дома сердитые крики Ольвы и Унн. У Долгожданы сердце обмерло: никогда еще она не слышала столько гнева и ярости в голосе старшей из жен. Неужели снова что-то вытворили злобные духи? Ох, Мать милосердная… только не молоко!
Возле очага стояла разозленная Унн с мокрой тряпкой в руках, а рядом с ней — Ольва, крепко державшая сзади за локти вырывающуюся, растрепанную Лив. Щеки рабыни горели, словно по ним только что хлестнула чья-то ладонь… или скрученная плетью тряпка.
— Вот, полюбуйся, — уже спокойным голосом сказала хозяйка Долгождане, — на нашего духа нечистого, нисса пакостного. Йорунн просила приглядеть за тобой, и я велела Ольве тайно ходить следом да смотреть, что у нас в доме творится. Она и поймала Лив, когда та снова в горшок с молоком козьих горошков подбросила.
— Но зачем? — вырвалось у Долгожданы. Ольва больно дернула провинившуюся рабыню за волосы — отвечай, мол.
— Зачем? — сурово сдвинула брови Унн. Лив всхлипнула, опустила голову:
— Я думала, Асбьерн из-за нее меня разлюбил. Пусть бы знал ее нерадивой хозяйкой, скверной работницей, да и продал бы кому-нибудь или домой отвез!
Домой… Долгождана прислушалась к себе: помстилось или нет, что в мыслях о возвращении к родным берегам уже не было прежней радости?
Унн и Ольва обменялись взглядами. Молодая воительница отпустила плачущую Лив, а хозяйка взяла горшок с испорченным молоком, протянула рабыне и приказала:
— Пей.

Вечером того же дня Долгождана пришла посидеть с Йорунн и Смэйни. Рассказала, что Лив до возвращения Асбьерна заперли в сарае с козами и Унн велела давать ей один раз в день черствый хлеб и воду. И что Ольва просила Халльдора сочинить для нее дерзкую вису, которую она собирается сказать Лейдольву, когда тот проиграет ей спор. И что Весна ходила сегодня в красивом платке и новом платье с серебряными застежками, но глаз не поднимала, словно стеснялась обновок, сделанных руками другой, умершей женщины. А когда подругам наскучило пересказывать новости, Йорунн попросила старую Смэйни:
— Матушка, расскажи, как ты попала на остров Хьяр?
— Невеселая это быль, на сон-то грядущий, — вздохнула старуха. — Ну да ладно, расскажу, коли просишь. Я была лет на десять старше тебя, когда меня продали северянам с острова Мьолль. Хозяйкой моей была Асгерд, жена Торлейва конунга. Сильная женщина, красивая, мудрая и доброты необыкновенной. У нее тогда подрастал первенец, Орм, и меня взяли к нему в няньки. Через несколько лет родился Эйвинд, а еще через несколько — его младший брат, Хельги. Всех их я растила, пестовала и любила, как родных, и они меня уважали, не глядели, что рабыня. В праздники подарки дарили — то платок, то бусы, то гребень, и спрашивали, не хочу ли я выйти замуж. Но я не была такой красивой, как вы, и славные воины на меня не заглядывались, а забот с детьми мне и так хватало. Сами видите — до сих пор есть кого забавлять, кому колыбельные петь.
Жизнь у нас тогда была сытая и спокойная, не такая, как сейчас, и Торлейва конунга чаще называли богатым купцом, чем вождем викингов — да и не было жителям острова Мьолль надобности в разбойных набегах. Земля там была плодородной, травы на пастбищах хватало до осени, а дома строили из дерева, потому что кругом росли густые леса. Были на острове разные умельцы — кузнецы, резчики по дереву, оружейных дел мастера, и каждое лето люди Торлейва ездили торговать в соседние земли и в город, который они называли Бирка. Приплывали и на Мьолль купеческие лодьи. Однажды вместе с ними пришел драккар хёвдинга, которого звали Олав. Купцы наняли его охранять свои корабли.
Был Олав хёвдинг немногим моложе Торлейва, но в наших краях о нем слышали мало. Ходили слухи, будто своей земли у Олава нет — то ли кто-то лишил его законных владений, то ли был он из младших и нелюбимых сыновей… но хёвдинг, смеясь, сказал, что все это домыслы и он не какой-нибудь сэконунг, живущий с дружиной на корабле. Он рассказал, что дом его стоит на севере, в Халогаланде, и что там его ждет семья — мать, жена, сыновья и красавицы-дочери. И говорил, что у себя на родине слывет богатым викингом, а все потому, что приносит немалые жертвы богам и те шлют ему удачу во всем. Торлейв тоже считал себя человеком удачливым, потому так легко и сошлись они с Олавом, сдружились, словно долгие годы друг друга знали. Не всем эта дружба нравилась, но Торлейву словно пелена глаза застила. Поговаривали, будто у Олава на службе были свейские колдуны, которые умели зачаровать и словом и взглядом. Кто знает, может, это и правда…
В тот раз Олав хёвдинг погостил на острове Мьолль и уплыл вместе с купцами, но на следующее лето вернулся. Конунг хорошо принял его, и Олав стал приглашать Торлейва и его сыновей в гости, на свадьбу своего старшего сына. Он так много говорил о празднике и так расписывал красоту своих дочерей, что Торлейв конунг решил отправиться с ним на север и там заодно выбрать невесту для Орма, который тогда уже проводил свою двадцатую зиму. Мудрая Асгерд тоже считала, что будет славно, если удача обоих отцов перейдет к их внукам. И стали люди Торлейва собираться в дальний поход, приготовили на свадьбу богатые подарки…
— А что же ваши ведуны? — заволновалась Йорунн. — Неужто не упредили?
— Даром предвидения никто из них не владел, а Хравн привык доверять своим рунам, — покачала головой Смэйни. — И выпадала ему все время пустая руна — только боги знают, как ее толковать, а люди разводят руками и говорят: судьба… Три корабля Торлейва конунга отправились на север: один вел сам Торлейв, второй — его старший сын Орм, а третий доверили вести Эйвинду, которому в двенадцать зим как раз нужно было учиться стоять у руля и командовать гребцами. Я плыла с ним на кнорре, потому что там была моя хозяйка Асгерд и маленький Хельги. С нами еще был Сигурд, наставник Эйвинда, и Ормульв, который рос вместе с сыновьями конунга. Драккар Олава хёвдинга плыл впереди, указывая путь.
Однажды вечером мы остановились на каменистом острове, где жили лишь несколько рыбаков, у которых не нашлось другого угощения, кроме ячменных лепешек и сушеной рыбы. От них мы и узнали, что остров называется Хьяр и что обычно корабли проплывают мимо него — поживиться тут нечем, разве что бурю переждать. Холодом веяло от этих камней, и люди легли спать на кораблях. А ночью мы проснулись от громких криков, треска горящего дерева и звона мечей… Сперва я подумала, что рыбаки обманули нас: спрятали воинов среди скал, а в темноте решили напасть и взять хорошую добычу. Но потом увидела, что это не рыбаки…
— Неужто люди Олава? — ахнула Долгождана.
— Олав знал, что в честном бою может не одолеть воинов Торлейва, потому и повел себя подло, как вор, — вздохнула Смэйни. — Его хирдманны подожгли кнорр и, пока пламя не поднялось, били всех, кто оставался на палубе. Я искала госпожу Асгерд, но Сигурд выпихнул меня за борт и велел укрыться на острове. Следом за мной он отправил Ормульва, и мы вдвоем, выбравшись на берег, поползли между камней в темноте, ища место, где можно спрятаться. Я все порывалась вернуться помочь госпоже и маленькому Хельги, но Ормульв тащил меня дальше, сердито ворча, что его, отважного воина пятнадцати зим от роду, послали охранять никчемную рабыню. Крики и лязг оружия оглушили меня, страх отнял последние силы, я упала на землю и осталась лежать… Очнулась, когда уже рассвело и вокруг стало тихо, и увидела драккар Олава, уходивший все дальше и дальше от острова. А потом поглядела на берег, на дымящиеся останки кораблей, и увидела лежащих в воде, на песке и на камнях мертвых воинов. Здесь верят в то, что души героев, погибших в бою, уносят на небо прекрасные девы-валькирии… я не видела ни одной, хотя в ту ночь их крылатые кони должны были заполонить все небо.
— Думаю, и у Хель в ее сумрачном царстве прибавилось постояльцев, — проговорила Йорунн, нахмурив брови. — Хравн рассказывал, что именно там после смерти ждут предателей, воров и убийц!
— Неслыханное дело, — покачала головой Долгождана. — Матушка, многим ли удалось спастись?
— Говорят, люди Олава добивали раненых, потому и выжили только те, кого хранили боги и чья удача оказалась сильнее смерти, — ответила старая рабыня. — Торлейв конунг храбро сражался, немало врагов полегло от его меча. Он потерял в бою правую руку, но остался жить, а сын его, Орм, погиб, защищая отца. Кого-то нашему Хравну удалось вернуть к жизни, но таких было немного.
— Скажи, Смеяна Глуздовна, а откуда шрам на лице у вождя? — спросила Йорунн. — Уж не с той ли ночи?
— Когда люди Олава подожгли кнорр, Эйвинд оставался с матерью и братом, — стала рассказывать Смэйни. — Он защищал их как мог, но мальчишки не противники, лишь забава для воинов. Его дважды ударили топором — первый удар мог расколоть ему голову, но Эйвинд чудом увернулся и лезвие лишь вспороло кожу на лбу. Второй удар пришелся по груди, но Сигурд успел оттолкнуть Эйвинда — крови было много, но ребра остались целы. Эйвинд упал, но сознания не потерял и потому видел, что стало с Асгерд и маленьким Хельги… Сигурд потом схватил его в охапку и вместе с ним прыгнул за борт. Мы нашли их на берегу. Хравн долго выхаживал Эйвинда: раны на его теле заживали быстрее, чем раны в душе. После той страшной ночи Эйвинд перестал спать, а едва закрывал глаза — с криком просыпался. Я с ним много ночей просидела… возьмет, бывало, меня за руку, ладони ледяные… и лежит, в потолок смотрит. Зачем, говорит, они его зарубили? Хельги, братишку моего, зачем? А мать… за что? Не плакал никогда, просто шептал сквозь зубы. Мы с Хравном стали давать ему дурманящее зелье, только с ним он и засыпал ненадолго. Время прошло, боль утихла, но все равно и сейчас еще Эйвинд плохо спит по ночам. Он ведь, когда старше стал, поклялся умирающему отцу не водить ни жены, ни детей до тех пор, пока Мьолль не вернет. И теперь эта клятва покоя ему не дает, все мысли его занимает...
Старуха отвернулась и закрыла лицо платком. Долгождана обняла ее за плечи, утешая, а Йорунн поднялась, незаметным движением смахнула с ресниц набежавшие слезы и пошла в дом за настоем из трав, отгоняющим дурные воспоминания. Она не понимала, как боги могли допустить такое зло. А еще — как сумел все это вынести и не зачерстветь душой двенадцатилетний мальчишка.

Перед сном Йорунн вдруг захотелось пойти к морю. Девушка спустилась по тропинке к большому валуну — сидя на нем, можно было любоваться и морем и островом. Взгляд Йорунн скользил то по последним отблескам заката на волнах, то по темнеющим утесам, то поднимался к белесому летнему небу. Мысли ее были горькими: не шел из памяти рассказ старой Смэйни. И многое виделось теперь иначе.
Больше не было в ее сердце обиды на северных воинов. Что еще им оставалось? Свои тоже, бывало, не от нужды — ради лишней гривны в мошне такое творили, что и вспомнить стыдно. Правду говорят: понять — значит, простить, и Йорунн знала, что теперь ни за что не оставит этих людей, как не бросил побратима Асбьерн, отказавшись от лучшей доли.
Она вспомнила, как говорила с конунгом здесь, на берегу, и как впервые заметила в строгих глазах печаль, которая не уходила даже тогда, когда Эйвинд смеялся. И чувствовала не жалость к мальчишке, в одночасье потерявшему братьев и мать, а восхищение человеком, который тогда уже вел себя как настоящий воин и вождь. Только бы боги не лишили его удачи, только бы и впредь помогали ему — выбраться с острова, выстоять в битве и выполнить обещание…
Йорунн вздрогнула, услышав плеск. Глянула вниз: к берегу подплывал человек. Его голова то и дело показывалась над водой, сильные руки размеренными взмахами рассекали волны. Девушка пригляделась — и узнала Эйвинда конунга.
Когда-то давно вождю рассказали, что после вечернего купания лучше спится. С тех пор Эйвинд каждый вечер в любую погоду шел к морю — если не поплавать, то хотя бы окунуться.
Молодая ведунья смутилась, но не стала убегать, просто отвернулась. Когда она вновь осмелилась посмотреть в сторону берега, Эйвинд уже одевался. Натянул штаны, завязал пояс, поднял с прибрежных камней рубаху, принялся ее отряхивать. Йорунн заметила у него на груди длинный белый шрам — след от удара топором. Когда-то этот удар мог оборвать его жизнь… но боги хранили конунга и в те дни, и теперь. Видно, не зря: девушка чувствовала, что ими для Эйвинда была уготована особая стезя, ради которой он появился на свет. И радовалась тому, что ей выпал случай хоть самую малость пройти рядом.
Эйвинд конунг заметил ее, но виду не подал. Спокойно, не торопясь, оделся и стал подниматься вверх по тропе.
— Морем любуешься? — негромко спросил он, подойдя ближе. — Или искупаться надумала?
— Нет, вождь, — отозвалась ведунья. — Непривычно здесь как-то… ведь не озеро, не река, конца-краю не видно. И волны хлесткие.
— А ты не заплывай далеко, — усмехнулся конунг, глядя на нее. — И, если ветер сильный, в воду не лезь — подхватит волна, ударит о камни.
— Спасибо за совет, вождь. — Девушка опустила глаза. Эйвинд кивнул и пошел себе дальше. Йорунн проводила его долгим взглядом.
Вот и поговорили.

Праздник летнего солнцестояния Мидсумар справляли перед самой короткой летней ночью. Днем приносили жертвы богам, пели хвалебные песни, устраивали состязания и поединки, ближе к вечеру разводили костры, возле которых плясали и затевали игры, а потом выносили столы и начинали пировать до самого рассвета. Датчане в этот день собирались на альтинг — всеобщий сход, где вожди договаривались между собой, принимали законы, спорили и судились. У словен праздновали Купальскую ночь: скатывали огненное колесо с горы, прыгали через священное очистительное пламя и ходили искать заветный цветок папоротника. А еще говорили о любви и давали обещания, призывая в свидетели Солнце. На родине Асбьерна и Уинфрид этот праздник называли Лита — самый длинный день в году. Считалось, что все гадания в этот день сбудутся, а клятвы верности, принесенные влюбленными, останутся нерушимыми, что бы ни случилось.
Накануне праздника Йорунн, собравшись пойти за травами, позвала с собой Долгождану. Унн согласилась ненадолго отпустить девушку, и, когда миновала середина дня, подруги отправились вглубь острова, туда, где шумели на ветру невысокие березки да елочки. Хаук в этот раз с ними не пошел — вождь послал его дозорным на скалы, к сторожевым кострам, высматривать, не появится ли вдалеке знакомая снекка. Девушки вначале обрадовались возможности прогуляться только вдвоем, но когда, заболтавшись, вдруг оказались на незнакомой тропе, испугались. Немного погодя, рассудили здраво: остров хоть и большой, но если поглядеть, в какой стороне солнце садится, дорогу искать станет легче, однако проплутали довольно долго и вернулись домой уже ближе к вечеру. Ждали, что Унн отругает обеих за праздность, но у старшей из жен были иные заботы. Стейнхейм напоминал потревоженный муравейник: девушки и женщины суетились, бегая от одного дома к другому, воины спешили за ворота, на берег, рабы тащили через двор начищенные пивные котлы.
— Снекка пришла! — крикнул им пробегавший мимо мальчишка. — Асбьерн ярл вернулся!
— Радость-то какая! — воскликнула Йорунн. И заметила, как заблестели глаза у Долгожданы, как посветлело ее лицо и на губах появилась счастливая улыбка. — Пойдем скорее встречать!
Но подруга отчего-то смутилась, качнула головой и принялась теребить косу. А тут еще прямо на них выскочила Лив с охапкой сухих березовых веников. В сторону ведуньи даже не посмотрела — сунула веник в руки Долгождане и хмуро проговорила:
— Баню топят. Унн велела все приготовить, полы подмести и лавки намыть. Идем.

В бане было жарко, но уже не дымно, хотя в очаге еще не полностью прогорели дрова. Лив сняла платье, бросила его на скамью в предбаннике, скинула башмаки и вошла внутрь босиком, в одной рубахе. Долгождана подумала и сделала так же. Она сложила веники в деревянную бадью с горячей водой и поставила ее в угол. Лив молча перебирала ветошь возле единственного крошечного оконца, а потом вдруг, тяжело дыша, опустилась на лавку, принялась растирать виски.
— Что с тобой? — спросила сердобольная Долгождана. — Угорела никак?
— Плохо мне, Фрейдис, — простонала Лив, закатывая глаза. — Жарко, душно… голова кружится.
Долгождана только вздохнула, помогла ей подняться, осторожно вывела в прохладный предбанник и усадила на скамью:
— Побудь тут. Я сама все сделаю.
 Девушка прикрыла за собой дверь, взяла ковш с водой, намочила в нем чистую ветошь и принялась протирать деревянные лавки. Тонкая льняная рубаха прилипала к взмокшему телу, а когда Долгождана закончила, ее всю можно было выжимать — даже коса пропиталась влагой. Девушка отдышалась, вытерла пот со лба и собралась было напоследок споро подмести полы, усыпанные сухими листьями, как вдруг услышала шаги и громкие голоса. Глянула в окошко — к бане, хохоча и о чем-то споря, приближались несколько хирдманнов. Долгождана укорила себя за нерасторопность, побросала ветошь в корзину и метнулась к дверям, за которыми ее ждала Лив…
Словно холодный морской ветер ударил ей в лицо. В предбаннике никого не было — ни Лив, ни платья Долгожданы, ни ее башмаков. Зато наружная дверь оказалась заперта — и захочешь не убежишь. Да и как в мокрой рубахе бежать через весь двор? Осрамят прилюдно, на смех поднимут…
А соскучившиеся по горячему банному духу воины подходили все ближе… вот скрипнул отодвигаемый засов, и девушка бросилась обратно в парную. Схватила старый облезлый веник, которым выметали сор: хоть сделать вид, что делом была занята и осталась тут по рассеянности, а не потому, что доверилась злокозненной Лив!
Мужчины шумно возились в предбаннике. Долгождана стояла ни жива ни мертва: ждала — вот сейчас распахнется дверь… И тут ледяной волной окатил ее ужас: веселый голос Асбьерна невозможно было спутать ни с чьим другим. Скоро он увидит ее позор… провожать не пошла, зато памятно встретила! А после, к радости Лив, разлюбит и позабудет ту, над которой смеялась его дружина.
Дверь, наконец, открылась, и внутрь, наклонив темноволосую голову, шагнул совершенно голый Асбьерн. Увидев онемевшую от страха девушку с веником в руках, ярл несколько мгновений недоуменно разглядывал ее, а потом вдруг выскочил прочь, давясь кашлем. От хлопка двери вздрогнули крепкие стены.
— Что случилось, Асбьерн? — рассмеялся кто-то из хирдманнов. — Тролля увидал?
— Женщины! — сердито ответил ярл. — Звали, торопили, а дым из бани не выгнали! Да и запах стоит такой, будто топили не дровами, а мокрыми тряпками!
Долгождана, недолго думая, выхватила из корзины ветошь и торопливо кинула ее в очаг. И правда, стало дымить.
— Одевайтесь, и пока я тут управляюсь, сходите принесите свежего пива, — велел Асбьерн хирдманнам. Те заворчали, но делать нечего: надели рубахи и один за другим стали выходить из бани. Наконец, за последним захлопнулась дверь, и у осмелевшей было девушки снова затряслись от страха колени: что если ярл нарочно всех спровадил, решив превратить ее недолю в свою удачу? Отбиться от него она не сможет, и кто поверит потом, что не по своей воле пришла, не сама в объятия бросилась?
Асбьерн быстро натянул штаны, вернулся в парную, оставив дверь приоткрытой, чтобы выходил дым, сбросил с очага обугленную ветошь и только потом перевел взгляд на Долгождану. Даже в полумраке было видно, насколько он сердит.
— Я велел Унн беречь тебя от чужих глаз и рук, — сквозь зубы проговорил он, — а ты вздумала стать утехой для моих воинов?! Куда же подевалась твоя гордость, Фрейдис?
Девушка опешила. Но тут же нестерпимая обида заставила ее сжать кулаки:
— Да как ты смеешь такое обо мне… — Она задохнулась от гнева и в сердцах швырнула в Асбьерна веником. Ярл увернулся, шагнул к Долгождане, зажал ей ладонью рот:
— Тише, глупая. Услышит кто-нибудь — стыда не оберешься.
Девушка подняла на него глаза. Никогда еще этот мужчина не подходил к ней так близко… это и пугало и волновало ее. Она робко кивнула, и Асбьерн убрал руку, отступил на шаг.
— Так что ты тут делаешь? — уже спокойно спросил он.
— Унн послала нас убирать в бане, — попыталась объяснить Долгождана. — А Лив сбежала и унесла мое платье.
— Лив? — Ярл нахмурился. — Ах, вот оно что…
По его голосу девушка поняла: ничего хорошего медноволосую рабыню ждать не будет, и наказание, придуманное Унн, не сравнится с тем, что прикажет сделать с ней Асбьерн.
— Сейчас мои люди вернутся. — Ярл вывел Долгождану в предбанник, бережно закутал в свой плащ. — Беги домой, Фрейдис, и постарайся, чтобы они тебя не увидели.
— Хорошо, — прошептала она. Асбьерн мягко коснулся ладонью ее щеки, улыбнулся и подтолкнул к дверям:
— Поспеши.

Никто, кроме Лив, и не заметил, что Долгождана пришла домой в одной исподней рубахе, закутанная в походный плащ Асбьерна, да еще и с какой-то особенной улыбкой на губах. Зато все видели, что ночью она укрывалась этим плащом вместо одеяла — кроме Лив, которую по приказу ярла нещадно отхлестали кожаным поясом и снова засадили в душный, пропахший навозом сарай. На этот раз узел с вещами Лив отправился вслед за хозяйкой, чтобы больше никогда не вернуться в женский дом.

На пиру Асбьерн и Эйвинд сидели рядом, делясь новостями. Ярл рассказал побратиму про Вийдфиорд, про Дитвинда Жестокого и про то, как их встретила собачья стая. А еще о том, как они провели несколько дней в Рикхейме, и о чем договорились с Эйриком Тормундссоном.
— Будем переселяться, Эйвинд. Земля там хорошая, зимой никто голодать не будет. А весной подумаем о возвращении на Мьолль.
— Радостные вести ты привез, — улыбнулся конунг. — Но и мне есть чем ответить. Вилфред хёвдинг просил передать, что соскучился по твоим висам.
Поговорили про датчан. Асбьерн выслушал, а потом спросил:
— Мне сказали, будто сыну хёвдинга полюбилась наша ведунья. Это правда?
— Лучше спроси у тех, кто распускает сплетни, — отозвался Эйвинд. — Мне их пересказывать неохота.
Асбьерн посмотрел на него с удивлением, но больше ни о чем расспрашивать не стал.

