Получать новости по email


БЕРЕГИНИ


Часть вторая

Вийдфиорд  –  Мьолль


Два дня море хмурилось и поднимало волны. На третий день успокоилось. Выглянуло солнце, и на сердце у многих стало светлее. А смирно сидевшая в своей клетке Снежка завозилась, заскулила, пугая запертых в трюме коз. Верный Вард остался со своим хозяином на драккаре, и волчица снова чувствовала себя потерянной, одинокой. Правда, молодая ведунья была рядом, да что толку?
Йорунн сама который день все задумчиво посматривала на идущий впереди драккар и вздыхала. Не потому, что теперь реже видела Эйвинда, а оттого, что вождь к ней в одночасье переменился. Она заметила это в первый же вечер, когда корабли пристали к берегу на ночлег. После ужина девушка решилась подойти к конунгу, поговорить о подарке троллей. Сидевший у костра Эйвинд, услышав ее голос, нехотя поднял голову:
– Что тебе нужно?
– Я хотела сказать про клад, что мы из пещеры вынесли, – проговорила Йорунн. – Мне-то одно богатство дорого – благословенный дар Великой Матери, способность исцелять. Потому хочу, чтобы вы с Асбьерном взяли себе серебро, оно вам сейчас нужнее.
Эйвинд кивнул, глядя в огонь. Потом негромко сказал:
– Все-то не раздаривай, оставь себе хоть немного. Замуж пойдешь – приданое будет.
Показалось ей или нет, но голос у него был усталый и безрадостный.
– Как скажешь, вождь, – тихо ответила девушка, понимая, что конунгу сейчас не до разговоров. Всем нелегко далось расставание с островом, а вождю и подавно… Но на следующий вечер отношение к ней Эйвинда осталось прежним. Ни слова не сказал, ни взглянул ни разу, ни прямо, ни исподволь. Йорунн недоумевала, и все пыталась уверить себя, что ей примерещилось, что конунг просто не хочет ее и себя понапрасну мучить, да людям повод для пересудов давать. А сердцем чувствовала – все не так! Растянулась и вот-вот порвется невидимая нить, связавшая их. Отвернулся от нее конунг, охладел душой. Почему? Что она сказала или сделала не так? Чем его обидела?

На четвертый день ближе к вечеру люди на драккаре заметили впереди корабль под сине-белым полосатым парусом.
– Свеи, вождь! – приглядевшись, сказал Сигурд. – Боевая лодья, больше нашей. Будет плохо, если они примут нас за торговцев и захотят отбить кнарр.
Эйвинд хмуро поглядел на чужой корабль. В Свеаланде друзей у него не было.
– Готовиться к бою! – приказал он. – И передайте на кнарр, чтобы женщины увели детей в трюм и сами укрылись!