Вот и наступило утро праздника.
Женщины встали рано, чтобы успеть до полудня приготовить угощение. Запекали выловленную накануне рыбу, делали лепешки с луком и сладкие медовые хлебцы. Йорунн выпросила у хозяйки немного муки, яиц, масла и меда, замесила тесто, а потом затеяла лепить из него пряники. В одни добавила мелко порубленную мяту, в другие — ягоды брусники. Подруги ей помогали. Пряники лепили разные: простые круглые и особые, в виде птичек и человечков. Унн посмотрела на их стряпню, улыбнулась:
— У себя на родине мы пекли похожие хлебцы, только из овса. И называли их «овсяные мужья».
Зорянка-Сванвид вылепила из теста двух уточек — одну побольше, другую поменьше, и попросила молодую ведунью:
— Шепни словечко, Любомирушка, чтобы быть нам с Халльдором долгие годы вместе, в счастье и достатке.
Герд и Арнфрид учили Весну, как просить у богини Фригг скорого приплода. Сделали из ячменной муки пресное тесто, вылепили крошечную человеческую фигурку. Тонкой палочкой начертили глаза, нос, рот, а когда тесто застыло — запеленали в чистую тряпицу и сказали отнести на капище. И велели оставить щедрой богине дары: цветную ленту и пару сладких лепешек.
— Вечером, перед тем, как обнять мужа, забери ячменное дитя и положи в изголовье кровати, но чтобы никто не видел и не знал, — наставляли они Весну. — И тогда по милости Фригг в тебе зародится ребенок. Счастлива будешь!
Весна недоверчиво поглядела на них — мол, сами-то почему бездетные? Арнфрид объяснила:
— Я вышла замуж совсем недавно, накануне весеннего праздника Сумарблот. А Герд прошлой осенью родила мальчика, но он прожил всего два дня. Если бы боги раньше послали нам Йорунн, она бы наверняка его выходила.
 
У мужчин были свои заботы: готовили дрова, чтобы всю ночь горели костры, доставали из сундуков нарядную одежду, проверяли оружие перед праздничной потехой. Мидсуммар всегда был днем состязаний в ловкости и силе, праздником, на котором можно похвалиться воинской выучкой, показать свою удаль и мастерство. Говорили, что подобные забавы нравятся богам.
В полдень все жители Стейнхейма собрались за домами на большой поляне возле капища, где жили их боги. И вождь Эйвинд в вышитой красной рубахе повернулся лицом к северу, начертил в воздухе знак Тора и попросил рыжебородого бога освятить поляну своим молотом. А потом сказал:
— Как бог Хеймдалль охраняет мост Бивpёст, так и это место защищено от нечестивцев и дурных мыслей.
Тогда вперед вышел старый Хравн и проговорил:
— В полдень дня летнего солнцеворота мы собрались все вместе, как в дpевние времена, чтобы приветствовать Отца-Солнце и почтить всех богов и богинь, живущих в Асгарде. Один, Господин Рун, мы славим тебя! Фригг, госпожа среди богов и богинь, мы славим тебя! Тюр, доблестный воин, хранитель справедливости, мы славим тебя! Тор-громовержец, мы славим тебя!
После стали говорить хвалебные речи про каждого из асов и ванов. Эйвинд конунг сказал:
— Светлый Бальдр, пусть твой ум и отвага ведут нас! Фригг, да хранит нас твоя мудрость! Фрейя, веселье твое даровало нам волю! Фрейр, благодаря тебе мы соберем богатый урожай! Придите к нам, в этот полдень, когда год достиг своего расцвета, а Солнце — вершины в небе!
Асбьерн, стоящий справа от вождя, передал ему рог с золотистым пивом. Эйвинд поднял его и проговорил:
— Примите же в дар наш каждодневный труд, смешанный с мощью и крепостью меда. Год вошел в свою полную силу, орел взирает с ветвей Мирового Древа — пусть он увидит, что мы не обделены мудростью!
Конунг сделал первый глоток и передал рог Асбьерну. После ярла освященный напиток пошел вкруговую — сначала от хёвдинга к хёвдингу, затем от хирдманна к хирдманну. Когда пиво закончилось, рог наполнили снова — следом за мужчинами по глотку сделали женщины, только потом рог перешел к рабам. Остатки напитка вылили на землю — чтобы урожай был хорошим. Затем Эйвинд сказал:
— Веселитесь! Пусть будут сердца ваши открыты добрым делам и мудрым словам! И помните, что вожди всегда останутся верными клятвам, данным перед богами и людьми!

На поляну принесли лангелейки, несколько скрипок-феле, а к ним еще рожки, бубны и маленькие деревянные свистки для тех, кто умел играть на них задорные плясовые мелодии. После шумной воинской пляски начались состязания. Спорили, кто дальше метнет топор или копье, кто лучше владеет мечом или секирой, кто самый меткий в стрельбе из лука. В поднятии тяжестей не было равных рыжебородому Ормульву Гуннарссону — хёвдинг сумел оторвать от земли большущий камень-крепыш и даже пронес его несколько шагов под радостные крики воинов. Зато в битве на мешках его победил Асбьерн. Правду сказать, нелегко далась ему победа: Ормульв был сильнее, только ловкость ярла и выручила.
— Покажи нам летающие мечи, Асбьерн! — попросил Эйвинд.
Ярл вышел на середину поляны, снял с пояса ножны, вынул меч. Взмахнул им, выписав несколько замысловатых фигур, перекинул в левую руку, опять в правую… С каждым разом он подбрасывал меч все выше, переворачивая его в воздухе, и ловил точно за рукоять. Немного погодя Халльдор принес ему другие мечи, и к небу взлетели сначала два сверкающих лезвия, а потом сразу три. Все смотрели, затаив дыхание: три меча по очереди падали вниз, ложились рукоятью в ладони ярла и снова летели вверх. Асбьерн ни разу не промахнулся, не уронил оружия и не порезался.
Когда он закончил и вернул мечи Халльдору, восхищенные крики оглушили собравшихся. Хирдманны обнимали ярла, хлопали его по спине и говорили одобрительные слова. А Асбьерн смеялся и все оборачивался к толпе, искал взглядом среди женщин одну-единственную — смотрит ли?
Долгождана смотрела. И улыбалась ему.

— Не передумала состязаться? — спросил насмешливый Лейдольв Ольву. — Может, сразу согласишься моей стать?
Он вышел вперед и стал проверять тетиву на своем луке.
— Ты уже сказал хёвдингу, что я пойду с вами на корабле? — невозмутимо отозвалась девушка, становясь рядом. Слышавшие это хирдманны рассмеялись, а Лейдольв пожал плечами:
— Зачем говорить о том, чему никогда не бывать?
Днем ветер почти не мешал лучникам, и они быстро выпустили по несколько стрел в сторону деревянной мишени. Лейдольв оказался проворнее, но зато Ольва попала точно в цель. После испытания быстроты стали испытывать меткость, и тут оба показали себя равными в мастерстве. А потом принесли бревно и положили поперек него узкую качающуюся доску — нужно было встать на нее так, чтобы края не коснулись земли, и пустить в цель единственную стрелу. Ольва слегка растерялась, и Лейдольв после своего удачного выстрела сказал:
— Нечего делать на корабле лучнику, который не умеет стрелять во время качки!
Девушка сердито глянула на него и вдруг запрыгнула на доску, быстрым движением выхватила стрелу, прицелилась… Звонко тренькнула тетива, а следом раздался одобрительный гул голосов — попала!
Позвали вождя и хёвдингов, чтобы рассудить, кто из спорщиков оказался лучшим. Эйвинд конунг выслушал всех, подумал и сказал так:
— Они стоят друг друга, потому пусть оба выполняют свою часть уговора. Или не выполняют вообще.
Лейдольв повернулся к Ольве, глянул с волнением и надеждой. Но девушка упрямо ответила:
— Кто знал про наш уговор — забудьте. Словно его и не было.
Лейдольв только вздохнул. В этот раз почему-то ни одной язвительной строчки ему на ум не пришло.

Состязания завершились поединками воинов. Выходили один на один, а самые опытные и храбрые выбирали себе сразу несколько противников. В праздник не годилось проливать кровь, но все равно сражались не ради потехи, а в полную силу, чтобы показать свои умения перед богами и людьми. Кто мог отразить любой из ударов, выйти из боя без единой царапины и победить врага, не убив его и не поранив, тот считался великим воином и достойным сыном Бога богов.
Были среди поединщиков и молодой Хаук, ловивший на лету копья, и Халльдор, отбивавший мечом пущенные в него ножи, и седобородый Сигурд, вышедший с одним щитом против двух воинов с секирами.
— Вот бы еще поглядеть на поединок вождя Эйвинда с ярлом Асбьерном! — проговорил кто-то из девчонок. Но сидевшая неподалеку Унн ответила им:
— Брат на брата оружия не поднимет даже ради забавы.
После того, как закончился последний бой, на поляну принесли столы с угощениями и свежее пиво в котлах. Начался пир.
Ближе к вечеру возле капища загорелись костры, заиграла музыка. Люди веселились — пели песни, рассказывали сочиненные в честь праздника висы, плясали и затевали игры. Словенки вспомнили свою любимую игру, которую часто устраивали на посиделках, — в котов и мышей. Молодым парням она нравилась больше всего, потому что наградой победителю был девичий поцелуй. Йорунн рассказала, как играть, и остальные охотно подхватили затею.
Девушки и молодые женщины взялись за руки, встали в круг — получилось «мышиное гнездо». Стали выбирать проворную «мышку», и первой вызвалась Зорянка, которой дома не удалось вдоволь побегать от пригожих «котов». Девушка вышла за круг, стала похаживать туда-сюда да задорно посматривать в сторону молодых воинов — кто из них решится ловить? Тут же вперед шагнул Халльдор, и Зорянка с визгом и смехом бросилась наутек. Бегали вокруг «мышиного гнезда» — «коту» туда входа не было, а вот беглянке подруги могли помочь: руки поднять, пропустить, позволить перебежать через круг и выскочить на другой стороне. Девчонки подбадривали Зорянку, воины веселыми криками подгоняли «кота», и скоро раскрасневшаяся «мышка» забилась в объятиях смеющегося Халльдора.
— Целуй ее! Целуй! — кричали все вокруг.
Молодой воин обнял невесту, наклонился, приник губами к ее губам. Девушка замерла, перестала трепыхаться… а когда Халльдор отпустил ее, смущенно потупилась, пряча блестящие от счастья глаза. И вернувшись в круг, указала на Хельгу: твой, мол, черед!
Отдав поцелуй поймавшему ее воину, Хельга заставила бегать Ольву, которую никто из «котов» так и не смог поймать. Выходили и Хаук, и Лейдольв, и даже старшие хирдманны — ни одному не улыбнулась удача, никому не достался поцелуй воительницы. Сияющая от гордости Ольва снова встала в круг и подтолкнула стоявшую рядом Долгождану:
— Беги, Фрейдис!
Охотников до награды тут же выскочило немало — девушка даже остановилась в недоумении, не зная, от кого убегать. И пока те спорили между собой да решали, кто из них был первым, из толпы вышел Асбьерн. Постоял, послушал, а потом скинул с плеч свой нарядный плащ и, усмехнувшись, накрыл им неудачливых спорщиков:
— Подержите-ка.
Вот тогда Долгождане и подумалось: от него убегать — как от судьбы…
Впрочем, на сей раз беготни с визгом и хохотом хватило обоим. Долгождана с детства слыла увертливой да проворной — не всякий догонит. Но и «кот» ей попался не промах: живо разгадал все девичьи хитрости и на третьем круге поймал за рукав.
— Требуй награды, ярл! — донеслось из толпы. — Пусть добыча сполна расплатится!
Смеющийся Асбьерн склонился над девушкой, прижался губами к ее губам… но они не раскрылись ему навстречу, только сжались еще плотнее.
— Перед всеми не буду целовать тебя, — прошептала ему Долгождана. — Подожду, когда попросишь, а не силой отберешь мой поцелуй.
И увидела, как ярл одобрительно улыбнулся в ответ.

После этого пришла очередь Йорунн спасаться от пронырливого «кота». Девушка оглядела собравшихся вокруг воинов: какое-то странное предчувствие охватило ее, и сразу не скажешь, хорошее или плохое... Вот шагнул вперед, пряча усмешку в густых усах, рыжебородый Ормульв — и сердце Йорунн болезненно сжалось: кого угодно без раздумий поцеловала бы, но не его! С того памятного дня, как конунг взял ее под свою защиту, хёвдинг ни словом, ни делом не обидел ведунью, даже ни разу косо не посмотрел… а может, она просто не замечала. Йорунн не знала, то ли упрекать себя в злопамятстве, то ли прислушаться к внутреннему чутью, которое навроде звериного — сразу распознает, дурной человек перед тобой или хороший.
Но в следующий миг Гуннарссон внезапно отступил и вытолкнул вместо себя стоящего рядом Эйвинда конунга.
Йорунн видела, что вождь опешил от неожиданности и нахмурился, но отступать было поздно: хирдманны, предчувствуя веселье, принялись подбадривать его азартными криками. Эйвинд перевел взгляд на девушку — она тоже выглядела изумленной, но, похоже, сдаваться не собиралась.
Что ж, «мышка», поберегись…
Девчонки визжали так, что звенело в ушах. Ведунья оказалась такой же ловкой и изворотливой, как Ольва, а вождь не уступал в быстроте и хитроумии своему побратиму. Йорунн испробовала на нем все уловки и в последний раз едва успела увернуться, когда пальцы Эйвинда скользнули по ее руке. А у него, гляньте-ка, даже дыхание не сбилось — такой если не хитростью одолеет, то измором возьмет!
Увидев, что «кот» подобрался для очередного броска, «мышка» испуганно пискнула:
— Подружки мои, выручайте!
Девчонки живо взметнули руки вверх, и Йорунн проскочила в круг, намереваясь выбежать подальше от ловчего. Но тут, к ее великому изумлению, все руки резко опустились… девушка замешкалась, ничего не понимая, хотела было броситься назад, повернулась — и уткнулась лицом в вышитую красную рубаху стоящего за ее спиной вождя. Не подвели подруженьки, замкнули в ловушке проворного «кота», и все бы ничего, да только его проигрыш победой обернулся.
— Целуй ее, Эйвинд! — радостно закричали хирдманны. — Твоя взяла!
Йорунн попятилась, чувствуя, как краска заливает щеки, но Эйвинд легко подхватил девушку на руки и крепко поцеловал. Девчонки затеяли водить вокруг них хоровод, воины весело смеялись, кто-то принес свистульки и рожки, стал играть плясовую… только вождю и ведунье было не до веселья, хотя со стороны этого никто и не замечал. Золотистые волосы Эйвинда упали Йорунн на лицо, мягко щекотали шею. От него пахло хмельным медом и мятными травами, и тепло от его рук шло удивительное — мягкое, завораживающее, пронизывающее до глубины души. А конунгу чудилось, будто он не девичье тело в руках держит — огонь сжимает, ослепительный, ласковый, дарующий силу и жизнь.
— Пощади ее, вождь! — хором взмолились подружки. — Смилуйся, отпусти!
 Йорунн первой отслонилась от Эйвинда, медленно открыла глаза, и в глубине их вождь увидел отблеск того самого священного пламени, которое чувствовал, обнимая ее.
— Отчего же не пощадить, — проговорил конунг. Бережно опустил девушку на землю и непритворно вздохнул: — Придется.
Йорунн улыбнулась ему и убежала с хохочущими подружками.

Этой ночью спать не ложились.
Когда солнце ненадолго опустилось за край моря, люди собрались у костров. Кто хотел, тот плясал, иные оставались за столами и пили пиво, остальные сидели у огня и слушали рассказы о похождениях богов и подвигах, совершенных людьми. Хорошо, когда воинам есть что сказать о своих сражениях и победах, но еще больше славы приносят истории о несокрушимой силе, мужестве и благородстве отцов, дедов и прадедов. Девушки тоже расселись возле костра — сначала слушали, потом завели свои негромкие беседы.
— Скажи, Йорунн, — полюбопытствовала Ингрид, — правда ли, что в ваших краях ведунам и ведуньям не позволено замуж выходить и жениться?
— Неправда, — улыбнулась девушка, — иначе откуда бы я взялась? Мои мать и отец оба ведунами были, да еще какими! Правда, Велену-матушку с малолетства дедушка мой учил, а у батюшки Огня в роду были рыбаки да охотники, и ведовской силой он сперва не владел. Но зато любить умел, как никто другой. Он был лучшим добытчиком в своей веси и носил другое имя — Гостята, когда глянулась ему сероглазая красавица Велена из семьи ведунов. Стал он тогда к ее отцу захаживать, помогать во всем да понемногу ведовскую науку перенимать. Не все у него получалось сразу, не все выходило гладко, но зато трудом своим и терпением ради матушкиной любви он добился того, что боги пробудили в нем дар, а священный огонь открыл ему душу. После этого Гостята оставил свой прежний род, принял новое имя — Огнь Всеславич, и женился на матушке. А вскоре у них и я родилась.
Йорунн замолчала, глядя куда-то вдаль, и лицо ее было грустным.
— Впрочем, — спустя какое-то время, проговорила она, — одиночество для ведунов тоже не редкость. Не всякий, как батюшка, способен понять человека, наделенного даром. Не каждая жена вытерпит мужа, который целыми днями возится с больными да немощными. И не каждому мужу понравится, если, к примеру, в брачную ночь молодую жену позовут принимать у кого-нибудь роды. Кто сам такой груз не носил, тому тяжело с нашей долей смириться.
Девчонки задумчиво переглянулись. А Йорунн придвинулась ближе к Долгождане, прошептала ей на ухо:
— Я еще вчера березовых веточек наломала, думала из них венки сплести. Дома-то нынче купальскую ночь справляют. Пойдем, погадаем?

Небо было красивое: все в желтых и рыжих сполохах, а возле самого горизонта сквозь тонкую полосу ночных облаков проглядывало алое недремлющее солнце. Говорили, что в эту короткую летнюю ночь Даждьбог соединяется со своей возлюбленной, ясной Зарей, потому многие старались именно в праздник поладить с тем, кого выбрало сердце. Ну, а если не вышло, то хотя бы погадать о любви.
Море встретило их негромким плеском волн о прибрежные камни. Дома Любомира и Долгождана опускали украшенные лентами венки в спокойные темные воды реки Воронки, а потом шли вдоль берега и высматривали: не утонет ли венок, суля болезнь или скорую смерть? Или прибьет его к берегу, как знак скорого замужества? Но каждый год виделось одно и то же: их венки уплывали рядышком в неизведанную даль, скрывались из виду, терялись за поворотом. Кто бы подумать мог, что именно так все и случится?
— Как бы мы ни старались, море вынесет их на берег, — проговорила Долгождана, прижимая к груди заветный венок. — Гляди, как прибивает.
— А ты размахнись и подальше закинь, — отозвалась Йорунн. — Великая Мать обманывать не станет, и если не судьба тебе замуж выйти, не поможет и штормовая волна.
Долгождана тихонько рассмеялась и следом за подругой бросила в воду свой венок. Девушки взобрались повыше на камни, стали смотреть. Прохладный ветер изредка доносил до их слуха звуки голосов и обрывки веселых мелодий.
— Не потонули, и то хорошо, — сказала Йорунн, зябко передернув плечами. — Я вот думаю еще до зари, пока солнце не встало, за травами пойти. В эту ночь вся сила целебная в них проявляется. А на заре живительной росы с листьев наберу — пригодится.
— Не страшно одной-то идти? — спросила Долгождана. — Может, с тобой сходить?
— Здесь недалеко, — улыбнулась молодая ведунья. — Да и мне не впервой, ты же знаешь.
Ее венок медленно уплывал все дальше и дальше от берега. А второй покачивался на волнах совсем рядом, словно раздумывал о судьбе Долгожданы и не спешил с ответом.
— Пойду я. — Йорунн спрыгнула вниз, под ее ногами зашуршали мелкие камешки. Долгождана услышала, как она поднимается вверх по тропинке, и подумала, что, похоже, молодую ведунью огорчило сегодняшнее гадание. Или что-то другое, о чем она почему-то не стала рассказывать лучшей подруге.

Вот оно как бывает, Матушка...
День за днем ходишь по земле рядом с человеком, смотришь на него и понять не можешь, отчего сердцу становится то нестерпимо больно, то радостно. А боги, желая вразумить или испытать, посылают тебе подсказку прямо во время праздника, в незатейливой целовальной игре. Глаза глядят в глаза, губы касаются губ, и ты внезапно чувствуешь, что душа твоя словно бы разделилась на две половинки, одна из которых теперь навсегда останется с ним. Незримой птахой будет сидеть на широком плече, теплым светом окутывать по ночам, легким ветром касаться волос… Только так, и никак иначе. Потому, что ты знаешь о том, какая пропасть лежит между любовью и долгом. И о том, что боги жестоко карают тех, кто нарушил клятву или помешал другому выполнить ее...

Услышав за спиной негромкие шаги, Долгождана обернулась.
— Кто здесь? — тихонько позвала она, вглядываясь в светло-серые сумерки. Никто не ответил. Девушка подобрала подол платья, стала осторожно сползать вниз с заросшего мхом валуна и испуганно вскрикнула, когда ее подхватили чьи-то сильные руки.
— Здесь нет никого, кроме нас, дочь словенского конунга, — проговорил Асбьерн. — Может, теперь ты меня поцелуешь?
Долгождана вывернулась из его объятий, отступила на шаг и спросила, словно хлестнула наотмашь:
— К чему тебе целоваться с рабыней? Получше кого не нашел, или мысль о награде покоя не дает?
И тут же пожалела о сказанном. Вовсе не хотелось ей обижать Асбьерна, слова с перепугу как-то сами выскочили. Вот сейчас он нахмурит брови, глянет сердито, повернется и прочь уйдет, и тогда хоть следом беги, хоть со скалы в море прыгай — все одно: поздно…
Ярл не ответил на ее дерзкие слова. Просто перевел взгляд на волны, плескавшиеся у берега, присмотрелся, шагнул к самому краю и выхватил из воды заветный венок из березовых веток. Отряхнул, протянул княжне:
— Твой, стало быть?
Долгождана кивнула, стала сбивчиво что-то рассказывать про девичьи гадания, про священную купальскую ночь… Асбьерн усмехнулся:
— Знаю я обычаи ваши. Не зря же двенадцать седмиц прожил на словенской земле.
Девушка замолчала, не зная, что и сказать. Через какое-то время ярл заговорил снова:
— Ты тогда часто прибегала в гости к Йорунн, и я, лежа за дверью в клети, слушал твой голос, твой смех, и все думал: хоть бы разок увидеть, какая она… Однажды, когда прибавилось сил, я поднялся, подошел к двери и приоткрыл ее самую малость. Помню, у тебя в волосах была синяя лента, а на шее — нить бирюзовых бус. — Асбьерн посмотрел на девушку, а потом снова перевел взгляд на море. — Я тогда не искал любви, но сердцу, как видно, не прикажешь, а от судьбы не уйдешь. Я понял это, когда увидел тебя на корабле среди пленниц.
— Почему же ты сразу не сказал? — негромко спросила Долгождана. — Отчего свободу не дал, как Халльдор Зорянке?
Асбьерн вздохнул. Помолчал немного, потом признался:
— Отпусти я такую красоту — вмиг женихи слетелись бы. Не хотел прийти из похода и услышать весть о свадьбе с другим. Полюбил я тебя, Фрейдис, дочь словенского конунга, и хотел, чтобы у тебя было время полюбить меня. Да вот только…
— Что? — еле слышно выдохнула Долгождана. Ярл медленно подошел к ней, взял ее ладони в свои, заглянул в глаза:
— Много лет назад друиды, наши жрецы, предсказали, что, полюбив девушку, я потеряю удачу и испытаю немало боли. Но боль не страшна, если не нужно делить ее с той, которую любишь.
— Я не верю вашим друидам, — покачала головой Долгождана. — Мне гадала о судьбе Велена, матушка Йорунн, и ничего плохого она не увидела. Сказала только, что любовь ко мне долго дорогу искать будет, но в конце концов найдет. Вот и нашла…

И такое бывает, Матушка.
Ищешь суженого или суженую в привычном кругу, на своем берегу, а находишь за тридевять земель, в чужедальней стране. И думаешь: как до этого жил, для чего? И как бы сложилась жизнь, если бы боги не дозволили вам встретиться? И тогда начинаешь верить, что больше бояться нечего, ибо самое страшное уже позади…

Перед самым рассветом с моря пришел туман. Стало зябко сидеть на камнях даже двоим, закутанным в теплый плащ и тесно прижавшимся друг к другу.
— Праздник подходит к концу, — проговорил Асбьерн. — Скоро вождь поприветствует восходящее солнце, а потом расскажет всем о переселении в Рикхейм, что в Вийдфиорде. И объявит о предстоящей свадьбе младшего брата. — Ярл наклонился к Долгождане и поцеловал ее в висок. — А заодно и о нашей.
Девушка улыбнулась ему, доверчиво склонила голову на широкое плечо. Взгляд ее скользнул по поверхности моря и на мгновение задержался:
— Мстится мне, будто что-то белое волны качают…
Асбьерн чуть приподнялся, всматриваясь в белесую пелену тумана.
— Человек вроде бы там, — не то удивленно, не то настороженно произнес он. — Рубаха белая пузырем, но не тонет и на помощь не зовет. Странно.

Через некоторое время люди с поляны перетекли на берег. Всем было любопытно, кого же там вместе с туманом прислал Ньёрд.
А человек в белой рубахе, похоже, не торопился. Волны несли его все ближе и ближе к острову, а он держался не то за обломок бревна, не то за корягу, и даже руками не шевелил. Вот нащупал ногами дно, поднялся и спокойно направился к берегу. Стоявшие у самой воды подались назад, подняли повыше факелы, и в их свете все увидели белокурого паренька на вид лет шестнадцати. Он развязал веревку и выпустил воздух из кожаного мешка, служившего ему плавуном, потом закинул мешок за спину и оглядел собравшихся людей. Лицо у него было чистое и красивое, а глаза черные-пречерные, как угли. И такие же жгучие.
— Ты откуда такой взялся? — вышел вперед Сигурд. Пришлец окинул его взглядом, но головы не склонил.
— Оттуда, — усмехнулся он, махнув рукой в сторону моря. На языке северян мальчишка говорил достаточно чисто, хотя было слышно, что этот язык ему не родной. — Я замерз, а у вас там наверху горят костры. И от кружки горячего меда я бы не отказался.
В иной раз за дерзость чужака спровадили бы обратно в воду — пусть несет себе дальше, но Сигурд отчего-то кашлянул, отступил на шаг и жестом велел незнакомцу следовать за ним к жарко горевшему огню. Паренек выбрал себе место потеплее, между двух костров, бросил мешок на землю и сел, смешно поджав под себя ноги. Люди снова столпились вокруг пришлеца. Только что вернувшаяся на поляну Йорунн разглядывала его, прислушиваясь к тому, что говорит сердце. А оно то радостно колотилось, то замирало — такая оторопь брала.
Подошел Эйвинд конунг. Юноша, увидев его, поднялся, однако кланяться не стал.
— Кто ты, и как твое имя? — спросил вождь.
— Моя мать — свободная женщина с острова Нюд, что находится далеко на западе, — ответил пришлец. — А отец мой — Локи, лукавый бог, побратим самого Одина.
Услышав такие слова, в толпе зашумели, кто-то из воинов обидно засмеялся. Но паренек и ухом не повел:
— А зовут меня Сакси, и я ведун.
«Свейский колдун! — послышался шепот. — Говорят, они такие же беловолосые и темноглазые...» Люди испуганно попятились. Но Эйвинд лишь приподнял бровь и усмехнулся:
— Боги и правда благоволят нам: одного за другим двух ведунов прислали.
— И в чем же твоя ведовская сила? — насмешливо прищурился один из старших хирдманнов.
— А в чем надобность есть, — спокойно ответил Сакси. — Могу кровь отворить, а могу унять. Могу нашептать, чтоб скотина вся передохла, а могу, не глядя, вылечить любую скотью болезнь. Могу знать то, что никому не ведомо, и самые тайные мысли читать. А если захочу, — он показал на стоящих неподалеку девушек, — любая из них моя будет!
В толпе послышался ропот. Вождь нахмурился, воины потянулись за оружием. Девчонки с перепугу попрятались за их спины.
— Да уж, достойная похвальба, — негромко проговорил Асбьерн.
— В нем правда дар есть! — неожиданно раздался звонкий голос Йорунн. Она подошла ближе к чужаку и без всякой боязни встала напротив, разглядывая. — Только зачем же ты, Сакси, людей пугаешь? Настоящий ведун своей силой не хвалится и уж тем более не грозится.
— Я не пугаю, я правду говорю, — равнодушно ответил он.
— А если убьют тебя за такую правду? — Эйвинд положил ладонь на рукоять меча. Паренек посмотрел на него, покачал головой:
— Нет, конунг, я свою судьбу на сто шагов вперед знаю. Суждено мне жить еще очень долго и отрастить седую бороду до колен. Потому я и не боюсь никого.
 Неожиданно мягким движением Йорунн коснулась его щеки — словно мать приласкала дитя неразумное:
— Предвиденье — дар богов, но ведь они способны и обмануть, — проговорила девушка. — Позволь спросить, как ты оказался здесь?
— Корабль, на котором я плыл, изменил курс, и мне не понравилось то, что ожидало меня впереди, — ответил ей Сакси. — Я взял свои вещи и прыгнул за борт. Я не боюсь моря, потому что суровый Ньёрд тоже побратим моего отца, Локи. Волны принесли меня сюда, и мне здесь нравится, потому что я давно хотел поселиться под рукой сильного конунга на хорошей земле.
Воины переглянулись и захохотали — это Хьяр-то хорошая земля? Прогадал глупый мальчишка, притворившийся ведуном! Сакси лишь прищурил глаза и усмехнулся. И Йорунн вдруг поняла: он знает! Знает о том, что очень скоро они переберутся отсюда на другие земли. А может, и вернутся на Мьолль…
Тут из толпы вышел старый Хравн, и паренек, заметив ведуна, склонился перед ним в низком поклоне. К всеобщему удивлению старик так же низко поклонился в ответ, а потом еле слышно прошептал несколько слов на незнакомом наречии. Сакси уверенно отозвался — оказалось, ему известен этот язык. Хравн только вздохнул и сказал вождю:
— Пусть пока живет в моем доме как гость.
Он хотел еще что-то добавить, но раздумал, повернулся и медленно пошел прочь. Йорунн заметила, как поникли плечи старика, как он опечалился после этой встречи. И хотя она знала, что так должно быть, сердце ее наполнилось грустью.
— Приказал бы ты, конунг, прогнать колдуна, — раздался сердитый голос Ормульва. Хмельное пиво развязало ему язык, затуманило разум. — Только взгляни на него! Подобные ему Стервятнику служили… и этот, едва ступив на остров, уже околдовал твоих людей!
— Может, сам попробуешь меня прогнать? — очень нехорошо улыбнулся Сакси. — Или боишься, что заставлю тебя встать на четвереньки, словно пса, и пустить струйку?
Дерзкий пришлец за словом в карман не лез. Ответом ему было рычание: трое воинов с трудом удержали разъяренного Ормульва.
— Пустое болтаешь, Гуннарссон, — отрезал вождь. — Оставь мальчишку.
— Он погубит нас всех, сын лживого бога! — проревел хёвдинг. — Ты же сам слышал его слова!
— Не по словам человека судят, а по делам его, — вновь подала голос Йорунн. — Я тоже храню в своем ларце ядовитые травы, но это не значит, что мыслю кого-то сгубить.
— Я знаю, кого вы зовете Стервятником, — добавил к сказанному Сакси. — И отвечу так: ни один из свеев не опускался до того, чтобы служить ему. Это все досужие сплетни и ложь. — Он устало опустился на траву и вздохнул: — Поесть принесли бы лучше, чем попусту болтать.
Эйвинд конунг покачал головой, а потом неожиданно рассмеялся:
— Накормите же его, не то с голоду помрет и не будет у нашего Хравна преемника.
И ушел к сидящим у костра хёвдингам.

Сакси поел немного сыра и хлеба, выпил горячего медового отвара и поблагодарил за угощение хозяйку, приносившую ему еду. Йорунн заметила, как поглядывали на пригожего паренька молодые девчонки. Вроде с опаской — вдруг околдует взглядом? — и в то же время с любопытством. Пуще всех Хельга старалась привлечь к себе внимание чужака. Извертелась вся и смеялась громче обычного.

Рассвет после самой короткой ночи жители Стейнхейма встретили на поляне, все вместе. Поклонились пробудившемуся солнцу, поблагодарили щедрых богов за веселый праздник. А потом немало изумленный после разговора с побратимом Эйвинд конунг объявил:
— Решено, что Халльдор сын Ванланда возьмет в жены Сванвид, названную дочь Ивара Словенина, а Асбьерн Эйдерссон женится на Фрейдис, дочери словенского конунга Мстилейва, ближе к осени, после того, как мы уйдем с острова Хьяр и поселимся на землях в Вийдфиорде.
Хирдманны молчали, обдумывая услышанное, только робкий женский голос из толпы спросил:
— Насовсем уйдем?
На болтливую зашикали, но вождь усмехнулся и пояснил:
— Хьяр мы покинем навсегда. И в Рикхейме, что в Вийдфиорде, не надолго задержимся, лишь для того, чтобы крепко на ноги встать да силы собрать. Ждет нас родная земля на острове Мьолль!
Многоголосый радостный крик и шум оружия были ему ответом.

После бессонной и хмельной праздничной ночи не считалось зазорным подольше поспать. Йорунн же поначалу не хотела ложиться, оттого и в дом не пошла, а отправилась навестить свою Снежку, у клетки которой снова дремал пес конунга. Волчица скалилась на него, но уже без особой злости. А когда огромный волкодав отворачивался или прикрывал глаза, она нарочно начинала громко рычать и возиться в клетке. «Заигрывает», — с улыбкой подумала Йорунн.
Солнце поднималось все выше, разогнало холодный туман, стало пригревать, и мало-помалу девушку разморило. Молодая ведунья тихонько проскользнула в дом, стараясь не шуметь, улеглась и закуталась в одеяло. За перегородкой шумно вздыхал спящий Хравн и ворочался во сне пришлец по имени Сакси, которому постелили прямо на полу.
Йорунн хотела встать пораньше, до того, как проснется Смэйни и начнет собирать на стол, теперь уже на четверых, однако проспала. Старушка растолкала ее к полудню, попеняла: зачем, мол, бродила по двору неприкаянная, надо было ложиться, как все добрые люди.
— И Эйвинд туда же, — ворчала она. — Сидел у себя в покоях, думы думал, пока голову на руки не уронил. А теперь спит беспробудно, хоть водой его поливай!
— Пожалей вождя, матушка, — улыбнулась Йорунн. — Давай я лучше травку особую заварю. Аромат ее сон прогоняет, а отвар бодрит и сил придает. Я мигом приготовлю, а ты отнеси. Мне-то к нему заходить нельзя — осерчает.
— Да чтобы осерчать, ему сперва проснуться надо! — махнула рукой Смэйни. — А он, как я ни старалась, даже головы не поднял.
Йорунн живо повесила котелок с водой на огонь, перебрала травы и бросила в кипящую воду несколько сухих стебельков. И впрямь от воды пошел душистый запах, да такой славный, что даже старикам показалось, будто ноша прожитых лет как-то полегче стала.
Девушка нацедила отвара в кружку, и Смэйни понесла бодрящее зелье вождю. Но вскоре вернулась, ворча и сетуя пуще прежнего:
— Разбудила на свою седую голову, а он теперь сердится: почему, мол, раньше не додумалась? Пошел на море искупнуться вборзе, остатки сна прочь прогнать, а мне рубаху свою бросил — зашей, старая! Да как же я зашью, когда глаза-то уже не те?
— Позволь мне, матушка, — попросила Йорунн. — У меня глаза молодые, пальцы проворные, вмиг починю.
Девушка взяла иглу и нитки, вышла наружу, села возле двери, рубаху на коленях расправила. Нашла, где оторвалась узорчатая тесьма, стала аккуратно пришивать — как учили, чтобы нитку потом не видать было. Уже почти закончила, когда услышала рядом чьи-то шаги. Подняла голову — а перед ней сам вождь Эйвинд, мокрый еще после купания, босой, в одних штанах. И отчаянно зевающий.
Увидев Йорунн с его рубахой на коленях, вождь остановился как вкопанный. Потом совладал с собой и суровым голосом окликнул няньку:
— Иди-ка сюда! Это ведь ты меня на рассвете дурманом своим опоила! Или не помнишь уже ничего?
Смэйни ахнула, мигом выскочила из дома, бухнулась в ноги вождю:
— Прости неразумную, вождь, запамятовала совсем! Точно: заваривала травы, думала, ты опять бессонницей маешься.
Вождь только покачал головой, рассмеялся:
— Ладно травы, но зачем ты отвар этот в мед хмельной подлила? Я теперь шагу ступить не могу, сон меня одолевает. Вот облагодетельствовала, старая, впору кланяться!
И, повернувшись к Йорунн, уже без смеха сказал:
— Вари свое бодрящее зелье, ведунья. Побольше вари. Целый котел.

Фрейдис перестала бывать на вечерних посиделках. Теперь они с Асбьерном встречались на закате в том самом месте, где говорили друг другу о любви в праздничную ночь, и до первых звезд, а то и дольше гуляли по берегу или сидели у воды. В первый же вечер ярл сделал невесте подарок: надел на палец тяжелое серебряное кольцо, отделанное узорной резьбой. Словно дивные цветы и травы застыли в блестящем металле — такой красоты девушка за свою жизнь ни разу не видела. Почему-то подумалось ей, что именно такие кольца носили волшебники-альвы, от которых по преданию и пошел род МакГратов.
— Скоро я назову тебя своей женой, — проговорил Асбьерн, обнимая Долгождану. — Это кольцо с давних пор мужчины нашего рода дарили избранницам перед свадьбой. Потом, через много лет, ты передашь его нашему сыну, когда он надумает посвататься.
— А если у него будут братья? — смущенно улыбнулась девушка. — Тогда как?
Асбьерн рассмеялся. У них с Фрейдис родится много детей, и сыновей будет больше, чем у Торлейва конунга. И он вспомнит секреты хьяльтландских мастеров, и каждому из мальчишек сделает по такому же кольцу. Может, даже из золота.

На следующую же ночь, едва Йорунн заснула, ей привиделись старые знакомые, дверги. Снова смеялись, пищали, скрипели:
«Ты нам помогла, и мы тебе поможем! Нам до людей дела нет, но ты не такая, как все, ты хорошая, добрая!»
«И тот мальчик, которого принесла вода! Он веселый, как и мы!»
— Вы знаете про Сакси? — удивилась девушка.
«Мы все знаем! Мы и тебе скажем, что нужно делать!»
«Слушайся нас! Через три дня после праздника первого урожая большая беда придет на остров! Все должны уйти!»
«Кто не уйдет, тот сгинет в пучине! Скажи им, пусть уплывают прочь!»
— Спасибо вам, славные, — поклонилась Йорунн окружившим ее существам.
«Славные! Да, мы славные! Помни, что сказано, и будь осторожна! Берегись ядовитого змея, ведунья!»
«Стань легкокрылым голосом моря, поймай звезду и брось ее на спину морского коня влюбленного Аса битвы!»
— Что? — растерялась Йорунн, но голос ее потонул в визгливом хохоте, который становился все тише и тише. Девушка открыла глаза и села на постели, недоуменно глядя по сторонам. Ощущение неведомой опасности окутало ее темным, душным покрывалом.
Берегись ядовитого змея… стань легкокрылым голосом моря… Ох, Великая Мать, помоги мне!

Днем Йорунн улучила момент, подошла к Эйвинду конунгу, поклонилась и, стараясь побороть смущение, сказала:
— Могу ли я поговорить с тобой, вождь?
— Говори, — кивнул он. — Что-то случилось, Йорунн?
— Нынче во сне дверги снова ко мне приходили. — Девушка слово в слово пересказала Эйвинду услышанное в ночи, кроме последнего предсказания, которое она так и не смогла разгадать. Конунг задумался.
— Значит, после праздника первого урожая, — наконец проговорил он. — Люди уже начали готовиться к переселению. Должны успеть. Любопытно, что за беду нам пророчат духи камней и скал?
— Не знаю, вождь, — покачала головой Йорунн. — Мой долг не предвидеть то, что будет, а беречь то, что есть.
Светло-серый волкодав почти бесшумно подошел к ним и сел рядом с Эйвиндом. Девушка улыбнулась:
— А я гляжу, Вард со Снежкой моей поладили. Может, попробуешь из клетки ее выпустить? Она же тебя не боится совсем.
— Выпускал уже, — усмехнулся Эйвинд. — Да только она выходить не стала, в угол забилась. Правда, тебя тогда рядом не было. А ну-ка, пойдем.
Вождь направился к клетке с волчицей, отодвинул засов и распахнул дверцу. Отошел в сторону, чтобы не пугать Белую Шубку, позвал:
— Ну, беги скорее к своей подруге!
Волчица осторожно сделала несколько шагов. Принюхалась. Остановилась и вздыбила шерсть на загривке, заметив волкодава. Вард приближался, виляя хвостом. Волчица оскалилась и глухо зарычала. Пес продолжал идти, как ни в чем не бывало, и тогда Снежка прыгнула. Два огромных зверя покатились клубком по земле. Йорунн испуганно вскрикнула, но несколько мгновений спустя оказалось, что Вард придавил волчицу лапами, а та спокойно лежит на спине и обнюхивает его, изредка беззвучно показывая белоснежные зубы. А когда волкодав, наконец, отпустил ее, Снежка отряхнулась, подошла к Эйвинду и уткнулась влажным носом в его ладонь.
— Эх, ты, Белая Шубка… — Конунг коснулся серебристого меха и повернулся к довольному Варду: — Смотри, не обижай ее. И другим в обиду не давай.
Йорунн, набравшись смелости, взглянула на вождя и проговорила:
— Вот и сбылась твоя мечта, конунг. Приручил волчицу.
— Это ж разве мечта! — невесело усмехнулся он. — Так, прихоть. Был бы я волком — другое дело.
И, не прощаясь, ушел. А Йорунн еще долго сидела рядом со Снежкой, гладила ее и думала о чем-то своем, радостном, и в то же время горьком.

Ночью во сне она снова оказалась на празднике, и Эйвинд снова поцеловал ее, и Йорунн уже не посмела прервать этот долгий поцелуй. И приснилось ей, будто Снежка смотрит на них, улыбаясь, и человеческим голосом говорит сидящему рядом Варду: «Хотел вождь приручить волчицу, а приручил красну девицу. Отдала она ему свое сердце, а взамен его покой забрала…»
А волкодав в ответ лишь лукаво прищурил глаза — зеленые, словно молодая листва.
Этот сон Йорунн никому пересказывать не стала. Даже любимой подруге.

Сакси быстро освоился на острове, и люди стали говорить о нем без опаски или насмешки как о преемнике старого ведуна. Мудрый Хравн теперь много времени проводил в его обществе, и бывало так, что старику приходилось не только рассказывать, но и слушать. Мальчишка много чего успел повидать, а новые знания подхватывал на лету и порой дерзко спорил с наставником о том, как правильно толковать руны или небесные знаки. Иногда прав оказывался Хравн, а иногда, на удивление, Сакси. Только к траволечению у пришлеца ни интереса, ни способностей не было. Бабье это дело — травки варить, так он ответил Йорунн, вздумавшей было спросить его про корень завязника. Девушка не обиделась, только посмеялась. Что поделать, каждому свое.
Были у него и иные, тайные знания. Каждое утро Йорунн встречала его на берегу, и порой, по ее разумению, Сакси вел себя странно и совершенно неподобающе. То неподвижно лежал на песке, раскинув в стороны руки и ноги, дышал редко и почти бесшумно, так что пару раз у нее сердце прихватывало — думала, убили беднягу. То становился на голову и болтал в воздухе босыми ногами. То кружился и прыгал, словно в неведомом танце, размахивая палкой вместо меча. На расспросы девушки Сакси отвечал, что еще не бывал в тех далеких землях, откуда пришли эти знания, но встречал на своем пути людей, уже овладевших ими, — они-то и передали мальчишке свою хитрую науку.
Иногда они сидели рядом на песке и смотрели, как солнце встает над морем. Если Сакси был в добром настроении, он доставал маленькую деревянную флейту и играл незамысловатые мелодии или рассказывал разные разности. Знал он двенадцать языков, на трех или четырех умел писать, а кроме того, у него был дар складывать песни — о храбрых воинах, о свирепых чудовищах, о прекрасных девах и могущественных колдунах. Слова у него сплетались ловко и ладно: не хочешь — заслушаешься. На посиделках девчонки только и ждали, когда Сакси возьмет в руки лангелейк да заведет новую историю, и, затаив дыхание, внимали напевному голосу паренька. Воины тихонько посмеивались над юным скальдом, но перебивать не смели. А Хельга садилась ближе всех к рассказчику и не сводила глаз с молодого ведуна, который играл, смеялся и в ее сторону совсем не смотрел.
Йорунн тоже нравились его песни. Она и сама умела басни слагать, только не страшные — про лесных зверей да про добрых людей. Так, разве что малышню позабавить.