Как и предсказывал Сигурд, свеи решили, что раз уж большую лодью охраняет драккар, то им точно будет чем поживиться. Хрипло пропел над волнами боевой рог, и свейский корабль стал стремительно приближаться. На драккаре Эйвинда воины оставили весла и стали снимать висевшие вдоль борта щиты, вытащили оружие, принялись надевать брони и шлемы. Кнарр схоронился за боевым кораблем, как жена за воином-мужем, но и на его палубе готовились к битве. Даже Ольва, отправив девчонок в трюм, вытащила свой лук и стала натягивать тетиву. Унн пыталась ее образумить, уговаривала поберечь себя – напрасно!
А Лейдольв, заметив ее с драккара, расхохотался:
– Поглядите-ка! Свеи пойдут на дно со страху, увидев такого свирепого воина!
– Побереги свой единственный глаз, Лейдольв! – огрызнулась в ответ Ольва. – На свейском драккаре много мечей, и у каждого есть рукоять!
Сакси прятаться не стал, остался на палубе вместе с воинами, и Йорунн, сидевшая, как было велено, в трюме, немного завидовала ему. Не ведет страха тот, кто точно знает, где ждет его смерть, а где нет. Сама же она тревожилась только за Эйвинда и его людей. Знала: выстоят, защитят их от чужаков, но какой ценой? Потому и молила, не переставая, Великую Мать, чтобы та уберегла их от вражеских стрел и мечей, в неравном сражении сил придала и позволила выжить.
Снова послышалось пение рога, и с чужеземного корабля кто-то прокричал:
– Это идет могучий Эрик Сверрессон! Эрик Секира из Веттернланда!
– Я не знаю вашего Эрика Сверрессона! – сердито крикнул в ответ Эйвинд конунг. – Но клянусь, с этого дня его будут звать Эрик Мертвец!
Воины поддержали его яростными криками и шумом оружия. Свеи ничего не ответили, и многим даже показалось, будто они крепко задумались, а стоит ли нападать? Но потом их корабль развернулся и пошел прямо на драккар Эйвинда, собираясь ударить тяжелым форштевнем в борт. Случалось, такие удары решали исход битвы, поэтому конунг отдал короткий приказ – и Хьярти хёвдинг стал поворачивать руль, а гребцы налегли на весла. Корабли сошлись борт о борт, сцепились баграми и крючьями, и над палубами взметнулась целая туча стрел.
Шум, крики и лязг оружия заставляли сидевших в трюме девчонок испуганно вздрагивать. Зорянка, не найдя в себе смелости выглянуть на палубу, стала громко звать молодого ведуна:
– Сакси! Сакси, ва скьяр? Ва сэр ду ?
– Бьются на нашем драккаре! – отозвался он. – Мачты, борта и почти все щиты утыканы стрелами… Раненые свеи прыгают за борт, едва завидев Эйвинда с мечом в руках! Видно, сам грозный Один помогает сегодня конунгу и его воинам!
– Еще стрел! – послышался отчаянный крик Ольвы, и девушки поняли: радоваться близкой победе еще слишком рано.
Лейдольв, быстро опустошив свой колчан, схватился за меч и стал пробиваться к корме корабля на помощь Хьярти хёвдингу. Его люди сражались отчаянно, но один из них уже упал, раненый в плечо и живот, а на второго наседали сразу двое свеев с копьями. Лейдольв подставил щит под удар тяжелого копья, взмахнул мечом… и с размаху повалился на палубу. Высокий темноволосый воин, выскочивший откуда-то сзади, сшиб его с ног и занес над ним боевой топор. Даже если бы Лейдольв успел укрыться щитом, широкое лезвие-полумесяц мигом отправило бы его душу пировать в чертоги Одина. И это была бы достойная смерть – если бы только он искал смерти…
Две стрелы, одна за другой, вонзились в грудь темноволосого свея. Вошли глубоко, по самые перья. Занесенный топор не сразу выпал из рук, поэтому мертвое тело рухнуло на спину. Лейдольв живо вскочил на ноги и поглядел туда, откуда кто-то выпустил стрелы – там, на палубе кнарра с луком в руках стояла Ольва. Бледная как полотно, с дрожащими губами и дорожками слез на щеках.

Люди Эйвинда дрались так яростно, что сражение очень скоро перетекло на свейский корабль. Пленных не брали – ни к чему, и могучий Эрик Сверрессон уже не раз пожалел о том, что решил искать легкой добычи. Жалел он, впрочем, недолго – пока не встретился один на один с седобородым, но еще крепким и опасным в бою Сигурдом хёвдингом. Не зря много лет назад Торлейв конунг выбрал его наставником сыновей в ратных делах!
– Скоро свейский корабль станет нашим! – услышали сидящие в трюме голос Сакси. Йорунн с опаской взобралась по лестнице и осторожно выглянула на палубу. Молодой ведун, стоявший на носу корабля и наблюдавший за битвой, помахал ей рукой:
– Не бойся, здесь уже безопасно! Вождь свеев убит, а Эйвинд…
И тут произошло такое, чего никто ожидать не мог. Откуда ни возьмись, со стороны свейского корабля прянула стрела, и Сакси упал на палубу с пробитым горлом…
Йорунн испуганно вскрикнула и бросилась к нему. Рана была смертельной – так ей сперва показалось, и девушка растерянно наблюдала, как на губах Сакси пузырится алая пена, как он хрипит и дергается, разбрызгивая кровь. Но тут подоспевший Лодин склонился над ведуном и осторожно вытащил стрелу – оказалось, наконечник засел неглубоко. В открывшуюся рану со свистом вошел воздух. Теперь Сакси мог дышать. Он был в сознании, и смотрел куда-то вверх широко распахнутыми и по-детски удивленными глазами, словно спрашивая: как же так, я же долю свою наперед знал! Не такая смерть была мне богами обещана!
Лодин пошарил у него за воротом и вытащил короткий окровавленный шнурок:
– Вот… То, что висело у него на шее, спасло ему жизнь. Только раньше я не видел на нем оберегов.
– Я тоже, – дрожащим голосом проговорила Йорунн. Время для догадок было неподходящее, и ведунья бегом побежала за ларцом со снадобьями. Девчонки сунулись было к ней с расспросами – отмахнулась. Не до того.