Как-то ближе к вечеру старая Смэйни вернулась в дом сама не своя. Все головой качала да шептала что-то себе под нос, баюкая маленькую Эсси.
— Что случилось, матушка? — спросила ее Йорунн.
— Глупость я сделала, милая, — негромко ответила та. — Хотела как лучше, а вышло хуже некуда.
Оказалось, шла Смэйни по двору с девочкой на руках и увидела неподалеку Ормульва с его хирдманнами. Захотелось ей порадовать хёвдинга, показать, какая красавица у него подрастает, на отца похожая… Подошла, заговорила, дитя показала, а он как пес на нее набросился: грубо облаял и велел убираться прочь.
— И зачем я, непутевая, к нему сунулась? — ругала себя старуха. — Никакого дела ему до дочери единокровной нет!
И тут снаружи послышался голос Ормульва. Он искал Смэйни.
— Ох… Неужто одумался? — обрадовалась та, взяла девочку на руки и вышла из дома. А Йорунн пересела ближе к двери, прислушалась.
— Что же ты, безмозглая, меня перед моими воинами позоришь? — сквозь зубы проговорил Ормульв. — Хочешь, чтобы люди смеялись надо мной? И без того ходят слухи, будто Гуннарссон дал жизнь никчемной калеке!
— Пустое болтают! — испуганно пролепетала Смэйни. — Йорунн ее исцелила, скоро дитя бегать начнет…
— Йорунн! — зло рассмеялся хёвдинг. — Может, это она подсказала тебе, как опозорить меня перед всеми? Отвечай!
— Нет, она ничего… она дочь твою…
— Нет у меня дочери! — прорычал он. — Я не брал ее на руки и не давал ей имени! Таких, как она, бесполезных, сбрасывают со скалы или оставляют в лесу! Может, еще не поздно…
Старуха вскрикнула и метнулась в дом. Наткнувшись на Йорунн, спешно передала ей девочку — сохрани! А сама встала в дверях, не пуская дальше разъяренного Ормульва:
— Не тронь дитя безвинное!
Ормульв оттолкнул ее — Смэйни не удержалась на ногах, упала и не смогла подняться. По сморщенным щекам покатились слезы. Хёвдинг уже хотел было сунуться внутрь, но тут чьи-то сильные руки вцепились ему в рубаху, рванули назад. Он обернулся и увидел Эйвинда. Конунг ничего говорить не стал, просто размахнулся и крепко ударил Ормульва по лицу. Тот пошатнулся, ошалело завращал глазами. Второй удар свалил его на землю. Эйвинд подошел, схватил его за волосы, подтянул к себе и что-то негромко сказал ему на ухо. Йорунн показалось, будто прозвучало ее имя.
— Не смей поднимать руку на женщину, которая вырастила твоего вождя, — уже громче добавил конунг.
Смэйни подползла к нему, обхватила его ноги:
— Пощади неразумного, господин! Не убивай!
Эйвинд отпустил Ормульва, брезгливо вытер руку о штаны. Бережно поднял с земли старую няньку, потом перевел взгляд на Йорунн, стоящую на пороге и прижимающую к себе рыжеволосую девочку, и вдруг усмехнулся. Суровые глаза потеплели:
— Сделай для Смэйни мятный отвар, ведунья, — попросил он.
И ушел, потирая разбитую руку.
Девушка отнесла Эсси в дом, усадила ее в корзину, потом помогла старушке раздеться и лечь на лавку. Нужно было принести воды, и Йорунн, схватив ковш, выбежала за дверь, но остановилась, увидев Ормульва. Хёвдинг все еще сидел на земле, ощупывал покрасневшую, распухающую скулу и не мог произнести ни слова, только сердито мычал.
Молодая ведунья подошла ближе. Молча наклонилась, резким движением вправила ему челюсть, а потом спокойно проговорила:
— Не нужна дочь — откажись прилюдно. Не пропадет.
И пошла дальше по своим делам.
Потом она еще долго гадала, как так получилось, что конунг оказался поблизости. Спросила вездесущего Сакси. Тот рассказал:
— Эйвинд стоял со старшими во дворе, когда заметил Ормульва, идущего к дому Хравна. И увидел, что лицо у того красное от злости. Вождь решил, что он хочет обидеть тебя, и пошел следом.
— Не повезло Гуннарссону, — задумчиво проговорил старый Хравн. — Мало кому удавалось так рассердить Эйвинда. А ведь они выросли вместе, и за все это время конунг ни разу ни словом, ни делом его не обидел.

На следующий день Эйвинд конунг созвал хустинг, домашний сход, и велел принести маленькую Эсси. Взяв девочку на руки, он оглядел своих людей и сказал:
— Вот дитя, оставшееся без отца и без матери. Кто из вас не сочтет за бремя принять сироту в семью и вырастить как родную дочь?
В толпе зашептались. Конунгу не откажешь, да только нынче и своих-то детей кормить нечем… Весна раздумывала недолго. Повернулась к мужу, с робкой надеждой взглянула на него. Лодин улыбнулся, обнял ее за плечи и громко сказал:
— Мы с Гудрун возьмем девочку. Нам она обузой не станет. А появятся свои дети — будет им старшей сестрой.
— Что ж, — сказал Эйвинд, передавая малышку сияющей от радости Весне, — спасибо тебе, Лодин. А от себя я даю твоей дочери полмарки серебра — купишь ей красивые ленты или янтарные бусы, когда она станет невестой.
— Тебе спасибо за доброту, вождь, — ответил Лодин. — У девочки теперь будет новая жизнь, и я бы хотел дать ей новое имя. Не будешь ли ты против, если мы станем звать ее Асгерд? Пусть вырастет такой же красивой и мудрой, как твоя мать.
Стоящая неподалеку Йорунн заметила, как дрогнуло лицо у вождя, как глаза его увлажнились.
— Пусть так и будет, — ответил он. — А ты, когда придет время, встанешь у рулевого весла на моем корабле, старший из кормщиков.
Хирдманны зашумели, принялись обнимать Лодина, хлопать его по спине. Только Ормульв хёвдинг не подошел, а бросил насмешливо:
— Смотри, Лодин, чем выше взлетишь, тем больнее падать.
Йорунн услыхала и тут же откликнулась:
— Кто рожден с крыльями, тот не упадет. А червям, сколько их ни подбрасывай, все равно не взлететь!
В толпе раздались смешки. Ормульв побагровел лицом, но ничего не сказал. Только скрипнул зубами и пошел прочь.
Конунг на него даже не глянул.

Вечером того же дня Сакси сказал Йорунн:
— Лодин хороший человек. Жаль только, что он скоро отправится в Вальхаллу, а его молодая жена познает горечь вдовства. Правда, время у них еще есть и Лодин успеет подержать на руках своего сына.
— Ты только Гудрун об этом не говори, — попросила девушка. — Она теперь счастлива, ни к чему ее печалить.
Некоторое время они сидели молча, думая каждый о своем.
— Скажи, Сакси, — вдруг спросила Йорунн, — а сколько тебе лет? Выглядишь ты взросло, но кажется мне, что ты моложе.
— Нынче я проводил свою четырнадцатую весну, — признался он, — и навещал мать. Мой первый гейс — у вас говорят «обет» или «зарок» — велит мне каждые семь лет возвращаться к родному очагу на остров Нюд. А всего гейсов у меня три. Второй дал мне мой наставник: не вмешиваться без крайней нужды, не раскрывать сокрытое, пока не спросят. До встречи с ним я рассказывал о своих предвидениях всем подряд, и от этого порой случались большие беды. Я был глуп тогда. Это и понятно: мне в то время шел восьмой год.
— А третий гейс? — улыбнулась девушка. — Или это тайна?
Сакси, прищурившись, посмотрел на нее:
— Нет, не тайна. Будет охота — скажу.

Недаром про Ормульва Гуннарссона говорили — вспыльчивый, да отходчивый. Через день хёвдинг сам пришел к Эйвинду и сказал так:
— Мы росли вместе, как братья, Торлейвссон, а брат на брата обиды не держит. Знаю, что виноват, потому готов заплатить за свой проступок. Хочешь, отсыплю серебра твоей старухе, а заодно и ведунье?
— Серебро им ни к чему, — ответил конунг. — Здесь не Бирка.
 — И то верно, — согласился Ормульв. — Тогда позволь искупить вину, хорошо послужив тебе. Я бы взял снекку и поплыл в Рикхейм с десятком крепких парней, которые начнут чинить крыши и подлатают стены в жилых домах к вашему прибытию. А кормщиком пошел бы многоопытный Торд — ему ли не знать всех подводных камней на пути в Вийдфиорд.
— А что, — подумав немного, сказал Эйвинд конунг, — мысль неплохая. Послушаю, что скажет Асбьерн.
Ярлу понравилось предложение Ормульва.
— Пусть забирает своих людей и плывет, — махнул он рукой. — Гуннарссон не из тех, кто любит сидеть на месте. А нам без него спокойнее будет.

Постепенно жители Стейнхейма свыклись с мыслью о том, что уже скоро им предстоит покинуть остров Хьяр. Много лет они жили в ожидании, молили богов приблизить тот день, когда корабли навсегда увезут их отсюда, а теперь с трудом верили, что время перемен уже наступило. Потому и собираться начали не сразу, продолжая какое-то время жить прежней жизнью. Первыми опомнились женщины. Стали все чаще спрашивать мужей об отплытии, начали пристально оглядывать нажитое добро — что брать с собой, что оставить, гадали, как встретит их новая земля. А мужчины все чаще смотрели куда-то вдаль, за горизонт и казалось им, будто солнце теперь светит ярче, ветер треплет волосы ласковей, и волны выстилаются гладкой дорогой до самого Вийдфиорда…
Хотелось думать только о хорошем, но к радостным надеждам примешивалась и грусть: суровый остров дал северянам кров, когда они лишились всего, стал второй родиной. И сейчас, готовясь к тому, чтобы проститься с этой землей, люди вдруг осознали, как сильно успели привязаться к ней.
У многих здесь в могильных холмах покоились отцы и братья, друзья и возлюбленные. В том числе и у Эйвинда конунга. В последнее время он часто думал о том, что слово его отца не будет нарушено — Торлейв хотел остаться и навсегда останется на острове Хьяр. Орму Торлейвссону повезло больше — жаркое пламя костра, сложенного из корабельных досок, унесло его прямо в Вальхаллу. Немало храбрых воинов тогда отправилось с ним.
Слово Эйвинда вело молодого конунга и верных ему людей далеко на юг, на остров Мьолль. И он верил, что когда придет время, погребальные костры для них зажгут на уже родном берегу. И нигде больше.

Снекку готовили к отплытию. На корме Ормульв хёвдинг приказал поставить палатку, затянуть ее добротным кожаным пологом.
— Там повезем то, что нужно беречь от сырости, — объяснил он.
Кормщик Торд осмотрел корабль, проверил свернутый парус и рулевое весло. Ормульв сказал ему:
— Нужно взять карту у Эйвинда.
— Мне она ни к чему, — ответил кормщик. — Я уже бывал в Вийдфиорде.
Когда стемнело, воины отправились в дружинный дом, выспаться перед дальней дорогой. С первыми лучами солнца снекка должна была выйти в море.
Ормульв знал, что его не станут провожать так, как до этого провожали Асбьерна. Но теперь ему не было до этого никакого дела.

Той ночью Долгождана впервые не пришла ночевать в женский дом. Унн заметила это, но говорить ничего не стала: дело молодое, жених с невестой сами решают, когда чему быть и стоит ли ждать до осени. Утро прошло в привычных хлопотах, а когда собрались за столом и стали раскладывать кашу, место Долгожданы по-прежнему оставалось пустым.
— Кто-нибудь видел Фрейдис? — спросила Унн у девушек. Зорянка-Сванвид покачала головой, Ингрид и Хельга переглянулись и пожали плечами. Ольва сказала:
— Быть может, она ушла за травами с Йорунн. Ведунью тоже с утра искали, но ее нигде нет.
— Тогда почему Хаук, которому велено всюду сопровождать Йорунн, не отправился с ними?
Ольва не нашла, что ответить. На сердце у старшей из жен отчего-то вдруг стало тяжело, и она решила пойти с расспросами к Асбьерну. Ярл глянул на нее с удивлением, даже договорить не дал:
— Как не вернулась? Мы вчера вместе недолго побыли — за мной Эйвинд послал, и я отправился к нему, а Фрейдис велел идти в дом. Сам видел, как она поднималась по тропе к воротам.
— Асбьерн! — к ним подлетел запыхавшийся мальчишка. — Эйвинд конунг тебя зовет! Он у себя в покоях… и еще ведуна приказал найти!
Ничего не понимающий Асбьерн нахмурился. Повернулся к Унн:
— Погоди. Я скоро.
И поспешил к побратиму.

Эйвинд стоял возле раскрытого сундука, в котором хранил вещи, принадлежавшие его роду, и по лицу конунга Асбьерн сразу понял: произошло нечто неслыханное, то, о чем прежде и подумать не могли.
— Кто-то забрал все карты, — глухо проговорил Эйвинд. — Те, что рисовал Вагн, и ту, на которой отмечен был путь на Мьолль. Пропала и серебряная фибула в виде волчьей головы, принадлежавшая еще прапрадеду Ульву. Отец скреплял ею свой плащ только по праздникам… я хранил ее, как единственную память об ушедших предках, надеясь когда-нибудь передать сыновьям. Кажется, ты был прав, Эйдерссон: среди нас завелся предатель и вор.
— Лучше бы я ошибался, — пробормотал Асбьерн. — Послушаем теперь, что скажет наш новый ведун.
Сакси пришел, внимательно поглядел на вождя, потом на сундук, коснулся рукой сломанного замка, узорчатой крышки. Походил кругами вокруг Асбьерна, разглядывая его и прищурив черные глаза.
— На острове предателя нет, — наконец сказал он. — Но на тебе, Медведь, есть его метка.
Эйвинд молча посмотрел на побратима.
— Как такое может быть? — удивился Асбьерн. — Предателя нет, а метка его есть… Да на мне, кроме шрамов, и отметин-то нет. — И вдруг в темно-синих глазах ярла мелькнул огонек понимания: — Шрамы! Вот оно что…
Сакси заулыбался.
А ярл почему-то сразу почувствовал, что речь идет о том злосчастном ударе в спину, который едва не погубил его прошлым летом. Хотя, если подумать, не случись этого, не попал бы он к Йорунн, не встретил бы свою Фрейдис…
Фрейдис. Словно холодная волна ударила в грудь, закрутила, потащила на дно...
— Скажи, Сакси, — широкая ладонь ярла легла на плечо ведуна, — где сейчас моя невеста?
Сакси повернул голову, прислушался. Во дворе тревожно поскуливала волчица.
— Я тебе покажу, — ответил он.

Выпущенная из клетки Снежка покрутилась на месте, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам, а потом быстро побежала вниз, на берег, только пушистый белый хвост замелькал между камнями. Остановилась она возле самой кромки воды, там, где еще виднелись следы от сходней. Волчица потянула носом, взволнованно фыркнула, а потом села, задрала морду и протяжно завыла.
— Йорунн и ее подруга плывут на корабле, — ответил на невысказанный вопрос вождя Сакси. — И волны уносят их все дальше и дальше на юго-запад.
— Прикажу спускать на воду драккар, — бесцветным голосом проговорил Асбьерн, впиваясь взглядом в бесконечную даль моря. — К вечеру догоним.
Сакси посмотрел на него и покачал головой:
— Не спеши, ярл. Все хорошо будет. Там ведь Йорунн.
— Там Ормульв, — оборвал его Эйвинд конунг. Тяжелым камнем сорвалось с губ имя отчаянного хёвдинга, прежнего друга, почти брата. Он бы охотнее поверил в то, что сам Олав Стервятник тайком пробрался на остров, забрал снекку и увез на ней девушек, чем в то, что Ормульв сын Гуннара предал его…

Славным викингом был Гуннар Длиннобородый, и его место на корабле Торлейва конунга находилось далеко от кормы. И жена у него была красивая, с огненно-рыжими волосами, густыми, как зимний волчий мех.
Но случилось так, что однажды в начале осени корабль вернулся домой и привез горькую весть о гибели Гуннара. И на его жену стали поглядывать другие воины. Она отказала всем и ранней весной родила сына, которому родственники погибшего викинга дали имя Ормульв.
Судьба рыжеволосой красавицы тронула сердце Торлейва конунга, и он взял ее в своей дом, в помощь любимой жене Асгерд. У той как раз подрастал маленький Орм, а вскоре на свет появился и Эйвинд. Сколько молодой вождь себя помнил, они с Ормульвом всегда были дружны — вместе играли, затевали мальчишеские шалости, вместе осваивали воинскую науку под присмотром многоопытного Сигурда.
Даже той страшной ночью, когда судьба вершилась на острове Хьяр, им с Гуннарссоном вместе посчастливилось выжить.

В небе, скрытом за кожаным пологом, громко крича, летали чайки. Слышались чьи-то шаги, скрипели скамьи под гребцами, за бортом шумно плескала морская вода. Снекка шла быстро, и Долгождана все пыталась угадать: далеко ли позади остался остров Хьяр, видно ли его на горизонте? Пожалуй, уже нет. Или только самую малость.
Судьба ее свивалась в кольцо. Снова она пленница, которую неизвестно куда увозит лодья северян. Только теперь рядом нет ни Асбьерна, ни Лодина, ни Халльдора… зато много тех, кто осмелился предать своего вождя и нарушить данную когда-то клятву. В этот раз Долгождана боялась даже думать о том, что ее ждет. И не только ее. Рядом, точно так же связанная по рукам и ногам, в беспамятстве лежала подруженька Йорунн. Лицо бледное, кровь запеклась над верхней губой… очнется ли? И не пошевелиться, и не закричать — в горле пересохло. Асбьерн, суженый мой, да за что же нам все это?
Долгождана попыталась размять затекшие пальцы рук. Потом, превозмогая боль от врезающихся в тело веревок, потянулась к подруге, подтолкнула ее плечом. Йорунн пошевелилась, слабо вздохнула и вскоре медленно открыла глаза. Недоуменно огляделась, не понимая, что происходит с ней и что творится вокруг. Вдруг глаза ее широко распахнулись, словно от испуга. Вспомнила!
…Едва она задремала, в дверь тихо постучали. Пришел воин, посланный Ормульвом хёвдингом, и сказал, что Асгрейв… да, кажется, Асгрейв споткнулся на сходнях, когда заносил весла, и не то вывихнул ногу, не то сломал… Она быстро оделась, побежала на берег. Там было пусто и тихо, но на снекке промелькнула чья-то тень, послышались голоса. Воин помог ей подняться на палубу… и тут что-то тяжелое ударило ее в висок, духота навалилась, и все вокруг залила непроглядная чернота… Она не успела тогда испугаться, только подумала: неужто это и есть смерть?...
— Зачем они… — еле слышно прошептала Йорунн и бессильно запрокинула голову, не давая воли слезам. Сердце не ошибалось, когда твердило, что Ормульв — дурной человек. Видно, не простил он ей ни царапину на щеке, ни тот неудавшийся поцелуй, ни заступничество Эйвинда — страшно представить, сколько можно припомнить больших и малых обид!
Но Долгождана-то чем перед ним провинилась? Тем, что подругой верной была… или невестой Асбьерна стала?
Ормульв хёвдинг откинул полог палатки и молча оглядел прижавшихся друг к другу пленниц. Потом склонился проверить, не ослабли ли веревки, и сказал:
— Не вздумайте подать голос, кошачьи отродья. Иначе отправитесь прислуживать великанше Ран в ее подводные чертоги.
— Лучше выйди на палубу и посмотри, не показался ли уже спешащий вдогонку драккар, — дерзко ответила ему Йорунн. Ормульв взял ее за плечо, стиснул пальцами до синяков, усмехнулся:
— Вряд ли корабль со сломанным рулем уплывет так далеко.
Молодая ведунья попыталась высвободиться. Ворот ее рубахи распахнулся, блеснул зеленоватый камень, подарок датского хёвдинга. Гуннарссон сжал его в кулаке, грубо сорвал цепочку и оттолкнул девушку, потянувшуюся за своим оберегом.
— Зачем мы тебе понадобились в Вийдфиорде? — дрожа не то от страха, не то от ярости, спросила Долгождана. Ормульв даже не взглянул на нее. Поднялся и равнодушно бросил:
— Мы плывем не в Рикхейм, а на Мьолль.
С этими словами хёвдинг вышел прочь. Девушки молча переглянулись. На Мьолль? Но туда плыть нельзя, там же…
— Олав Стервятник, — пробормотала Йорунн и беззвучно всхлипнула. Матушка Великая, помоги, защити!
— Я не знаю точно, что задумал Ормульв, — проговорила она, немного погодя, — но доля, что нам с тобой уготована, хуже смерти.
— Ты же ведунья, Любомирушка! — Долгождана наклонилась к подруге. — Сделай что-нибудь! Вся надежда у нас, как в баснях, на небывалое чудо.
А у Йорунн все плыло перед глазами, и горечь во рту была такая, словно полынной настойки выпила. Кровь стучала в висках: злодей, предатель, змей ядовитый! И вдруг из горячечного омута всплыли в памяти слова, сказанные двергами:
«Бойся ядовитого змея!»
Стало быть, вот о ком духи ее упреждали! Недаром же «орм» на языке северян означало «змея»!
Что-то еще крутилось в голове, пыталось выбраться наружу из глубины памяти… а что — она так и не сумела понять. Девушка задумалась. Увидеть бы, что на палубе творится, знак бы подать тем, кто еще верен конунгу, ведь не может такого быть, чтобы все на снекке предали своего вождя! Йорунн закрыла глаза, постаралась прогнать лишние мысли, протянула к небу невидимые руки.
Мать Великая, услышь меня! Не оставь дочерей своих в беде, вразуми, путь укажи! Помоги мне, Матушка родимая!

Свою двенадцатую зиму Ормульв Гуннарссон помнил очень хорошо, потому что этой холодной, ветренной зимой умерла его мать.
Глухой кашель начал мучить ее еще с осени, а когда выпал снег и ударили морозы, она сделалась совсем слабой и почти не вставала, замерзая даже под двумя теплыми одеялами. Ведунья заваривала для матери разные травы, прикладывала ей к груди нагретый камень — все это лишь ненадолго отгоняло болезнь, но излечить полностью не могло. Каждый вечер Ормульв подолгу сидел рядом с ней, держал ее холодную руку в своих ладонях и просил всех известных ему богов, чтобы мать выздоровела.
Но однажды среди ночи Ормульва разбудили и сказали ему, что мать умирает и зовет его попрощаться.
Бедная женщина металась в бреду и с трудом узнала своего сына. Она все силилась что-то сказать ему, но голос уже не слушался, горло хрипело, и мальчик, в отчаянии склонившийся над ней, сумел расслышать только несколько слов: «сынок, твой отец», «Торлейв конунг» и «братья».
Если бы рядом был всеведущий Сакси, он бы передал Ормульву то, что шептала тогда умирающая мать. А она пыталась сказать вот что: «Сынок, твой отец отдал жизнь за Торлейва конунга, и ты будь верен ему, потому что конунг всегда заботился о тебе и его сыновья тебе как братья».
Но Сакси в ту пору еще не родился. А юный Гуннарссон крепко запомнил сказанное и истолковал его по-своему…

На исходе второго дня пути Ормульв хёвдинг стоял на корме возле рулевого весла, когда один из хирдманнов, сидевших далеко впереди, приподнялся и крикнул:
— Датские корабли!
Стараясь не выдать тревоги, Ормульв вгляделся в паруса двух показавшихся вдали драккаров. Точно, датчане. Один парус с белыми и синими полосами был ему хорошо знаком: корабль принадлежал Вилфреду хёвдингу. Второй, черный, с красным полотнищем, реявшим на мачте, он видел впервые.
— Это Вилфред Скала, — сказал, успокоившись, Гуннарссон. — И еще кто-нибудь из готландских хёвдингов. Наверное, возвращаются с альтинга к себе домой.
— Это драккар не Вилфреда, а его сына, — проговорил у него за спиной Торд. — Я видел его прошлой весной, когда Инрик впервые вышел на нем в море. Красивый корабль.
Хёвдинг помолчал немного, затем негромко сказал кормщику:
— Хорошо бы проплыть мимо них как можно скорее.
Все знали, что Ормульв недолюбливает датчан, поэтому Торда не удивили слова хёвдинга. Его больше удивляло то, что Ормульв уже который день никого не подпускает к своей палатке, кроме двух верных людей, да и сам заглядывает туда лишь изредка. И еще среди ночи ему показалось, будто он слышит доносящийся оттуда женский плач.