Битва вскоре закончилась. Тела убитых свеев перенесли на чужеземный драккар – тот, кто храбро сражался, достоин отправиться в чертоги Одина на своем корабле. Но перед этим люди Эйвинда забрали у них оружие и осмотрели трюм. В нем было пусто – свеи шли налегке.
– У них хороший парус, – заметил Эйвинд конунг. – Снимите его, он нам пригодится.
Потом вождь спросил, сколько воинов они потеряли. Сигурд сказал:
– Убитых двое. Много раненых, и это плохо, потому что не все из них смогут грести.
Эйвинд помолчал. Потом проговорил:
– Пусть с кнарра приведут Йорунн.

Заговаривать кровь матушка научила ее еще в детстве. Всякое бывало: озорники-мальчишки разбивали друг другу носы, а подружки неосторожно хватались за лист осоки или наступали босой ногой на острый камешек. Прошепчешь заветные слова – и ранка перестает кровить, приложишь целебную травку – и можно бежать играть дальше.
Рана на шее Сакси была небольшая, в пол-пальца длиной, а насколько глубокая – Йорунн посмотреть не решилась. Она только смыла запекшуюся по краям кровь и наложила плотную повязку, чтобы воздух перестал входить и выходить через отверстие. Сакси дышал неглубоко и часто, и лоб его был холодным и влажным. Если к вечеру станет сухим и горячим – дело плохо…
– Йорунн! – окликнул ее Хаук, перебравшийся по веслу на палубу кнарра. – Эйвинд конунг велел проводить тебя на драккар. Раненым нужна твоя помощь.
Девушка стала спешно собираться. Потом попросила Лодина:
– Присмотрите за Сакси. Укройте его одеялом и смачивайте губы водой, но пить не давайте. Я скоро вернусь.

Драккар свеев отвели подальше в сторону и подожгли. О таком погребальном костре мечтал каждый викинг – плыть со своим вождем в Вальхаллу на пылающем корабле. Честь великая!
А два корабля Эйвинда конунга отправились дальше. Смеркалось, и нужно было найти хорошее место для ночлега и отдыха. Хьярти поторапливал, и на весла сели все, кто был способен грести. Даже вождь и его хёвдинги.
Йорунн все это время суетилась на корме возле раненых, унимала кровь, шептала особые заговоры, не дававшие лихорадке поселиться в теле, промывала и перевязывала раны тем, кто сам не в силах был это сделать. Многие воины по привычке отмахивались от нее – плох тот викинг, который не умеет позаботиться о себе или о своем друге. Но были и те, чья жизнь все еще оставалась в теле только благодаря ведовским умениям Йорунн. Когда драккар, наконец, пристал к берегу, девушка от усталости едва держалась на ногах.
– Отдохни, – Унн заботливо накинула ей на плечи теплый плащ. – Посиди у костра, пока готовится ужин. Принести тебе что-нибудь? Хлеба, вяленой рыбки?
Йорунн вздохнула и покачала головой:
– Не сейчас… Меня Сакси ждет.

Когда на берегу Лейдольв подошел к стоящей у костра Ольве, девушка, по привычке ожидая насмешки, встретила его холодным, настороженным взглядом. На языке уже вертелись подходящие слова – пусть она не сможет сложить из них вису, но сумеет сказать так, чтобы все вокруг рассмеялись. И про то, как ловко свей опрокинул его на палубу, и про то, как грозился зарубить беспомощного своим топором…
– Спасибо тебе, – неожиданно проговорил Лейдольв, кажется, впервые глядя на нее без усмешки. – Если бы не ты, ужин ждал бы меня не здесь, а в чертогах Одина. Да и то, Отец Богов не пустил бы меня за стол, а оставил барахтаться на полу, на потеху героям.
Шутка была смешной, но те, кто стоял рядом и видел лицо Лейдольва, не засмеялись.
– Ты прости меня, Ольва, – совсем тихо выговорил он, и было видно, с каким трудом давались ему эти слова. – Я ведь полюбил тебя давно, еще несколько зим назад. И хотел только одного: чтобы ты моей стала, замуж за меня пошла…
Ольва слушала и смотрела куда-то мимо него, растерянная и оглушенная. А потом вдруг лицо суровой и гордой воительницы дрогнуло, глаза переполнились слезами и она с плачем прижалась щекой к груди Лейдольва. Тот обнял ее, стал гладить вздрагивающие плечи, рассыпавшиеся по ним густые темные волосы. И подумал, что в Рикхейме обязательно сделает для Ольвы новый крепкий лук из ясеня или тиса. Чем не подарок к свадьбе?