Один раз в день им приносили пресную воду в маленькой кружке — два или три глотка. Кормить их Ормульв запретил — чтобы поняли, чья воля теперь над ними, перестали дерзить и покорились. Нутро уже сводило голодной судорогой, во рту пересохло, губы потрескались, и даже если бы пленницам разрешили кричать во всю мочь и звать на помощь, ничего, кроме слабого стона, они не издали бы. Долгождана то забывалась тяжелым сном, то тихо плакала, глядя на подругу. А Йорунн словно была не здесь, а где-то далеко — лежала, полуприкрыв глаза, с отрешенным видом, на расспросы не отвечала или отвечала невпопад. Долгождана боялась, как бы ей не стало хуже, и все проверяла — дышит ли? Бьется ли сердце?
А сама все думала: на корабле немало людей, верных Эйвинду; что они скажут, когда поймут, что снекка плывет мимо Вийдфиорда?

— Датские корабли!
Йорунн вздрогнула и открыла глаза. Не те, которые от томившей ее жажды сделались сухими и мутными: внутренним взором разглядела палатку, себя, лежащую без движения, подругу, склонившуюся над ней. А потом вдруг сделалась легкой, как дуновение ветра, выскользнула из-под кожаного полога и полетела над палубой, оглядывая все вокруг. Мысли ее были ясными и спокойными: она уже знала, что Великая Мать ответила на молитвы своей дочери.
«Стань легкокрылым голосом моря, поймай звезду и брось ее на спину морского коня влюбленного Аса битвы!»
Где-то в небе пронзительно крикнула белокрылая чайка.

Корабли приближались. Вот уже стоящий на носу драккара Инрик приветственно махнул рукой. Ормульв хёвдинг нахмурился и сжал в кулаке сорванное с шеи Йорунн украшение, раздумывая, что с ним теперь делать. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе… Гуннарссон размахнулся, швырнул оберег в море и пошел на нос снекки, туда, где полагалось находиться вождю.
Он не оглядывался и потому не увидел, как сверкнувший на солнце камень подхватила на лету большая белая птица.

Чайке померещился блеск рыбьей чешуи, потому она схватила украшение сама, без помощи Йорунн. Но тут же морская хищница поняла, что это не съедобно, и едва не выпустила оберег. Ведунье, которая теперь находилась в ее крылатом теле — не хозяйкой, но гостьей, пришлось немного слукавить: она так ярко представила, как бьется в клюве маленькая серебристая рыбка, что чайка только крепче сжала клюв и принялась набирать высоту. Йорунн смотрела ее глазами и видела Инрика, стоявшего на носу драккара. Мягкие уговоры и просьбы приблизиться к кораблю не помогали, пришлось вспомнить манящий запах свежеиспеченного хлеба и убедить птицу, будто человек с корабля держит в вытянутой руке целую горбушку. Вот еще чуть-чуть и… В нужный момент Йорунн выскользнула из тела чайки. Видения рассеялись, и оказавшаяся над палубой птица с испуганным криком рванулась прочь, выронив оберег прямо под ноги молодому вождю. А Йорунн, не удержавшись, рассмеялась и поплыла себе дальше над морем в сторону снекки, к которой уже подходили оба драккара.
Большего сделать она не могла.

Видимо, на датском корабле поняли, что снекка не остановится, чтобы вожди могли, как положено, обменяться приветствиями и новостями, и Вилфредссону это показалось обидным. По его слову кормщик повернул руль, и проворный драккар пошел наперерез легкой снекке. Торд, не дожидаясь приказа, тоже развернул корабль и велел гребцам убрать весла. Снекка и драккар сошлись совсем близко, почти соприкоснулись бортами, и на драккаре уже сбрасывали парус. Второй корабль сбавил ход, оставаясь в стороне. Ни Ормульв, ни многоопытный Торд так и не вспомнили, чей он.
— Напрасно мы остановились, — сердито сказал кормщику хёвдинг. — Нужно было обойти их и плыть дальше.
— Что плохого в том, чтобы поздороваться с сыном Вилфреда Скалы? — Торд спустился с высокого кормового сиденья, взмахом руки отдал приказ сворачивать парус. — Датчане нам не враги. К тому же солнце садится, нужно искать место для ночлега, а дожидаться рассвета всем вместе не так скучно.
Ормульв ничего не ответил. Он увидел троих датских воинов, легко перепрыгнувших с драккара на снекку. Инрик Вилфредссон был среди них.
— Здравствуй, Ормульв хёвдинг. Куда это ты так спешишь на ночь глядя?

— И ты здравствуй, Инрик, — подавив в себе злость, проговорил Гуннарссон. — Мы идем в Рикхейм, что в Вийдфиорде, и хотели засветло пристать к ближайшему берегу, чтобы отдохнуть до утра. Ты, верно, возвращаешься с альтинга? Кто это с тобой? — Он показал в сторону черного корабля.
— Харальд, сын Гутрума. Теперь и у меня есть побратим, — ответил Инрик, оглядывая снекку. Стоящая на корме палатка, возле которой прохаживался один из хирдманнов, привлекла его внимание, и это не укрылось от глаз Ормульва. Тогда рыжебородый хёвдинг нарочно встал на пути у датчанина, не позволяя ему ни рассмотреть палатку, ни тем более приблизиться к ней.
— Какими еще новостями порадуешь, Вилфредссон?
Инрик ничего не ответил. Молча протянул руку, раскрыл ладонь… серебристой змеей обвивала его пальцы цепочка, зеленоватой звездой сверкал обережный камень, подарок датского вождя. И Ормульву почудилось, будто за ворот рубахи хлынула ледяная волна… Ошеломленный, снедаемый страхом, он, сам не понимая, зачем, попытался выхватить у Инрика злополучную вещицу. Но датчанин снова сжал ладонь и пристально поглядел в глаза хёвдингу. А потом жестко спросил:
— Где Йорунн?
Лицо Ормульва побагровело не то от злости, не то от досады, а может, и от жгучего стыда, как у мальчишки, которого застали за непристойным занятием. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, — никто так и не узнал, как именно собирался оправдываться Гуннарссон, хотел ли он прикинуться удивленным и солгать или же грубо ответить датчанину, чтобы тот убирался прочь, потому что именно тогда в звенящей, напряженной тишине из палатки донесся слабый вскрик:
— Помогите!
Воин, стоящий поблизости, сперва растерялся, потом выхватил нож. Тогда Инрик оттолкнул Гуннарссона и стал пробиваться на корму — двое людей Ормульва буквально повисли на нем, пытаясь удержать. Остальные смотрели удивленно, не понимая, что происходит. Датчане выхватили мечи, в ответ несколько хирдманнов взяли в руки тяжелые весла. Кто-то уже вытаскивал из сундука оружие…
— Стойте! — приказал кормщик Торд. — Для того ли Эйвинд конунг заключал договор с Вилфредом хёвдингом, чтобы вы здесь разодрались, как собаки?
Нахмурившись и уже предчувствуя разгадку, он решительно направился к палатке, но отдернуть полог и заглянуть внутрь не успел. Воин с ножом бросился на него, безоружного, а тем временем опомнившийся Ормульв метнул в спину кормщику короткий топор, висевший у него на поясе.
Торд не успел увернуться. Брони на нем не было, и узкое лезвие с хрустом вошло в тело между лопатками. Кормщик дернулся и тяжело повалился на схватившего его воина, повис у него на руках, хрипя и разбрызгивая показавшуюся на губах кровь. Человек Ормульва отпустил его, и Торд мешком упал на палубу, да так и остался лежать.
— Все на весла! Я сам поведу корабль! — в запале рявкнул Гуннарссон и повернулся к Инрику. — А датчан выбросьте за борт, пусть вплавь добираются до драккара!
Несколько мгновений на снекке ничего не происходило, а потом раздался глухой удар… и Ормульв хёвдинг, покачнувшись, рухнул лицом вниз прямо к ногам Вилфредссона. Стоящий за ним длинноволосый хирдманн опустил на палубу тяжелое сосновое весло и сдержанно проговорил:
— Бить со спины — удел труса, но я лишь следовал примеру своего вождя.
Звали воина Асгрейв. Кормщик Торд был его другом.

Верных Ормульву людей на снекке оказалось четверо. Всех их когда-то привезли рабами на остров Хьяр, но позже они захотели служить Эйвинду конунгу, дали клятву и вновь обрели утраченную свободу. Теперь же трое из них, обезоруженные и связанные, лежали на палубе рядом со своим предателем-вождем. Четвертый дрался до последнего, желая встретить смерть с оружием в руках, как подобает настоящему викингу. Но все знали, что валькирии не прилетят за тем, кто нарушил клятву, поэтому изрубленное тело просто выбросили за борт. Пусть морской хозяин Эгир сам решает, как поступить с таким гостем.
А столпившиеся у палатки воины откинули полог и увидели горько плачущую Фрейдис, склонившуюся над бледной, неподвижно лежащей ведуньей. Инрик прижал ладонь к шее девушки, почувствовал слабое биение жизни под кожей и приказал:
— Принесите воды!
А потом, развязав веревки, сам принялся смачивать пересохшие губы Йорунн и осторожно поить ее из кружки, сам отнес девушку на драккар и велел своим людям забрать туда же Фрейдис. Спустя какое-то время Йорунн пришла в себя и очень удивилась, обнаружив, что находится среди незнакомых людей на чужом корабле.
— Я подумала, что ты умираешь, — прошептала Долгождана, обнимая подругу, — и вдруг услышала совсем рядом знакомый голос того датчанина, которому ты приглянулась. Даже если бы мне это стоило жизни, я бы все равно позвала на помощь.

Эту ночь они провели в шатре молодого вождя. Йорунн пыталась уснуть, но чувствовала себя настолько уставшей, что даже закрыть глаза не было сил. Стертую веревками кожу на запястьях и под коленями саднило, во всем теле ощущалась ломота, голова кружилась. Девушка лежала и молча смотрела перед собой в темноту ночи. Долгождана прижалась к ней. Слава богам, все обошлось, и теперь их никто не обидит. Великая Мать, спасибо тебе, заступница, и больше всего — за чудо, которое помогла сотворить!
Еще Йорунн думала об Инрике. Удивительно сложилась судьба! Не Асбьерн, не Эйвинд — отвергнутый ею датчанин явился в нужный момент, чтобы спасти их, избавить от страшной участи, уготованной Ормульвом. «Влюбленный Ас битвы» — так называли его маленькие дверги. Какие еще испытания уготованы ей и ему? Неужели боги давали понять, что она поспешила с решением?
Одно она знала точно: если бы душа ее не нашла пути назад и навеки осталась бы в птичьем теле, крылья понесли бы ее не вслед за драккаром датчанина, а на остров Хьяр, где почти каждую ночь проводит без сна зеленоглазый конунг.

Утром Инрик Вилфредссон заглянул в шатер проведать спасенных и первым делом вынул из-за пазухи зеленоватый камень на цепочке. Порванные звенья успел починить какой-то умелец.
— Спасибо тебе, Инрик, — проговорила Йорунн, надевая оберег на шею. — Мы в неоплатном долгу перед тобой, и Асбьерн ярл тоже — ведь ты его невесту из плена вызволил.
— Невесту, значит. — Молодой вождь поглядел на Долгождану и спросил: — Почему же он сам не поплыл следом и не отрубил этим ворам их грязные руки по локоть?
— Не смог, — ответила Йорунн. — Ормульв сказал, что сломал рулевое весло на драккаре Асбьерна, а кнорр не догонит быструю снекку.
— Гуннарссон не просто вор, — подала голос Долгождана. — Он не хотел плыть в Рикхейм, как велел ему Эйвинд конунг. Он собирался идти на снекке к Олаву Стервятнику на остров Мьолль. И нас туда отвезти.
При упоминании о Стервятнике лицо Инрика потемнело. Он не стал ничего больше спрашивать и вышел, а чуть позже девушкам передали, что вождь принял решение и драккары поведут снекку на Хьяр.

Весь первый день сильно штормило, небо заволокло тучами, но ближе к ночи ветер стих, море успокоилось и среди облаков стали проглядывать звезды. Йорунн нашла в себе силы встать и выйти наружу — уж очень хотелось ей полюбоваться бескрайним морским простором. На корме никого не было, кроме Инрика, — вождь стоял у правила сам. Увидев девушку, он подошел и молча накинул ей на плечи свой теплый плащ.
— Спасибо, — улыбнулась Йорунн. — Скажи, далеко ли еще до острова Хьяр?
— Если погода не изменится — дня два пути, — ответил датчанин. — А если ветер будет попутный, то меньше.
— Я попрошу богов о попутном ветре. — Девушка вздохнула и подняла задумчивые глаза к небу. — Надеюсь, они еще не устали слушать мои молитвы.
— А ты и правда силой немалой владеешь, — сказал ей Инрик. — Я слышал о колдунах, которые могли обернуться медведем или волком, но чтобы птицей…
Йорунн тихонько рассмеялась:
— Что ты! Я ведунья, а не оборотница. И мои ведовские силы не помогли бы. Нас могло спасти только чудо, я неустанно молилась, и боги явили его... Я не могу рассказать тебе больше, Инрик: чудеса не любят огласки.
— Когда чайка уронила на палубу твой оберег, я сразу понял: случилась беда, — проговорил молодой вождь. — Но даже представить не мог, что творится у вас на снекке. Я не слишком хорошо знал Ормульва Гуннарссона, потому решил сам все проверить и велел своим людям держать оружие наготове. Они очень удивились такому приказу, ведь с давних пор наших вождей связывала дружба.
— Ормульв хёвдинг тоже называл себя другом Эйвинда конунга и ярла Асбьерна, а потом предал обоих, — отозвалась Йорунн, глядя на снекку, рассекавшую волны чуть позади драккара. — Скажи, Инрик, где он сейчас?
— Ормульв и его люди сидят, привязанные к мачте, а мои хирдманны за ними присматривают, — усмехнулся Вилфредссон. — Еще я отправил на ваш корабль своего кормщика, чтобы он заменил убитого Торда.
Йорунн ахнула, прижала ладонь к губам, а потом повернулась к нему и потребовала рассказать обо всем, что происходило на снекке. Выслушав Инрика, молодая ведунья горестно покачала головой:
— Нет в душе Ормульва ничего светлого. Такие, как он, похожи на темных богов: слабых духом они подчиняют своей воле и заставляют творить зло, сильных же от бессилия убивают. Жаль мне храброго и разумного Торда, но, думаю, если бы снекка и твой драккар разминулись в море, людей, верных Эйвинду, погибло бы много больше. — Она помолчала, потом добавила: — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отплатить тебе добром за добро.
— Сможешь, если отдашь мне свое сердце, — негромко отозвался молодой вождь. — Боги не зря вновь свели нас вместе. Что если в прошлый раз ты поторопилась с отказом?
Йорунн ничего не ответила, глядя на волны.
— Я увезу тебя в Готланд и возьму в законные жены, — волнуясь, проговорил Инрик и придвинулся ближе. — Выплачу богатый мунд твоей родне, а на Хьяр пришлю другую ведунью. Станешь хозяйкой в доме богатого хёвдинга.
Девушка отступила на шаг. Каждое слово датчанина причиняло ей нестерпимую муку. Трудно было ответить «нет» седобородому Вилфреду, а уж сыну его, да еще глядя прямо в глаза…
— Знаю, ты не успела меня полюбить, — продолжал Инрик, — но непременно полюбишь, когда узнаешь получше. Отец говорил, что твое сердце свободно.
— Это не так, — еле слышно ответила Йорунн. — Я не лгала твоему отцу, просто тогда не успела понять, что со мной происходит. А потом вдруг поняла.
— И чьей же ты зовешься невестой? — нахмурился молодой вождь. Девушка долго молчала, не зная, что ответить, и он потерял терпение: — Вижу, пустое болтаешь, душу мне рвешь! Сына Вилфреда Скалы, будущего хёвдинга, в мужья тебе мало? Или просто помучить меня захотела? А не думаешь о том, что я силой могу тебя увезти? Отдам приказ — и драккары отправятся в Готланд, а снекку одну поведут на Хьяр, и мои люди скажут Эйвинду конунгу, что ты ушла со мной по своей воле!
У Йорунн от его слов перехватило дыхание. Мать милосердная, что же такое творится? Беда за бедой идут чередой… Случись что, Долгождана откроет конунгу правду — и начнется разлад у старых друзей, забудется договор, и поход на Мьолль вновь превратится для Эйвинда в несбыточную мечту… Нет, ни за что!
Девушка собрала все силы, посмотрела в глаза датчанину и тихо проговорила:
— Однажды ты сказал, что тебя еще никто не упрекал в бесчестии, а теперь говоришь совсем как Ормульв Гуннарссон. Тогда я поверила твоим словам, а сейчас — нет. Впрочем, поступай как знаешь.
Йорунн сняла с плеч плащ Инрика, положила его на скамью. Повернулась — ноги дрожали, отказывались идти — и ушла в шатер к спящей подруге. Всю ночь она то проваливалась в темноту, полную тревожных сновидений, то открывала глаза и прислушивалась к плеску волн за бортом, то, беззвучно всхлипывая, роняла слезы на шерстяное одеяло. И утром первая выбралась из шатра, чтобы поглядеть, с какой стороны встает солнце.
Дул сильный, прохладный ветер. Корабль по-прежнему шел на Хьяр.

На рассвете Асбьерн ярл приказал спускать драккар на воду.
— Что ты делаешь? — вразумлял его Сигурд. — Руль безнадежно испорчен: весло подпилено, ремни срезаны, планки разбиты, а то, что вы наскоро склепали, разнесет в щепки первая же волна! Погибнет корабль, и вы вместе с ним!
Но Асбьерн его не слушал. Сам подкладывал деревянные катки под киль, сам, упираясь ногами в землю, толкал морского коня в родную стихию. Рядом налегали на борта верные хирдманны. Кто-то уже тащил из сарая весла, готовил оружие и припасы в дорогу. Никто не ждал добра от предстоящего похода — все понимали, что время потеряно и теперь они едва ли сумеют найти на морских просторах быструю снекку. Одна надежда — на удачу Асбьерна да на то, что справедливые боги не помогут предателю.
И только Сакси, пришедший поглядеть на корабль, в который раз повторил:
— Все будет хорошо.
— Помолчи, — оборвал его Эйвинд конунг. — И так уже лучше некуда.
Несколько бессонных ночей оставили след на лице молодого вождя. А на Асбьерна и вовсе было страшно смотреть: осунулся, синие глаза потемнели, и в глубине их нет-нет да сверкали яростные молнии. Младшие девчонки, прежде всегда с улыбкой выбегавшие навстречу ярлу, теперь боялись попадаться ему на пути.
Уже подняли мачту и собрались насадить на форштевень резного дракона, когда на берег с нежданной вестью примчался Хаук:
— Дозорные заметили корабли!
Все взгляды устремились к морю. Асбьерн поднялся на скалу к береговым стражам, поглядел сам и, вернувшись, рассказал, что видел два драккара и снекку, идущих на веслах.
— Они еще далеко, — волнуясь, проговорил он, — и все паруса убраны, но если глаза мне не лгали, то там была наша снекка.

Когда драккар Инрика подошел к острову, на берегу успели собраться все жители Стейнхейма. Датчанина узнали — многие махали руками и выкрикивали приветствия. На плывшую чуть позади снекку поглядывали с тревогой: какие новости она привезет? Много ли слез придется пролить и кому?
Йорунн опять нездоровилось. Она сидела на скамье, закутанная в плащ, уронив голову на плечо Долгожданы. Было бы сил побольше — встала бы на носу рядом с датским вождем, разглядела бы в толпе одного-единственного человека… и, наверное, не сдержавшись, заплакала бы от счастья. Вот как сейчас.
— Скоро уже, — утешала ее подруга. — Не плачь.
А сама все выглядывала из-за висевших вдоль борта щитов, высматривала среди встречавших темноволосого ярла. Асбьерн, суженый мой, были бы крылья — я бы птицей летела впереди корабля!
Драккар, наконец, причалил, и Инрик первым сбежал по веслу на берег.
— Рад видеть тебя, Эйвинд Торлейвссон! И тебя, Асбьерн Счастливый.
— Здравствуй, Вилфредссон! — ответил конунг. А его побратим скользнул по Инрику невидящим взглядом и направился к морю. Снекка шла медленно, слишком медленно, и он пошел ей навстречу, упрямо сражаясь с волнами. Они обступили ярла по пояс, когда с драккара раздался крик:
— Асбьерн!
И Долгождана, которую никто не успел удержать, спрыгнула вниз с высокого борта. Морская вода на мгновение скрыла ее, а потом вынесла прямо в объятия Асбьерна, и ярл крепко прижал невесту к себе, забыв обо всем на свете. Живая вернулась! Счастье!
Йорунн спускалась по сходням медленно, словно во сне. Шла, не стирая слезы, все еще бежавшие по щекам, и видела, как Эйвинд конунг бросился ей навстречу. Но не добежал, словно наткнулся на невидимую стену, остановился в нескольких шагах… а ей помстилось: были бы одни на берегу — схватил бы на руки и не отпускал больше никогда.
— Вернулась, — тихо произнес вождь. — Слава богам!
Йорунн подошла к нему, но сказать ничего не смогла — от волнения перехватило горло. Эйвинд заметил, как она изменилась за эти дни: побледнела, ослабла, увидел ее припухшие, потрескавшиеся губы, которые целовал, казалось, вечность назад — на празднике. Девушка опустила глаза… и вдруг обмякла, стала оседать наземь. И упала бы, если бы ее не подхватили чьи-то крепкие руки.
— Я же говорил: все будет хорошо! — рассмеялся у нее над ухом Сакси. — А ты, вождь, приказал бы своим людям баню топить. Если ты до сих пор не заметил, гости у нас!

Черный драккар пристал к острову последним.
— Я встретил Харальда сына Гутрума на альтинге, — сказал Инрик Эйвинду. — И мне очень захотелось тебя с ним познакомить.
К кораблю поднесли сходни, и по ним, не торопясь, сошел на берег невысокий, но крепко сложенный темноволосый воин. Был он еще совсем молод, моложе Инрика, и вряд ли кто-то назвал бы его красивым. Бывают люди, у которых лицо меняется вместе с мыслями: одолеют мрачные думы, обида или злость — облик становится безобразным; а светло на душе, улыбнется человек — вроде и глаз не оторвать. Харальд сын Гутрума был как раз из той породы, и сейчас лицо его казалось вырубленным из серого камня. Только глаза что два янтаря глядели из-под густых бровей. Эйвинд конунг посмотрел на него и сразу подумал: этот человек потерял все и живет только ради мести.
Инрик стал рассказывать, как они с Харальдом совершили священный обряд и связали себя узами побратимства. Эйвинд слушал и краем глаза смотрел, как счастливый, смеющийся Асбьерн выносит на берег свою нареченную, а та обвила его шею руками, прижалась — не оторвать… Вот Унн и Ольва с трудом уговорили ее отлепиться от ярла, стали заворачивать в плащ — с какой неохотой разжал объятия побратим, отпуская любимую! Ему хорошо, он клятвой не связан, и ближе к осени в Рикхейме соберут свадебный пир, на котором ярл назовет златокосую Фрейдис своей женой. А его, Эйвинда, одинокое ложе так и останется холодным, и на ясене его рода не появится новых ветвей…
— Конунг! — окликнули с берега. — Торлейвссон!
Эйвинд обернулся. От снекки шли люди Инрика, держа за углы кожаный плащ, на котором лежало неподвижное тело. А следом по сходням друг за другом спускались четверо пленников, и Ормульв Гуннарссон шел первым. Встретившись взглядом с Эйвиндом, он не отвернулся, не опустил глаза, а усмехнулся весело и сказал:
— Ну, здравствуй, брат!

Когда Ормульву пошел пятнадцатый год, родственники его отца стали спорить о том, является ли мальчишка законным наследником Гуннара Длиннобородого или все же придется провести для него эттлейдинг — обряд введения в род. С одной стороны, никто не выказывал сомнений в том, что отцом его был Гуннар, с другой стороны, Ормульв появился на свет через много месяцев после его смерти. Бесконечные споры были только на руку Ормульву. К тому времени он уже привык думать о себе, как о сыне конунга, и предпочел бы назваться безродным, лишь бы не входить в семью, которую он не считал своей. Потому, услышав, что конунг с сыновьями собираются плыть в Халогаланд, в гости к Олаву хёвдингу, Ормульв стал уговаривать Эйвинда взять его с собой. И все старался показать наставнику Сигурду, как он не по годам ловок, силен и как предан молодым Торлейвссонам.
А уже на корабле начал думать: вот бы встретились на пути жаждущие поживы разбойники… вот бы пал в неравном бою старший из братьев, Орм… и Эйвинда пронзил стрелой вражеский лучник, а малолетнего Хельги подняли бы на копье… Тогда он, Ормульв, один из тех храбрецов, что сражались и уцелели в бою, подошел бы к скорбящему Торлейву и негромко сказал: у тебя остался еще один сын, конунг…
Но когда придуманная напасть наяву полыхнула в лицо обжигающим пламенем, ощетинилась острыми копьями и замахнулась тяжелой секирой, Ормульв Гуннарссон, храбрый и преданный воин, бросил свой меч и выпрыгнул с кнорра в море, улучив мгновение, когда Сигурд повернулся к нему спиной…

Асбьерн ярл, услышав слова Ормульва, подошел и сказал, с трудом сдерживая гнев:
— Придержи язык, Гуннарссон. Никогда в роду Эйвинда не было предателей и воров!
— Тебе-то откуда знать? — усмехнулся хёвдинг. — Ты чужеземец, изгнанник, лишенный всего. Верный пес, за подачку готовый мчаться куда угодно и лаять, когда прикажут.
Вокруг раздались возмущенные крики. Несколько хирдманнов схватили Асбьерна за плечи — ослепленный яростью, он едва не бросился на обидчика, и, случись так, уже не пришлось бы собирать людей, не над кем было бы вершить суд. Таким своего побратима Эйвинд видел лишь однажды — в замке МакГратов, когда юный Артэйр бился с теми, кто предал его отца.
— Остынь, Асбьерн, — проговорил конунг. И спросил Ормульва:
— За что ты убил кормщика?
— Он нарушил мой запрет, — отозвался Гуннарссон. — Поделом ему.
— Зачем ты увез с собой девушек? — спросил его Инрик.
Ормульв в ответ лишь ухмыльнулся, и молчавший до этого времени Сигурд сказал:
— Твои дружки, Гуннарссон, хоть и получили свободу, но в душе остались рабами. А ты… Боги порой ошибаются и позволяют презренному рабу родиться в теле свободного. Если бы твоя мать знала, кого носит под сердцем, она бы легла вместе с мужем на погребальный костер.
— Не смей говорить о моей матери! — оборвал его хёвдинг.
— Довольно, — остановил их Эйвинд. — У вас еще будет время для перебранки. Ближе к вечеру соберем хустинг, а пока я хочу побеседовать с глазу на глаз со своими людьми и с датчанами, и узнать, как все было на самом деле.

Ормульв до последнего надеялся, что единственный уцелевший сын Торлейва конунга умрет от ран. Но старый Хравн знал свое дело, и к концу лета Эйвинд начал вставать и понемногу осваиваться на острове, а окрепнув и набравшись сил, стал ходить с рыбаками на лодке и помогать отцу готовить жилище к зиме. Когда выпал снег, он попросил Сигурда сделать ему лыжи, и очень скоро даже Ормульв с трудом мог угнаться за ним. Иногда Гуннарссон думал с досадой: вот бы искалеченный недомерок поскользнулся на круче, сорвался вниз и сломал себе шею… и тогда конунг обрел бы другого сына — более крепкого, более рослого и хитроумного. И ввел бы его в род, сшив священный башмак, как положено по обычаю, и все стали бы называть его Торлейвссоном, наследником конунга. Единственным и законным наследником.
Но боги хранили Эйвинда, и мечтам Ормульва не суждено было сбыться. За несколько зим Эйвинд вырос, возмужал и превратился в настоящего воина. Торлейв гордился сыном и называл его своей правой рукой. Рукой, сжимающей меч… Мальчишку, который не был рожден для того, чтобы стать вождем, теперь называли будущим конунгом.
Это было несправедливо. Испокон веков соблюдался закон: наследие предков, земля и власть переходили к старшему из сыновей. Ормульв родился на три лета раньше, но не мог заявить о своих правах до тех пор, пока Торлейв не ввел его в род и не сделал их с Эйвиндом братьями. А конунг не собирался этого делать, как ни старался Ормульв заслужить его уважение и отцовскую любовь.
Оставались священные узы побратимства, которые были порой сильнее, чем кровное родство. Ормульв всюду следовал за Эйвиндом, не раздумывая, отправился с ним в поход, когда Вилфред Скала предложил юному Торлейвссону место у весла на своем драккаре, сражался с ним плечо к плечу и часто говорил о своей верности и дружбе. Он надеялся, что рано или поздно Эйвинд предложит ему совершить обряд. Возможно, так бы и случилось, если бы однажды во время похода Вилфреду хёвдингу не пришло в голову навестить в землях скоттов старого друга.
Если бы не появился у них на пути этот темноволосый выскочка-Артэйр…

У погибшего Торда не было в Стейнхейме ни жены, ни детей, ни других родственников. Но нашлось немало тех, кто готов был помочь храброму кормщику собраться в дорогу и отправиться в царство мертвых, зовущееся Нифльхель. Хьярти хёвдинг, с которым Торд часто ходил в походы, взял троих хирдманнов и пошел с ними за ворота, на каменистый склон, где жители острова хоронили своих умерших. Выкопать глубокую яму не удалось, но они набрали камней и обложили ими края могилы так, что она стала похожа на длинную, узкую лодку. Тем временем двое верных друзей переодели Торда в крашенную рубаху и штаны, натянули на застывшие ноги мягкие кожаные сапоги, застегнули на нем воинский пояс с ножнами и вложили в руки кормщика меч. Женщины собрали все его вещи и приготовили угощение, которое пригодится умершему в пути. Не жалели ни хлеба, ни сыра — кто знает, как далеко находится царство старухи Хель и как долго придется туда добираться пешком.
Вождям обычно давали с собой коня или снаряжали целый корабль, чтобы они могли быстрее попасть на неведомый берег. Хотя когда умер Торлейв конунг, его положили в обычную лодку — не было на острове Хьяр лошадей, а с трудом добытые корабли оставили тем, кто в них больше нуждался.

Когда день перевалил за середину, Асбьерн ненадолго заглянул в женский дом проведать свою Фрейдис. Она встретила его радостной улыбкой — умытая, причесанная, переодетая в чистое платье. Но все же от внимательных глаз ярла не ускользнул отпечаток страдания, оставшийся на ее лице. Не укрылись синяки и ссадины от веревок, видневшиеся на тонких запястьях. Асбьерн не стал ни о чем спрашивать девушку, не стал утешать — просто молча обнял и зарылся лицом в ее золотистые волосы. Прежде неведомая горькая нежность заполнила его душу, защемила сердце. И тогда он понял, что должен сделать.
Мой повелитель Один, могучий Тор и щедрый Фрейр, я прошу вас о милости! Помогите мне уберечь от невзгод мою Фрейдис! Пусть все беды, что уготованы ей судьбой, достанутся мне одному: я мужчина и воин, я выстою. Справлюсь со всем, лишь бы ее защитить!
— Кому-то придется раньше всех пойти на снекке в Вийдфиорд, — сказал он вслух немного погодя. — И будет лучше, если отправлюсь я. Поплывешь со мной?
Долгождана кивнула. Тогда он склонился чуть ниже и тихо добавил:
— Тогда свадебный пир соберем перед отплытием.

Едва Йорунн закрывала глаза и пыталась уснуть, как ей начинало казаться, будто лежит она не на лавке в доме у Хравна, а в палатке за кожаным пологом, и волны качают корабль то вверх, то вниз, и снасти скрипят, а в небе слышны крики чаек. У нее не хватало сил бороться с мороком — темная морская вода поднималась все выше, перетекала через борт, заливала палубу, подбиралась к ногам… Тогда она испуганно вздрагивала и просыпалась.
А проснувшись, снова видела знакомые стены, огонь, пляшущий в очаге, и Сакси, сидящего рядом и гладящего ее по голове. От его прикосновений делалось легче, и морок постепенно стал отступать. Палуба перестала качаться, птичьи крики и плеск воды растаяли, все вокруг заполнили тишина и покой…
Смэйни заботливо укрыла спящую ведунью меховым одеялом.

Ормульва хёвдинга и его людей оставили сидеть посреди двора, у всех на виду, чтобы каждый, кто пожелает, мог подойти и высказать им то, что не позволят сказать на тинге. Гуннарссон бесстрашно поглядывал по сторонам, готовый ответить на оскорбления или угрозы, но жители Стейнхейма смотрели на него — и проходили мимо. Только один мальчишка осмелился запустить в пленников камнем. Плоский голыш угодил Ормульву в грудь. Хёвдинг усмехнулся:
— Вряд ли ты сделал бы это, щенок, будь у меня развязаны руки.
Рядом с мальчишкой возникла Ольва, схватила несмышленого за ухо и строго сказала:
— Настоящий воин не станет глумиться над беспомощным, даже если тот ему враг. Храбрецы не нападают со спины, не бьют исподтишка, а оставляют противнику оружие и вызывают на поединок, где уже боги решают его судьбу.
— Складно болтаешь, чужеземка, — отозвался Ормульв. — Может, дашь ему меч, а мне — мой топор, и посмотрим, на чьей стороне боги?
Остальные пленники рассмеялись. Ольва отпустила мальчишку и встретилась взглядом с Гуннарссоном. Ледяное презрение сквозило в ее глазах.
— Я говорила не для тебя, нидинг, — сказала она. — Тому, кто нарушил все мыслимые законы, не дадут умереть в честном бою.
Девушка повернулась и ушла. И тогда один из тех, кто сидел рядом с Ормульвом, тревожно спросил своего вождя:
— Как же они поступят с нами, Гуннарсон?
Хёвдинг задумался.

Торлейв конунг отправился в Нифльхель три зимы назад. Вместе с ним умерла последняя надежда Ормульва на воссоединение с его семьей.
Новым вождем стал Эйвинд, и Асбьерн ярл, на правах его верного друга, делал все, что хотел, и получал больше, чем ему полагалось. Драккар, который они вместе с Ормульвом захватили во время похода, конунг отдал во владение Асбьерну, а Гуннарссона отблагодарил тем, что позволил ему называться хёвдингом. Ормульв проглотил обиду, но не расстался с мечтой о собственном корабле и следующей весной взял в бою красивую легкую снекку, которой даже дал имя — Морская Змея. А вышло так, что на этой снекке стал ходить хёвдинг Асбьерна, Хьярти. Как раз тогда появились слухи о хороших землях на западе, и нужно было разведать, есть они на самом деле или нет.
Ормульв и Асбьерн теперь отправлялись за добычей вдвоем — приняв на себя бремя власти, Эйвинд стал реже покидать остров. Торлейв конунг желал только одного: прожить остаток жизни так, чтобы больше никто из-за него не умер; молодому вождю этого было мало. Он хотел вернуть себе земли предков и поклялся отцу, что непременно сделает это — соберет хирд, поплывет с ним на Мьолль, убьет Олава Стервятника и вложит в свои ножны украденный отцовский меч. Желание его было смелым и благородным, но поначалу казалось несбыточным. Для похода на Мьолль нужны были воины, оружие, доспехи, корабли, а значит, много серебра — откуда всему этому взяться на каменистом, бесплодном острове? Особенно если побратим конунга тратит добытое серебро то на приглянувшихся ему рабынь, то на прожорливого длиннолапого щенка для Эйвинда, то на подарки чужим женам и дочерям… Ормульв никому ничего не дарил, но женщины любили его не меньше, чем ярла.
Однажды во время похода они спасли людей с разбившегося о скалы кнорра. Среди них была девушка по имени Эсси, светловолосая, голубоглазая красавица с острова Лугр. Она понравилась Асбьерну, и Ормульв это заметил. Он видел, как ярл улыбался ей, как дарил разноцветные бусы, и решил сделать все, чтобы она ему не досталась.
Ничто так не радовало его на свадебном пиру, как взгляд Асбьерна, полный печали и досады. Впрочем, ярл быстро утешился в объятиях своей медноволосой рабыни. А Ормульв впервые всей душой прикипел к девчонке, ставшей его женой. Тихая, нежная, всегда глядевшая на него с восхищением — она напомнила ему давно ушедшую мать. Рядом с ней Гуннарссон забывал обо всем, даже о ненавистном Асбьерне. Хотя тот не упускал случая, чтобы о себе напомнить.
Именно он прошлой весной накануне праздника Сумарблот надоумил конунга ввести в род и назвать младшим братом сироту Халльдора, родившегося на острове Хьяр в семье рыбака и вскоре потерявшего мать, а затем и отца. Эйвинд много лет присматривался к мальчишке — Халльдор нравился ему, и не только потому, что был похож на погибшего Хельги. Из юного смельчака со временем мог выйти хороший воин и даже вождь — именно так и сказал ему Асбьерн. И конунг с ним согласился.
В день праздника летнего жертвоприношения был совершен эттлейдинг, и то, что никак не сбывалось для Ормульва, сбылось для безродного паренька. Асбьерн ярл, гордившийся своим подопечным, на пиру то и дело поднимал рог за его удачу.
Вот тогда Ормульв и решил, что убьет его.

Йорунн проснулась, услышав, что ее позвали по имени. Девушка открыла глаза, огляделась — возле очага хлопотала старая Смэйни, за перегородкой о чем-то вполголоса беседовали два ведуна. Она села на постели, и Смеяна Глуздовна тут же поднесла ей ломоть ячменного хлеба и кружку с козьим молоком. Йорунн с наслаждением сделала несколько глотков — ее больше не мутило, голова не кружилась, да и от усталости не осталось и следа. Словно ничего плохого с ней и не случалось.
— Дай-ка, дитятко, я тебе косу переплету. — Старушка уселась рядом, провела частым гребнем по волосам девушки. — А то солнце к земле клонится, скоро на сход позовут. Разбойников судить будут.
Йорунн слегка нахмурилась. Из-за перегородки выглянул Сакси — лицо его тоже было безрадостным. Он подошел ближе, и девушка подняла на него внимательные глаза:
— Спасибо тебе за помощь, Сакси. — Он молча кивнул и, словно невзначай, провел ладонью по узорчатой крышке ларца со снадобьями. — Скажи… как все будет?
Молодой ведун некоторое время пристально смотрел куда-то в сторону. Потом вздохнул:
— Иногда суд человеческий бывает менее суровым, чем суд богов.

Во дворе протяжно запел рог, созывая жителей Стейнхейма на хустинг. На этот раз пришли все, не только воины и их женщины, но и девушки, дети и даже рабы. Прогонять никого не стали, ибо дело, ради которого собрались, должно было надолго остаться в памяти каждого.
Гуннарссона и его людей развязали, заставили подняться с земли. Ормульв медленно выпрямился, разминая затекшие руки, расправил плечи и молча обвел собравшихся взглядом. Трое его хирдманнов старались вести себя столь же храбро, но держались поодаль. Ни у кого их них не хватило духу встать рядом со своим вожаком.
— Ормульв сын Гуннара, — проговорил Эйвинд конунг, — тебя и твоих людей обвиняют в самом страшном из сущих на земле злодеяний. Ты нарушил клятву и предал своего вождя. Ты поднял руку на беззащитного человека и убил его. Ты силой увез свободных женщин и жестоко обходился с ними. А еще ты посмел забрать то, что принадлежит моему роду. — Он разжал ладонь и показал всем потемневшую от времени серебряную фибулу в виде головы волка. — И я при всех говорю, что ты обманщик, вор и предатель. Что скажешь в свое оправдание, Гуннарссон?
— Скажу, что я всегда был верен тебе, а ты не ценил этого, — отозвался Ормульв. — И еще скажу, что готов заплатить виру за убийство кормщика, хоть он и виновен в том, что не слушал моих приказов. А ведунью я увез потому, что ее умения пригодились бы в Вийдфиорде. Что до невесты ярла, я забрал ее для того, чтобы проучить Эйдерссона, чтобы впредь не совался в чужие дела. А прав на эту застежку, — усмехнулся хёвдинг, — у меня больше, чем у тебя, Эйвинд вождь. Потому что испокон веков конунгом становился старший из братьев.
На несколько мгновений повисла тишина, которая затем сменилась возмущенными криками.
— С чего ты взял, что можешь называться моим братом? — нахмурился сбитый с толку Эйвинд. — Я уже начинаю думать, что Асгрейв зря с такой силой огрел тебя по голове.
— Моя мать, умирая, призналась, что отцом моим был Торлейв конунг, — ответил ему Ормульв, — а вовсе не викинг по имени Гуннар Длиннобородый. Потому-то она и не отправилась в Нифльхель вслед за мужем, и Торлейв не зря взял ее и меня в свой дом. Я такой же Торлейвссон, как и ты, Эйвинд. И, как твой кровный старший брат, после смерти отца я должен был называться вождем.
Собравшиеся недоуменно молчали. А Эйвинд и Асбьерн выглядели растерянными — такого ответа не ожидал никто.
— Вряд ли это возможно, — проговорил Сигурд. — Я хорошо знал Торлейва: он никого так не любил, как свою Асгерд.
— Пусть так, — на скулах Ормульва выступили красные пятна. — Но моя мать была очень красивая и кроткая нравом. Она не посмела бы отказать конунгу, вздумай он тайком позабавиться с ней.
Тут подал голос Хравн, стоявший рядом с вождем. Он прищурил выцветшие глаза, оглядел Ормульва и покачал головой:
— В тебе нет ничего от Торлейва конунга. Цветом волос и глаз ты похож на мать, а твое лицо, сложение, походка и даже отчаянный нрав — все напоминает о Гуннаре Длиннобородом. Я помню этого викинга. Он был славным воином.
— В твои годы многое забывается, высохший ясень Одина, — отмахнулся хёвдинг, — и правда мешается с вымыслом. Тебе ли судить?
Старый ведун умолк и сделал шаг в сторону, пропуская вперед молодого преемника. При виде Сакси Асбьерна вдруг осенило, и он обратился к мальчишке:
— Ты говорил, будто можешь знать то, что никому не ведомо. Если так, скажи нам, чья кровь течет в жилах Ормульва хёвдинга?
Сакси, не задумываясь, ответил:
— Кровь честной женщины с острова Мьолль, которая знала лишь одного мужчину — своего мужа. И кровь храброго воина, отдавшего жизнь за конунга, которому он поклялся служить до огня и костра. Не был ты сыном Торлейва, хёвдинг. Да и сыном Гуннара я бы тебя не назвал. Ты, словно гнойный нарыв, по воле недоброго бога зародился в чреве своей бедной матери.
Ормульв побагровел лицом и бросился на ведуна — плохо пришлось бы Сакси, если бы стоящие рядом хирдманны не нацелили в грудь Гуннарссона длинные острые копья.
— Ты лжешь! — прохрипел разгневанный хёвдинг. — Твой покровитель — Локи, зачинщик распрей, сеятель зла, трус, мерзостный лжец и распутник! А весь твой дар — сочинять небылицы да корчить из себя ведуна и провидца! Зря только конунг кормит тебя!
— Небылицы, говоришь? — нахмурился Сакси. Было видно, что его задели слова Гуннарссона. Молодой ведун пристально поглядел на Ормульва, а потом сел на землю, поджав под себя ноги, и начал рассказывать…

Убить ярла Ормульв задумал во время морского похода.
Став хёвдингом, он имел право собрать собственный хирд. Пока что людей у него было мало — драккар в двадцать два весла и даже меньшую снекку он бы не смог повести один. Но зато нашлись среди бывших рабов те, кто принес клятву верности не только Эйвинду конунгу. У каждого из них были свои причины желать зла Асбьерну и его людям. Особенной нелюбовью пользовались у них трое братьев-хьяльтландцев, пришедших на остров вместе с молодым ярлом. Здесь их называли Бёрк, Стейн и Рауд; старший из них, Бёрк, был лучшим из хёвдингов Асбьерна. И все три брата были едины во мнении: из человека, позволившего сделать себя рабом, ничего путного не выйдет; рабство хуже, чем смерть, потому что на свете нет ничего дороже свободы. И, несмотря на то, что из многих вольноотпущенников получались хорошие воины, братья не спешили им доверять. За это их недолюбливали.
Прошлым летом, после праздника Мидсумар Эйвинд послал своего побратима и Ормульва на восток — говорить о мире со словенскими вождями. Дальний поход к чужим берегам лучше всего подходил для задуманного; на руку Ормульву было и то, что словене встретили их настороженно, и то, что встречи с князем пришлось ждать до утра, и то, что воины Асбьерна, в том числе братья-хьяльтландцы, решили поставить шатры на берегу и заночевать там. Ормульв вначале думал, что ярл отправится с ними, но Асбьерн остался на корабле. Той ночью все спали крепко — в воду для питья был добавлен заранее припасенный опий. Хёвдинг и верные ему люди за вечер не сделали ни глотка: им нельзя было спать, для них эта ночь была судьбоносной.
Невозможно найти слова, чтобы описать содеянное ими. Доброе оружие было осквернено, сталь наносила смертельные раны не успевшим проснуться воинам, руки вождя плескали смолу на борта драккара и высекали огонь. А когда все же поднялся шум и Асбьерн среди суеты и дыма метнулся к веслам, чтобы успеть на помощь тем, кто погибал на берегу, удар, нанесенный ножом предателя, остановил его. Ненависть вогнала оружие почти по рукоять… и если бы боги любили Асбьерна чуть меньше, он бы умер мгновенно. Но ярл был жив даже после того, как Ормульв вытолкнул его с корабля, и после того, как он долгое время пробыл в воде, и после того, как милосердные волны вынесли его, едва дышащего, на берег. Где незадолго до восхода солнца и нашла его словенская ведунья Любомира.
В это время драккар, на котором уцелело чуть больше половины гребцов, уже шел под парусом обратно на запад и нес с собой страшную весть о нападении вероломных словен, о гибели Асбьерна и многих его людей.
Троих братьев-хьяльтландцев на его борту тоже уже не было…

Жители Стейнхейма слушали ведуна и смотрели на Ормульва Гуннарссона. Таким они его еще ни разу не видели. Его лицо сделалось мертвенно-бледным, а безудержная ярость в глазах нет-нет да сменялась испугом. Трое бывших рабов за его спиной едва дышали от страха.
— Еще одна небылица! — совладав с собой, хрипло рассмеялся хёвдинг. — Однако, рассказанная складно, словно ты стоял рядом и наблюдал, как я поджигаю свой драккар и сталкиваю ярла в воду. Сразу видно, что ты вызнал обо всем у словенских девчонок, которые тоже лгут, будто их вожди не желали нам зла.
— Так и было! — воскликнула Долгождана, но Ормульв отмахнулся от ее слов:
— Ты тому не свидетель.
А Йорунн, стоявшая рядом с подругой, все силилась вспомнить, выловить то, что который день вертелось в ее голове… Что-то важное, то, что она упустила, не додумала, вовремя не поняла. Она скользнула рассеянным взглядом по Ормульву, по стоящему неподалеку Асбьерну… посмотрела на Сакси, который, казалось, бездумно водил ладонью по воздуху. Где-то она уже видела этот жест. Совсем недавно. Сегодня…
Внезапно разрозненные звенья в ее памяти выстроились одно за другим. Ормульв. Асбьерн. Ларец со снадобьями, и не только…
— Свидетель есть! — громко объявила она. И бросилась к домику Хравна за ларцом.
Сакси прикрыл глаза и широко улыбнулся.