Йорунн вынула из ларца кривую иглу, выкованную из чистого серебра, и пучок тонких жил. Подержала острие иглы над огнем, остудила и склонилась над Сакси.
– Посветите мне, – велела она Ингрид и Хельге.
– Пальцы девичьи в шитье проворны, – негромко усмехнулся Лодин, подкладывая свернутое одеяло под шею молодого ведуна так, чтобы голова его запрокинулась. Сакси сжал зубы и зажмурил глаза. Сигурд и Хаук крепко прижали его за плечи.
Матушка милосердная, не сама по себе приступаю, но с твоей помощью. Направь руку мою, дабы исцелить, а не погубить!
Йорунн осторожно сняла пропитавшуюся сукровицей повязку, очистила рану и принялась бережно и аккуратно сшивать ее края. Сакси дышал часто и весь дрожал, покрываясь холодным потом. Но не издал ни единого звука, даже не всхлипнул, и старшие воины смотрели на него с уважением. Пусть мальчишка не был воином, но он вел себя как настоящий воин.
Йорунн казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она закончила. Свежая повязка, смоченная в отваре целебных трав, закрыла место ранения, и Сакси, закутанный в меховое одеяло, задремал. Ингрид подала ведунье миску с водой, чтобы умыть лицо и сполоснуть руки. Йорунн с трудом подняла голову, распрямляя затекшие плечи, и только теперь увидела стоящего рядом Эйвинда. Он пришел проведать раненого ведуна.
– Как он? – спросил вождь.
– Спит, – тихо ответила девушка. – А будет ли жить… не знаю. Посмотрим, когда проснется.
– Не пойму, как же так вышло? – Эйвинд конунг покачал головой. – Лучник был на чужом корабле, далеко от кнарра, и вряд ли он целился в Сакси.
– Случайная стрела, – задумчиво проговорил Лодин. – А кое-кто похвалялся, что не будет убит и доживет до глубокой старости!
– С ведунами и вождями такое нередко случается, – подал голос многоопытный Сигурд. – Это похоже на гнев богов. Они меняют судьбу, когда человек нарушает данное слово или восстает против их воли. Или становится предателем, как Ормульв.
– Сакси не Ормульв, – возразил вождь. – И он всегда уважал волю богов, ведь Локи ему отец.
– Мальчишеские сказки! – усмехнулся седобородый воин. – Случайный гость забрюхатил его мать, а та наверняка умела слагать басни не хуже самого Сакси… вот и наплела сыну про Локи. Дар-то у него есть, но у старого Хравна, отец которого верно служил твоему прадеду в хирде, он тоже был.
– Сакси не врет, – устало проговорила Йорунн. – Жизнь ведь дается богами. Я тоже могу сказать, что мою истинную Мать в ваших землях зовут Фригг, и это будет правдой.
– Да, но Фригг не вынашивала тебя в своем чреве! – рассмеялся Сигурд. И все остальные тоже рассмеялись, кроме вождя. Эйвинд больше ничего не сказал и не взглянул на девушку. Молча повернулся и ушел к своему костру.
Молодая ведунья растерянно посмотрела ему вслед и торопливо смахнула покатившиеся по щекам слезы.
Мать моя, Великая, Матушка! Чем я тебя прогневила?
Йорунн стиснула руки. Не о том думать надо. Не о том… Кое-как собравшись с силами, девушка обошла прочих своих подопечных, проверила, не лихорадит ли кого, не причиняют ли нестерпимую муку раны. А у самой сердце разрывалось от боли, которую не унять ни травами, ни заговорами.
Унн усадила ее к костру, принесла хлеба и сыра, но девушка к ним так и не притронулась. Посидела немного, глядя в огонь, а потом вернулась к спящему Сакси. И всю ночь не смыкала глаз, гадая, чем же не угодила суровому конунгу? Подойти бы к нему, да спросить прямо: в чем моя вина, вождь, что я тебе худого сделала, чем оттолкнула? Да куда там...
А в голове у нее чей-то насмешливый голос все повторял: померещилась тебе любовь, из мечты родилась – небылью обернулась. И однажды наступит день, когда зашумит веселая свадьба, на которой Эйвинд будет женихом, а Йорунн – всего лишь гостьей…Тебе ли не знать, что делают с жизнью, когда жить становится незачем?
Йорунн зябко передернула плечами – ей показалось, что откуда-то со спины потянуло осенним холодом…