— Той ночью мне не спалось, — вернувшись, стала рассказывать Йорунн, — потому я отправилась к морю не на рассвете, а затемно, когда еще не проснулись птицы. И в тишине услышала слабый стон, больше похожий на вздох. Увидела человека, лежащего в воде возле самого берега. Мокрая рубаха его окрасилась кровью, и мне сперва показалось, что жизнь в нем уже угасла. Но когда я попробовала перевернуть его, раненый застонал снова. Тогда я подумала, что боги, должно быть, хранят этого человека и не желают его смерти. И что я должна исцелить его.
Йорунн замолчала, чтобы перевести дыхание, и Асбьерн решился спросить:
— Я все гадал, как же ты в одиночку меня до лесного дома тащила?
— Плащ подстелила свой, да потихонечку, волоком, — смутилась девушка. — Я поняла, что ты северянин, но не знала еще, что там у вас с нашим князем вышло, потому и не стала звать никого. А после не до того было. Дни и ночи напролет я старалась вернуть тебя к жизни…
— Пустые слова! — оборвал ее Ормульв хёвдинг. — Все слышали, что ты прятала у себя ярла и лечила его. Но ты не можешь знать, кто нанес ему рану.
Йорунн поставила тяжелый ларец на землю, откинула крышку, выложила на платок все снадобья и кувшинчики с настоями. Сдвинула в сторону одну дощечку, приподняла другую, открыв потайное дно, и вынула из глубины ларца продолговатый сверток, весь перевитый красными нитками и расписанный обережными знаками.
— Зато он знает, — тихо сказала девушка и развернула заговоренную ткань.
Сверкнуло стальное лезвие, оскалилась рукоять, отлитая в виде свернувшейся змеи. Много лет назад в Бирке Ормульв хёвдинг платил за этот нож серебром, не торгуясь: говорили, что такое оружие принесет хозяину большую удачу.

Впервые он понял, что боги отвернулись от него, когда в начале зимы на остров вернулся Асбьерн. Ярл пришел на чужой лодье, отправлявшейся дальше на север, в Халогаланд, и Ормульв, увидев его, не поверил своим глазам. Ненавистный хьяльтландец был одет как безродный пастух, еле держался на ногах от усталости, но все-таки жил… и Эйвинд конунг безмерно обрадовался его возвращению. К счастью для Ормульва, ярл так и не понял, что же случилось с ним той страшной ночью, и при встрече крепко, по-дружески обнял хёвдинга.
Тогда Гуннарссон первый раз в жизни почувствовал страх и затаился. Удача больше не благоволила ему. Он убедился в этом, когда накануне праздника Йоль его жена родила слабую, некрасивую девчонку, а сама умерла через день, истекая кровью. И ночами, которые стали теперь холодными и одинокими, Ормульв часто думал о том, что, пожалуй, хватит уже бороться с судьбой. Никогда он не станет так близок Эйвинду, как молодой Халльдор или Асбьерн. Но ведь можно взять своих хирдманнов и корабль, забрать часть добычи и уплыть навсегда с этого острова в поисках лучшей доли. Знать бы еще, где есть хорошие земли, с пастбищами, которые не оскудеют, с лесами, богатыми дичью…
Время шло, а удача не спешила возвращаться к хёвдингу. Волею случая они с Асбьерном вновь оказались у знакомых берегов, и, припомнив вероломство словен, их воины пожелали отмщения. И боги посмеялись над Ормульвом, сначала позволив ему пленить ту, что спасла ярла от неминуемой смерти, а потом лишив его власти над ней. Если бы Гуннарссон знал, что ведунья хранила в злосчастном ларце, он бы убил ее еще там, на словенской земле, возле лесного укрывища.
 Но настоящий страх перед местью богов пришел к нему позже, той праздничной ночью, когда на острове Хьяр появился Сакси.
Хмельное веселье слетело с Ормульва, едва лишь они с молодым ведуном встретились взглядами. Словно снежный ком, упавший за шиворот, захолодил его ужас, лишил покоя, позволил вырваться наружу бессмысленному гневу. Проклятый мальчишка видел Гуннарссона насквозь, знал о нем все и чуял, как ломает его страх. Ормульв ждал, что ведун расскажет обо всем Эйвинду, и каждое утро просыпался с гнетущей мыслью, что этот день станет для него последним… но Сакси отчего-то молчал. Только при встрече с усмешкой щурил глаза, и это измучило Ормульва.
И тогда он решил, что пришло время покинуть остров. Если не удалось стать вождем здесь, почему бы не сделаться вольным сэконунгом и не отправиться в плавание по морям или на поиски свободной земли? А что скажут на это Эйвинд с Асбьерном, его заботило мало. Ормульв Гуннарссон больше не желал ни слышать о них, ни знать.
Может, его замыслу и суждено было бы сбыться, если бы однажды Торлейвссон не посмел поднять на него руку, не унизил его из-за какой-то старухи и калеки-девчонки, которую хёвдинг никогда не считал своей дочерью.
С того дня Ормульв перестал мечтать о морских просторах, свободе и новой жизни. Он думал только об отмщении.

— Есть такой обряд у целителей, — стала объяснять Йорунн. — Если рана очень опасна и надежды на спасение мало, люди сведущие заговаривают оружие, пустившее кровь человеку, просят его забрать тот вред, что оно причинило, а после запечатывают и зарывают в землю на семь лет. Только тогда оно вновь становится чистым. Я дважды пыталась зарыть нож: сперва во дворе дома, потом в лесу, и дважды моя озорница-Снежка его выкапывала. Тогда я увидела в этом знак богов и спрятала сверток в ларце. Да и, признаться, забыла о нем.
Асбьерн забрал у нее нож, повертел его в руках, а потом швырнул под ноги Ормульву:
— Что скажешь теперь, Гуннарссон?
Ормульв молчал, не смея поднять на него глаз.
— Правда ли то, что снекка шла вовсе не в Рикхейм? — спросил его Эйвинд конунг. — Говорят, ты хотел плыть на ней до острова Мьолль… и думаю, не для того, чтобы сражаться с Олавом Стервятником.
Собравшиеся зашумели, потом притихли, ожидая ответа хёвдинга. Но он по-прежнему молчал.
— Что ж, — проговорил вождь, — мы достаточно слышали сегодня. И никто не упрекнет меня в том, что суд не был справедливым.
— Пусть умрут предатели! — закричали в толпе. — И пусть их зароют там, где встречается море с землей!
Крики потонули в шуме оружия — так хирдманны с давних пор давали понять, что согласны с решением.
Асбьерн шагнул вперед, на ходу вытаскивая меч из ножен, но Эйвинд остановил его, взяв за плечо. Ормульв успел подумать: неужели конунг сам решил выйти, один против четверых? Тогда предугадать исход сражения не сможет даже всезнающий Сакси! В умении владеть топором Гуннарссону не было равных.
Но Эйвинд поглядел на него и поморщился:
— Не будет нидингам честного поединка. Дайте каждому по топору, пусть грызутся между собой, как дикие псы. И я пощажу того, кто сумеет выжить. Даю слово конунга!
Жители Стейнхейма стали удивленно переглядываться. А молодой Халльдор, не удержавшись, тихо спросил:
— Как же так можно, брат? Ведь если они не станут сражаться друг с другом, тебе придется отпустить всех четверых.
— Нарушивший клятву единожды нарушит ее не однажды. Тот, кто предал одного вождя, предаст и другого, — усмехнулся одними губами конунг. — Запомни это, Халльдор. Запомни все, что увидишь сегодня.

Ормульву и его людям раздали оружие. Хёвдинг кусал губы и искоса поглядывал на Эйвинда. Похоже, ему в голову пришла та же мысль, что и Халльдору. Зря конунг все это затеял. Теперь ему придется отдать им большую лодку, одежду и провизию для дальнего похода. Они заберут свои сундуки, сложат в них оружие и доспехи, станут по очереди грести, а появится ветер — поставят парус. И каждый вечер будут разводить костер на незнакомом берегу, утром — ловить рыбу, а еще…
С отчаянным воплем один из бывших рабов бросился на Ормульва, занося топор обеими руками. Оставшиеся двое стали подбираться ближе, выжидая, когда можно ударить.
Хёвдинг настолько не ожидал нападения, что едва успел отбить обрушившийся на него удар. Он видел перекошенное лицо человека, который прежде был верен ему, видел страх и ненависть в его глазах. Двое других кружили рядом, словно голодные волки. Гуннарссон не узнавал в них прежних друзей, обещавших идти за ним куда угодно, хоть на край света, хоть в чертоги Одина.
Что ж, пусть так. Они сами решили свою судьбу.
Боевые топоры были любимым оружием Ормульва, к тому же силой и ловкостью он превосходил многих на острове. Уйдя от очередного удара, хёвдинг прыгнул вперед и в развороте полоснул топором нападавшего. Тот не успел ускользнуть, и лезвие-полумесяц вошло ему в бок, рассекая незащищенное тело. Громкий крик боли вырвался из груди бывшего раба, когда Ормульв пинком отшвырнул его в сторону.
Двое оставшихся отступили на шаг, и хёвдинг понял, что они струсили. Может, он и оставил бы им жизнь, но предатели и трусы не нужны были даже Гуннарссону. Он один уйдет с острова на лодке, один станет грести без устали и ночами сидеть у костра. И однажды отыщет новый дом и новых друзей, станет щедрым и справедливым вождем… кто знает?
Они метнулись к нему одновременно, с двух сторон, и Ормульв пожалел, что в левой руке у него нет щита. Боль обожгла плечо, удар обухом топора пришелся по колену, но это были раны, на которые в бою не обращают внимания. Хёвдинг продолжал отбиваться, присматриваясь к противникам, отгоняя их редкими ударами и нарочно прихрамывая, а потом стремительно бросился на одного, более крепкого, затем на второго. Они так и упали, не издав ни звука: сначала один — с рассеченной грудью, потом второй — с расколотой головой.
Тяжело дыша и размазывая по лицу пот, Ормульв повернулся к Эйвинду конунгу. И вождь, и Асбьерн, и остальные воины молча смотрели на него, без всякого выражения. Тогда хёвдинг бросил топор на землю и сказал:
— Ты дал слово, Торлейвссон. Мне нужна хорошая лодка, оружие и припасы в дорогу. И еще теплый плащ, кожаная броня, щит и шлем…
В это время один из поверженных воинов Ормульва открыл глаза и с трудом приподнялся. Зажимая окровавленный бок одной рукой, другой он потянулся за лежащим на земле ножом с рукоятью в виде змеи. Гуннарссон стоял к нему спиной. Совсем рядом. И слишком поздно обернулся на шорох…
Быть может, раненый думал ударить повыше — в живот или в спину, уж как повезет, но ярость, придавшая ему силы, угасла под натиском боли. Нож вошел хёвдингу в бедро, и бывший раб со стоном повис на нем, дергаясь всем телом. Хриплый крик Ормульва разорвал тишину. Хёвдинг схватил умирающего за волосы, оттолкнул прочь, а потом уцелевшей ногой передавил ему горло… Когда тот безжизненно обмяк, Гуннарссон отступил в сторону и, не сдержавшись, грязно выругался: кровь уже намочила штанину и хлюпала в сапоге.
Плохо придется ему одному в лодке, если эта царапина быстро не заживет!
Ормульв обхватил рукоять и резко выдернул нож. Струя горячей крови брызнула ему в лицо. Превозмогая боль, он зажал рану ладонью — алые ручейки все равно текли вниз, пробиваясь между пальцами. В животе у него стало пусто и холодно, на висках выступил пот. Ормульв видел много сражений и знал, что произойдет с ним через сотню-другую ударов сердца. В отчаянии он сорвал с себя рубаху, скомкал ее и с силой прижал к кровоточащему разрезу. Но очень скоро почувствовал, что ткань набухает, становится мокрой…
Люди вокруг не проронили ни слова, не двинулись с места.
— Ты дал слово конунга, Эйвинд! — Хёвдинг с трудом выпрямился и посмотрел на вождя. — Ты обещал отпустить меня живым!
— Я обещал пощадить того, кто выживет, — пожал плечами Эйвинд. — Так и будет.
— Твой ведун умеет останавливать кровь! — Гуннарссон с трудом сделал шаг в сторону Сакси. — Прикажи ему…
Голова у него кружилась, холод и тьма подступали все ближе. Хёвдинг попытался шагнуть еще и едва устоял на ногах.
— Ты называл меня лжецом, — усмехнулся мальчишка, — а теперь просишь помощи?
Эйвинд молчал.
— Помоги мне, брат! — Ормульв протянул к нему руку. — Я пойду за тобой до огня и костра! Кроме тебя, у меня никого не осталось…
— Ты мне не брат, — твердо ответил Эйвинд.
Ормульв оступился и упал на колени. Последним усилием он попытался сдавить края раны и перекрыть кровоток. Его дыхание сделалось шумным и частым, и было видно, что он весь дрожит. Потом руки перестали его слушаться. Еще какое-то время хёвдинг смотрел вокруг невидящими глазами и что-то шептал, но темно-красное пятно под ним становилось все шире, сознание угасало вместе с жизнью и вскоре угасло совсем. Тело обмякло и завалилось на бок; кровь из раны еще шла, потом перестала…
— Суд богов, — еле слышно произнес Сакси и отвернулся.
Никто не решался первым выйти из круга или нарушить молчание. Наконец Эйвинд конунг поднял голову, оглядел своих людей и сказал:
— День этот надолго запомнится.
Он перевел взгляд на безжизненные тела бывших рабов и добавил громче:
— Этих троих заройте где хотите. А его, — вождь указал на Ормульва и помедлил, прежде чем договорить, — похороните вдали от всех, на одинокой скале, чтобы оттуда хорошо было видно место, где стоит памятный камень его жены. И положите с ним его нож и боевой топор: в царстве Хель ему целую вечность придется сражаться со змеями.
Ни облегчения, ни торжества не было слышно в его голосе. Только горечь.
И тогда Харальд сын Гутрума негромко сказал своему побратиму:
— Удивительный человек Торлейвссон. Он достоин того, чтобы о нем говорили скальды.

Вечером пир собирать не стали. После того, как похоронили мертвых, в длинном доме накрыли столы к поминальному ужину. Воины пили меньше обычного и говорили вполголоса: вспоминали славного кормщика Торда и расспрашивали гостей о том, что было нынче на альтинге. Эйвинд сидел на своем месте хмурый и почти ничего не ел.
— Одно мне непонятно, — вдруг сказал один из датчан. — Если ваш мальчишка-ведун знал обо всем, почему никому ничего не сказал? Я бы как следует всыпал ему за то, что он умолчал о предателе!
Все посмотрели на Сакси, который невозмутимо жевал хлеб с ломтем козьего сыра. Слова датчанина не задели его, пристальные взгляды не испугали.
Йорунн, сидящая рядом с ним, чувствовала растущее напряжение. Может, мальчишку это и забавляло, но ей сегодня было не до забав. Хватило увиденной во дворе кровавой расправы и нескольких смертей, чтобы душа до краев наполнилась болью. Это только с всезнающего как с гуся вода.
Девушка тихонько толкнула Сакси локтем и попросила громко, чтобы все слышали:
— Пожалуйста, расскажи им про свой гейс!

О том, что свело вместе Инрика Вилфредссона и Харальда сына Гутрума, Эйвинд конунг узнал на следующий день. Неразговорчивый Харальд после всего, что случилось накануне, последовал совету побратима и решил довериться вождю.
— У меня была невеста по имени Йонна, — начал рассказывать он. — Красивая и разумная, равных которой не нашлось бы во всей Готланд. У нее были длинные косы цвета меда и глаза зеленые, как море. Говорили, что счастлив будет тот, кто приведет ее в свой дом…
Гутрум хёвдинг, отец Харальда, и Торкиль Сигдан, отец Йонны, с давних пор были друзьями. Харальд вырос в доме Торкиля: так было принято у многих — воспитывать наследников в чужих семьях. Там он и встретил Йонну, которая была моложе его на две зимы. Встретил, узнал и полюбил, а Йонна всем сердцем полюбила Харальда.
Отцы не были против такого союза, хоть Торкиль и любил порассуждать о том, что дочь его достойна стать женой самого конунга. Йонна, слушая эти разговоры, только улыбалась: ей не нужен был славный конунг. Спустись с небес сам светлый Бальдр — и тому отказала бы. Пусть Харальд сын Гутрума не мог похвастать красотой, зато он никого не боялся, всегда возвращался с охоты с богатой добычей, лучше других читал следы на земле, звездную карту на небе, и так нежно звал ее по имени.
Уже был назначен свадебный выкуп, когда прошлым летом на альтинге Гутрум хёвдинг и Торкиль Сигдан, старые друзья, поссорились. Разругались так крепко, что отец стал подыскивать Харальду другую невесту, а семья Йонны — принимать сторонних сватов. В числе других приехал просить ее себе в жены сын Олава конунга, известного как Стервятник.
— Стало быть, он смеет называть себя конунгом, — голосом, полным холодной ярости, проговорил Эйвинд. — И у него есть сын…
— Йонна отказала ему, и сваты уехали, — помолчав немного, продолжил Харальд. — После этого мы с ней увиделись и договорились о свадьбе без ведома родичей с обеих сторон. Мунд я бы все равно заплатил Торкилю — не хотелось мне ссориться со стариком. Я обещал Йонне, что приду за ней сразу, как только на море вскроется лед.
И пришел. Да только люди Олава Стервятника опередили меня на несколько дней. — Лицо молодого воина потемнело. — Я нашел вместо дома Торкиля Сигвана пепелище, а самого хёвдинга и его семью — лежащими под грудой камней: уцелевшие рабы не сумели похоронить их лучше. Но моей Йонны с ними не было: люди Стервятника забрали ее с собой, так приказал им конунг. Говорили, Олав не привык, чтобы ему отказывали.
Я вернулся домой, собрал свой хирд и поднял на корабле красный парус. Мне пришлось пойти против воли отца, который уже присмотрел для меня дочь богатого бонда. Драккары Стервятника я не догнал, но позже встретил недалеко от острова Мьолль торговый кнорр, принадлежавший Олаву. Я подарил его Ньёрду вместе с людьми, пощадил лишь одного молодого раба. Этот мальчишка и рассказал мне, что моя Йонна мертва.
— Как же так вышло? — прервал затянувшееся молчание Эйвинд.
Харальд ответил, глядя куда-то в сторону:
— Я не знаю. Раб говорил, что она поднялась на скалу и прыгнула в море, но женой Олавссона не стала… Я все думаю, почему она не дождалась меня? Неужели решила, что я не найду ее и не сумею спасти?
В тот день мне хотелось добраться до Мьолль и убить Олава конунга и его сына. Но мой наставник Торкиль любил повторять: раб мстит сразу, трус — никогда… Я не был ни рабом, ни трусом, потому поехал на альтинг, думая просить помощи у готландских хёвдингов. Но они не хотели ссориться с Олавом конунгом и сказали, что я слишком переживаю из-за какой-то девчонки. Только один Инрик Вилфредссон выслушал меня и не отмахнулся.
— Твой побратим — достойный сын своего отца, — проговорил Эйвинд. — И он оказался прав: нам с тобой стоило познакомиться.

В тот же день вождь поднялся на корабль Харальда и отыскал бывшего раба с острова Мьолль. Парнишка на вид был чуть старше Сакси и поэтому мало что знал о Торлейве конунге и его сыновьях.
— Олав стал преемником прежнего конунга, который перед смертью отдал ему свой меч, — рассказал он. — А Гисли Олавссон больше похож на бонда, чем на хёвдинга, и редко радует своего отца.
— Что же случилось с девушкой? — Эйвинд пристально поглядел на мальчишку, и тот виновато потупился:
— Я боялся признаться датскому вождю… Гисли думал, что сможет уговорить ее, но девчонка упрямо твердила, что любит другого. Олав конунг счел это оскорблением и велел своим воинам наказать непокорную. Его хирдманны обнимали ее по очереди всю ночь до рассвета… а на следующий день она бросилась со скалы. Если бы я проговорился тогда, Харальд хёвдинг поплыл бы на Мьолль и погиб. И его люди тоже.
— Ты правильно сделал, что промолчал, — сказал ему Эйвинд конунг. — Есть вещи, которые даже самому храброму воину незачем знать.
От его похвалы молодой вольноотпущенник расплылся в улыбке, и вождь попросил:
— Расскажи-ка мне лучше, как вы жили на Мьолль.

Еще через день датчане уплыли. Оба драккара отправились в Готланд, но перед этим молодые хёвдинги дали Эйвинду слово, что придут следующим летом со своими воинами в Вийдфиорд вскоре после праздника Сумарблот. Харальду такое решение не очень-то пришлось по душе — еще бы, почти целый год жить в ожидании мести! Но Эйвинд на это ответил так:
— Я ждал четырнадцать зим, и они мне казались вечностью. А одна пролетит — ты и не заметишь.
На прощание Асбьерн ярл сделал подарок Инрику Вилфредссону. Привел на берег медноволосую Лив и сказал:
— За то, что вернул мне невесту, отдаю тебе самую красивую из рабынь. В Бирке за нее просили целый кошель серебра.
Инрик вначале равнодушно глянул на девушку, потом присмотрелся и выдохнул:
— Хороша!
Присмиревшая и слегка огорченная разлукой с Асбьерном Лив подняла голову и украдкой улыбнулась новому хозяину. Датчанин был силен, красив и еще очень молод. Понадобится не так много времени и стараний, чтобы он забыл прежнюю любовь и отдал другой свое сердце.
А стать женой богатого хёвдинга — это лучше, чем выйти за безземельного ярла. Лив знала, что теперь-то она не упустит такую удачу.

Любопытные девчонки каждый вечер приставали к Фрейдис и Йорунн с расспросами, все выпытывали, страшно ли им было в море да каким чудом удалось спастись. Йорунн отмалчивалась, не желая вновь ворошить то, что осталось в прошлом. А у Долгожданы все разговоры сводились к предстоящей свадьбе. Арнфрид и Герд помогали ей шить нарядное платье, Унн показывала, как вплести в цветной пояс для жениха хьяльтландские узоры и как вышивать ими праздничную рубаху. Долгождана целыми днями не выпускала иголку из рук, торопилась и вслух жалела об оставшемся дома приданом. Сорочки беленые, полотенца расшитые, платья, платки, пояса — целый сундук!
Йорунн с улыбкой поглядывала на подругу. Счастливая! День, другой — и зашумит свадебный пир, польется рекой хмельное пиво, и воины будут славить храброго ярла и его молодую жену. А на следующий день Асбьерн и Фрейдис отправятся в Рикхейм… Светлыми и немного грустными были мысли молодой ведуньи. Отчего-то казалось ей, что ее собственное счастье еще так далеко, так нескоро, за морями, за горами, за холодной зимой. Остров Мьолль был для Эйвинда конунга желаннее всякой невесты, грозная битва — веселее брачного пира. И кто знает, было ли в его сердце место для нее, Йорунн. Может, примерещилось ей все, приблазнилось, и вот-вот растает, как утренний сон.
Проворные пальцы словно сами по себе выводили нитью причудливые узоры, обережные знаки. Пусть горит и не никогда погаснет огонь взаимной любви. И пусть никого краше Фрейдис не будет нынче на празднике.

Нельзя сказать, что Эйвинд конунг обрадовался, услышав о скорой свадьбе побратима.
— Не до пиров богатых сейчас, — хмуро сказал он Асбьерну. — Но прихоть твоя — тебе и решать.
— Это не прихоть, — ответил ярл. — Две наши судьбы с прошлого лета в одну сплетаются, и чем дольше я жду, тем меньше терпения у богов. Не хотел бы я вновь потерять свою Фрейдис, брат. А дорогих подарков и угощений нам не нужно. Мы и так счастливы.
Эйвинд выслушал его и молча кивнул. Асбьерну показалось, что побратим его чем-то опечален.
— Боги благоволят нам, — проговорил ярл. — Устроимся в Рикхейме, перезимуем, поднаберемся сил. Два славных хёвдинга обещали тебе свою помощь, найдутся и другие. И я не отступлю от клятвы, не узнаю покоя до тех пор, пока Мьолль не вернется к тебе.
— Я не о том думаю, — помедлив, сказал Эйвинд. — Первый раз за много лет.
Асбьерн удивился, заметив, что суровый конунг сейчас напоминает молодого Халльдора, пришедшего просить за юную рабыню.
— Эйвинд, — начал было он, — ты…
— Люблю ее, — глухо выговорил вождь. — Молчал до поры… поделиться, кроме тебя, не с кем. Сердце ведь не каменное, хоть и долгом связано.
Ярл осторожно спросил:
— Она-то знает?
Эйвинд пожал плечами:
— Ничего я ей не говорил, не тревожил попусту. А ты, гляжу, даже имя ее не спросил. Догадался, стало быть?
— Трудно не догадаться! Я еще на празднике подумал, что…
— Подумал! — горько усмехнулся вождь. — Знать бы наверняка, захочет ли она когда-нибудь… Ладно, пустое. Не о том помышляю, о чем следует.
— Йорунн отказала Вилфредссону, — напомнил ему Асбьерн. — Даже после того, как он спас ей жизнь.
— Я не единственный мужчина на острове, — возразил Эйвинд. — А она не из тех, кто выходит замуж не по любви.
И добавил, чуть погодя:
— Если хочешь что-то узнать, то придумаешь, как это сделать.

К свадебному пиру готовились с самого утра. Не поскупился конунг — велел наварить пива побольше да выкатить единственную оставшуюся бочку дорогого заморского вина, чтобы порадовать побратима. Всю пойманную рыбу закоптили, напекли вкусных лепешек, приготовили сыр и густой, терпкий напиток из кислого молока — скир. Накрытые столы внесли в чисто убранный длинный дом, разожгли огонь в очаге, и праздник начался.
Асбьерн в новой рубахе, сшитой руками невесты, как и прежде, сидел рядом с вождем, нарядную Долгождану усадили слева от него. Вытканное очелье с кистями придерживало ее расплетенные золотые волосы, на груди поблескивали чеканные фибулы в виде диковинных птиц — подарок жениха. Зорянка-Сванвид все поглядывала на них и шептала на ухо Халльдору, просила такие же.
— Я тебе и получше куплю! — смеялся тот.
Первую чашу с вином собрались по обычаю поднять за конунга, но Эйвинд опередил всех и сказал, что хочет выпить за удачу своего побратима. Вспомнил он, сколько раз смерть ходила по пятам за отважным ярлом, сколько раз ему удалось побороть судьбу, и порадовался, что в любви Асбьерну повезло не меньше — дочь словенского конунга назовет его своим мужем.
— А моя большая удача в том, что ты, Эйдерссон, стал мне верным другом и братом, — проговорил вождь. И поднял чашу над священным огнем, горящим в очаге: — За ярла Асбьерна!
— За Асбьерна! За Асбьерна! — закричали хирдманны. Взметнулись вверх чаши и наполненные рога, заморское вино плеснуло через края, золотистым дождем окропило столы и пирующих. Добрый знак.
Асбьерн встал, принимая чашу из рук побратима. Оглядел пирующих и сказал:
— Невелика была бы моя удача, если бы ты, Эйвинд Торлейвссон, много зим назад не пошел со мной в замок, чтобы открыть ворота людям Вилфреда хёвдинга. Я тогда впервые увидел, как отбивают топором летящие стрелы. А во время боя твой щит не раз принимал на себя удары, которые могли бы меня убить. Я в неоплатном долгу перед тобой, брат. Мы оба, — ярл перевел взгляд на сидящую рядом невесту, — и еще многие из собравшихся здесь сегодня.
— За конунга! — зашумели вокруг. — За славного сына Торлейва!
Потом один за другим поднимались хёвдинги и говорили хвалебные речи о побратимах. Больше, конечно, об Асбьерне: жених на свадьбе — что вождь в битве, ему и главенство и почет. Молодой Халльдор сочинил по случаю такую вису:
— Фрейр битвы выстоял в буре мечей,
В метели Одина, вьюге щитов,
Но взгляд златокосой дочери Фрейи
Скалу души его расколол.
— Хорошо сказано! — улыбнулся Асбьерн, обнимая невесту. Долгождана, разобравшая лишь отдельные слова, вопросительно поглядела на него, и ярл стал шепотом ей объяснять: Фрейр битвы — значит, храбрый воин, буря мечей — битва…
Дали слово и ведунам. Старый Хравн вытащил из мешочка руны — предсказание сулило мужу и жене счастливую жизнь в любви и согласии. Йорунн по словенскому обычаю осыпала жениха и невесту зерном — чтобы жили богато, разломила пополам наговоренную лепешку и велела съесть — чтобы в доме всегда был лад, и благословила обоих именем Великой Матери. А Сакси ничего говорить и делать не стал. Хмельное пиво искрилось в его глазах, а руки тянулись то за копченой рыбой, то за сыром, то за ломтем свежего хлеба. Асбьерн посмотрел на мальчишку, рассмеялся и махнул рукой: ну его, пусть веселится!
Наконец пришло время провожать невесту в покои мужа. Унн и ее старшая дочь Герд подошли к Долгождане, подняли ее из-за стола и увели за собой. Йорунн долго глядела вслед побледневшей, взволнованной подруге, чувствуя, как у самой то замирает, то колотится сердце, словно ее, а не Долгождану сейчас готовили к брачной ночи с любимым. Станет ли явью мечта, зашумит ли однажды веселая свадьба, на которой Йорунн будет не гостьей — невестой, а Эйвинд вождь — женихом, не дружкой? Девушка украдкой взглянула: конунг о чем-то расспрашивал Лодина и смеялся, стоящий рядом бородатый раб наполнял вином опустевшие чаши. Что ж, пусть так. На свадьбе не принято грустить и хмуриться, чтобы не накликать беды молодым. Потому Йорунн отогнала прочь печальные думы и повернулась к сидящему неподалеку Хауку:
— Любопытно мне, — с лукавой улыбкой проговорила она, — кто среди наших воинов лучше всех пляшет? С тем бы я нынче плясать пошла.

Когда Унн и ее дочь вернулись, пришел черед Асбьерна покидать застолье. Хирдманны провожали его шутливыми напутствиями, остряк Лейдольв даже сложил вису про «пламя битвы брачной», в которой жениху полагалось не оплошать. Ярл выслушал пожелания, особо рьяным достойно ответил и отправился к своей Фрейдис.
Огонек светильника испуганно взметнулся, разогнал причудливые тени по углам, когда Асбьерн открыл дверь и вошел в покои. Сидевшая на постели Долгождана поднялась ему навстречу и тут же смущенно опустила глаза. Видно, забыла, что он уже видел ее раздетую, в одной лишь тонкой рубашке. Правда, та не была так красиво вышита.
— Не бойся. — Ярл подошел к жене, положил широкие ладони ей на плечи. Как хороша! Второй такой не найдется на свете… И обнять ее не терпится, и хочется повременить, продлить эти мгновения, потому что такого уже никогда не будет. Будет иначе, даже лучше, чем в первый раз, но не так…
— А у вас, словен, свадебные обычаи какие? — тихо спросил он. Долгождана, все еще робея, подняла голову, стала рассказывать:
— У нас в брачную ночь невеста должна разуть жениха, без этого свадьбы не бывает. Позволишь ли мне…
Асбьерн покачал головой:
— У нас, скоттов, принято, чтобы родственники на свадьбе мыли ноги жениху и невесте — в знак того, что они оба вступают на новый путь.
И, увидев изумление на лице жены, ласково улыбнулся:
— Много разных обычаев на свете, всех и не соблюсти. Родственники мои давно мертвы и не смогут омыть нам ноги. И мне не хочется, чтобы ты снимала с меня сапоги. Лучше поцелуй меня… моя чаечка, Фрейдис нежная…

Когда вино было выпито, во дворе затеяли пляски. Громко играли рожки и бубны, с топотом и смехом старались переплясать друг друга воины. Хауку улыбнулась удача, а может, сказалось то, что он не сильно налегал на пиво в отличие от прочих — как бы то ни было, вскоре они с Йорунн закружились в быстрой парной пляске под громкие хлопки и одобрительные возгласы. Девушка смеялась, забыв обо всем; длинные ленты, вплетенные в ее косу, летели за ней разноцветным вихрем. Следом Халльдор вел раскрасневшуюся Зорянку, а счастливая Хельга старалась не отставать от Сакси, ни с того ни с сего позвавшего ее в круг. Самая младшая из девчонок, Ингрид, обиженно дула губы в сторонке — до тех пор, пока ее не вытащил плясать кто-то из воинов.
У Йорунн все мелькало перед глазами, и в какой-то миг, ища опоры, она шагнула ближе к Хауку, а молодой воин крепче обнял ее — чтобы поддержать, и только. Неожиданно кто-то тронул ее за плечо. Йорунн обернулась на ходу и застыла, увидев Эйвинда. Он протягивал ей красную ленту, выскользнувшую из растрепанной косы. И смотрел вроде как всегда — спокойно и внимательно, только отчего-то щекам девушки стало жарко от этого взгляда. Хаук тут же отпустил ее и отошел в сторону.
— Спасибо, вождь, — проговорила Йорунн, прижимая к себе пропажу. Эйвинд постоял еще немного рядом, словно собираясь что-то сказать, а потом повернулся и ушел. Но ведунья успела заметить улыбку, слегка тронувшую его губы. Улыбку, предназначавшуюся ей одной.
— Что-то больше нет охоты плясать, — нарочито громко вздохнул Хаук. — Пойду лучше пива выпью, если осталось.
Йорунн рассеянно кивнула. Вокруг еще шумел праздник, играла музыка, но веселиться вместе со всеми ей больше не хотелось. Так и просидела она тихонько за столом, пока пирующие не начали расходиться. А потом, уже засыпая, украдкой прижала к губам полоску простой красной ткани, которой касались руки любимого.

На следующий день Асбьерн и его молодая жена отправлялись на снекке в Вийдфьорд. С ними уходило еще два десятка воинов, которые должны были приготовить Рикхейм к переселению людей с острова Хьяр.
— Торда нет, возьми кормщиком Хьярти, — сказал побратиму Эйвинд.
— Хьярти и Лодин поведут твои корабли, — ответил ярл. — Я возьму карту и сам буду править снеккой.
— Мы выйдем в море после праздника первого урожая, — пообещал ему вождь. — Датский кормщик сказал мне, как починить рулевое весло на драккаре. Нужно будет еще просмолить днище и сменить веревки. И проверить, много ли сможет унести на себе кнорр.
Чуть в стороне девушки прощались с Фрейдис. Унн принесла ей узелок с одеждой на смену и сверток с необходимыми каждой женщине вещами — украшениями, гребнями, кожаным игольничком и ножом для перерезания нитей. Долгождана крепко обняла старшую из жен, благодаря за заботу, потом подошла к каждой из подруг и, наконец, прижалась щекой к щеке Йорунн.
— Не грусти, скоро свидимся, — улыбнулась молодая ведунья. — Будь Асбьерну хорошей женой и подмогой во всем, а я попрошу Великую Мать, чтобы хранила вас в дороге.
Она расцеловала подругу и поправила красивый вышитый платок, прятавший заплетенные волосы Фрейдис. На прощание напомнила:
— Взойдешь на корабль — не оглядывайся на берег. Здесь верят, что это плохая примета.

После ухода Асбьерна старый Хравн совсем ослабел. Йорунн теперь часто сидела со ним и, хоть понимала, что не в силах предотвратить неизбежное, старалась сделать все, чтобы скрасить последние дни старика. Сакси тоже приходил, развлекал наставника беседой или играл для него на флейте. Вдвоем они выводили старого ведуна погреться на солнышке, где он слушал их, а иногда просто дремал. Он и умер однажды ясным погожим вечером, словно уснул — Йорунн и не заметила. Подняла голову только когда Сакси вдруг оборвал тихое пение флейты и замер, словно к чему-то прислушиваясь.
— Дедушка? — прошептала Йорунн, вглядываясь в лицо старика. Тот не ответил, и по щекам девушки побежали светлые слезы.
— Сакси, — попросила она, — позови конунга.
Молодой ведун отправился к длинному дому и вскоре вернулся вместе с Эйвиндом и старшими хирдманнами. Они долго стояли возле тела Хравна, не зная, что сказать, и лица их были печальны. Потом Эйвинд спросил:
— Как он хотел добраться до чертогов Одина?
— Золотой звездой по ночному морю, — ответил Сакси. — Ты поможешь ему, вождь?
Эйвинд кивнул.

Когда стемнело, на воду спустили две лодки. В одну уложили тело Хравна — обмытое, обряженное в чистую белую рубаху, заботливо укрытое меховым плащом. Вождь сам завязал на нем обережный пояс, проверил, не забыли ли собрать ведуну в дорогу еду и питье, положили ли в лодку чашу для пива и мешочек с вещими рунами. А потом привязал погребальную лодью к своей, взялся за весла и направился далеко в море. Остальные с берега смотрели, как в ночной темноте ярко вспыхнул огонь. Он горел долго и ровно, становясь постепенно все меньше и меньше и унося с собой душу старого ведуна, для которого в Обители блаженства Вингольве уже было приготовлено место среди мудрейших.
Через некоторое время вторая лодка вернулась, и Эйвинд конунг сошел на берег. Люди встретили его молчанием. Да и незачем было что-то говорить.
Йорунн уже не плакала, хотя душа ее была полна горечи. После поминального ужина она почти до зари просидела возле светца за рукодельем, пока, наконец, и ее не сморил сон...

Маленькие носатые человечки крутились под ногами, пританцовывали и скрипели:
 «Вот и мы! Мы обещали и пришли! Напрасно ты грустишь об умершем! Вы, люди, ничего о смерти не знаете!»
— Здравствуйте, милые! — улыбнулась им девушка.
«Милые! Мы любим, когда нас так называют!»
«Мы хотим отблагодарить тебя за доброту! Смотри и запоминай!»
Перед внутренним взором Йорунн появилась знакомая дорога, уходящая от длинного дома вглубь острова, затем — узенькая тропка, ведущая наверх, бурая каменная стена с трещиной, а рядом — несколько валунов.
«Это подарок тебе! Откати камень, чтобы увидеть сокрытое!»
— Да как же я…
«Позови на помощь тех, кому доверяешь: самого сильного, самого смелого!»
«Возьми столько, сколько пожелаешь! А потом уходите, время пришло! Иначе след ваш исчезнет во тьме!»
— Спасибо, славные! — склонила голову молодая ведунья. И уже выплывая из сна, услышала:
«Помни: если не покинете остров сразу после праздника, ваши души останутся здесь навсегда!»

Земля на острове Хьяр почти ничего не рождала, но люди в Стейнхейме все равно приносили дары щедрому Фрейру, молили его об урожае. Славили и отца Фрейра, бога морей Ньёрда, в надежде на то, что хотя бы трески и сельди будет вдоволь и что корабли, отправившиеся за добычей, не попадут в бурю.
Этим летом к празднику особо готовиться было некогда: Эйвинд конунг велел снаряжать корабли. Брали с собой только самое необходимое: оружие, воду, съестные припасы, одежду и кое-что из домашней утвари. Нажитого оказалось немало, и многие женщины плакали, не желая расставаться с лишними горшками и котлами. Птицу везти было не в чем, поэтому кур решили оставить на жертвенный пир. А для коз на кнорре сделали закуток — они давали и молоко, и шерсть, и наверняка пригодились бы в Рикхейме.
Накануне праздника Йорунн отыскала на берегу Эйвинда конунга. Рассказала ему, что дверги снова приходили к ней во сне и велели людям сразу же после дня первого урожая покинуть остров. Но перед этим пообещали сделать подарок и показали ей тайное место в горах.
— Они сказали, чтобы я взяла с собой тех, кому доверяю. Самого сильного и самого смелого. — Девушка смущенно улыбнулась. — Сильнее тебя, вождь, я никого не знаю. А самый смелый на острове Сакси, и он уже обещал помочь.
— Что ж, — негромко рассмеялся Эйвинд, — такая честь, что стыдно отказывать! А далеко ли идти?

Тропа поднималась все выше и выше, мелкие камешки шелестели под ногами и скатывались вниз. Йорунн шла уверенно, не раздумывая, словно была тут не в первый раз. Вот от широкой тропы отделилась и запетляла заросшая, узкая тропка. Девушка огляделась и проговорила:
— Скоро мы увидим треснувшую скалу.
Идущие следом Эйвинд и Сакси прибавили шагу. Конунг спросил ведуна:
— Знаешь, что нас там ждет?
— Темнота, — подумав, сказал Сакси. — Холод и тлен… ни единой живой души вокруг с давних пор. Больше не разглядеть.
Наконец тропа привела их к нагромождению валунов, за которыми, словно спина огромного старого медведя, поднималась заросшая бурым мхом скала. В ней и правда зияла глубокая трещина, расширявшаяся возле самой земли так, что в нее мог свободно пролезть человек. Мог бы, если бы не лежащий поперек немалых размеров камень.
Эйвинд конунг обошел преграду со всех сторон, протиснулся между камнем и скалой и, упираясь в бурый медвежий бок, стал сдвигать валун в сторону. Сакси пристроился рядом, изо всех сил толкая камень руками и ногами. Йорунн тоже попыталась было помочь, но вождь сердито велел:
— Отойди!
Камешки заскрипели под тяжестью валуна, который медленно, словно нехотя, подвинулся, а потом дрогнул и откатился, открывая широкий лаз, из которого пахнуло холодом и сыростью. Эйвинд высек огонь, поджег приготовленный факел и первым полез внутрь. За ним последовал Сакси, и только потом Йорунн.
Узкий проход вел в небольшую пещеру, заваленную останками сгнившего дерева, которое не скрипело под ногами, а бесшумно рассыпалось в труху. Брезгливо морщась, Сакси пошевелил ногой груду обломков — и, приглядевшись, изумленно охнул. Под слоем пыли и грязи в свете факела тускло поблескивало потемневшее от времени серебро.
— Откуда они здесь взялись? — прошептала Йорунн, разглядывая странной формы монеты: круглые и овальные, с чеканкой и отверстиями посередине.
— Тролль его знает, откуда, — отозвался Сакси. Встав на колени, он пошарил рукой под обломками, нащупал и вытащил железную ручку, посмотрел на нее и сказал:
— Когда-то давно это был сундук. Тут их стояло несколько, и все они рассыпались в прах. А серебро осталось. Много серебра. Вряд ли мы втроем сумеем забрать все.
— Духи гор сказали, что я могу взять столько, сколько пожелаю. И они знают, как нужно нам серебро, — проговорила девушка, глядя на Эйвинда. — Но дверги не любят неблагодарных и алчных. Давайте возьмем ровно столько, сколько сможем за раз унести. А прочее пусть останется здесь.

На следующий день Йорунн снова пришла к бурой скале, на этот раз одна, без провожатых. Принесла большой кувшин молока, наполнила несколько глиняных кружек и поставила их возле трещины. А потом низко поклонилась и проговорила:
— Спасибо вам, милые, за доброту и щедрость! Живите отныне спокойно и привольно: люди больше не потревожат вас. И не побрезгуйте угощением — праздник сегодня.
Может, ей показалось, но возле камней промелькнули чьи-то быстрые тени.

Наступил день прощания с островом Хьяр.
Еще с вечера облака затянули небо, стал усиливаться ветер. На рассвете жители Стейнхейма погрузили на корабли все, что собирались забрать, вынесли из сарая и просунули в гребные люки длинные сосновые весла. Проверили паруса и боковые рули, насадили на форштевень драккара оскаленную голову деревянного чудовища — отпугивать недругов и злобных морских духов. Женщины с детьми поднялись на кнорр, на палубе которого отдавали приказы Лодин и Халльдор. С ними осталось еще четверо воинов, прочие хирдманны отправились на драккар. Разговаривали мало, если только по делу. Хоть и не была им здешняя земля родной, тяжесть на душе лежала у всех.
Последним к сходням подошел Эйвинд. Он подождал, пока старшие хирдманны внесут на корабль вынутых из святилища богов, окинул взглядом берег, камни, деревья, оставленные дома и склон, на котором стояли памятные камни умерших. Потом конунг опустился на колени, постоял так и медленно поднялся:
— Благодарим тебя, остров Хьяр, за то, что в трудный час принял нас и не дал роду бесславно погибнуть. За то, что кормил нас, как мог, защищал от ветра и холода. За бесценные дары твои спасибо… и прощай!
Эйвинд взошел на драккар, и корабли тронулись в путь.
— Смотрите! — крикнул Лейдольв, показывая на горизонт. Там, вдали, над беснующимися волнами поднимался и тянулся в сторону острова непроглядный мрак.

Боги благоволили Эйвинду. Поднявшийся ветер подхватил и так быстро понес корабли прочь от острова, что ураган, сметающий все на своем пути, не догнал их. Зато свирепо обрушился на опустевший Хьяр, разнося в щепки двери домов и сметая земляные насыпи с крыш. Огромные волны ворочали на берегу валуны, смывали следы человеческого жилья, превращая Каменный Дом в мертвый камень.
В горах случился страшный обвал, и вход в пещеру вновь оказался засыпан. Только ес-ли однажды на землю острова ступит девушка, подобная Йорунн, духи северных гор откро-ют ей путь к своим богатствам.