Сакси проснулся перед самым рассветом. Открыл глаза, увидел сидящую рядом Йорунн и облегченно вздохнул. Он попробовал было что-то сказать, но закашлялся и сморщился от боли. Когда отпустило, улыбнулся одними губами – мол, все хорошо.
– Я тебе отвар приготовила, – засуетилась девушка. – И остудила, чтоб рану не потревожить. Пей, не бойся… здесь такие травы, которые боль унимают, – она помогла ему приподняться и сделать несколько глотков. Сакси поблагодарил едва заметным кивком головы и снова лег.
Йорунн долго смотрела на него, потом осторожно спросила:
– Ты знаешь, отчего с тобой это случилось?
Сакси прикрыл глаза, обдумывая ответ. Затем снова кивнул.
– Что же ты натворил, Сакси?
Молодой ведун облизал потрескавшиеся губы и беззвучно прошептал:
– Я… нарушил… третий… гейс.
Больше он ничего не сказал, отвернулся и уснул. Или притворился спящим, кто его разберет.
Третий гейс… Йорунн вспомнила, что так ничего и не узнала о нем. И вряд ли скоро узнает. Не раньше, чем рана заживет и Сакси сможет говорить.

В Рикхейме ждали прибытия кораблей. Асбьерн велел береговым стражам не спускать с моря глаз, да и сам частенько наведывался к ним на скалы, высматривал, не показались ли в устье Вийдфиорда знакомые паруса?
С тех пор, как на шестой день пути снекка причалила к берегу возле Рикхейма, время летело в хлопотах и заботах. Длинный дом, принадлежавший когда-то Дитвинду хёвдингу, обветшал и выглядел совсем нежилым; другие дома, оставшиеся без хозяев, нуждались в том, чтобы кто-нибудь укрепил стены и крыши, перебрал очаг или просто вытряхнул сор за порог. Тепло и уютно было лишь в женским доме, и спальные места там не пустовали даже после нашествия страшной хвори. Болезнь забирала не только мужчин, но все равно девчонок и женщин выжило втрое больше. То-то было радости, когда воины Асбьерна прибыли в Рикхейм – посланцы богов, хозяева, защитники и женихи! Придут остальные – и им будет из кого выбирать. Успеть бы только вышить свадебные платки…
Темноволосого ярла здесь ждали больше других, но, к огорчению многих красавиц, Асбьерн привез с собой молодую жену. Новой хозяйке, как полагается, вручили ключи от дверей и всех сундуков, хранившихся в женском доме, и отдали двух расторопных девушек в услужение. Долгождана вначале робела, не зная, как ее примут здесь, станут ли слушать, особенно те из жен, кто постарше. Но Асбьерн сказал ей:
– Не бойся. Как себя покажешь, так и примут. А разумное скажешь – послушают.
Первое время после прибытия они ночевали на корабле, потом для ярла приготовили отдельные покои в доме прежнего конунга, самые лучшие, когда-то принадлежавшие его единственному сыну Дунгвату. И поставили там новую широкую кровать, сделанную из свежих досок, скамьи и большой сундук для одежды. И светильники – чтобы жена вождя могла вечерами сидеть за шитьем.
Новая жизнь начиналась на новом месте. И все надеялись, что она будет лучше прежней.
Долгождане понравился Вийдфиорд с его густыми зелеными лесами, покрывавшими склоны холодных гор. Здесь было тихо и спокойно, и звезды, глядевшие ночью с неба, не казались такими колючими и безжизненными, как на острове Хьяр. И камней здесь было меньше, чем песка, а зеленой травы на пастбищах хватало, чтобы прокормить не только коз, но и коров. В Рикхейме держали даже нескольких лошадей для дальних поездок. Но больше всего удивляли ее огромные серо-белые лайки, каждое утро встречавшие Асбьерна радостным поскуливанием и следовавшие за ним повсюду, куда бы он ни вздумал пойти. К другим собачья стая так не ластилась, хотя порой Долгождана чувствовала на себе пристальный взгляд вожака – словно тот присматривал за ней, чтобы никто не обидел, не причинил вреда.
А леса здесь были богаты не только дичью. Росли под высокими соснами боровики, возле елей поднимались заросли голубики, возле речушек и ручьев собирали сладкую морошку, а на поросших мхом склонах – алую бруснику. Долгождана успела найти тут лапчатку, брюшницу, горькую полынь и другие целебные травы, и все вспоминала подругу – скорее бы пришли корабли, а с ними Йорунн и все остальные, без кого она успела соскучиться. Асбьерн тоже каждый вечер считал, сколько дней Эйвинд конунг пробудет в пути, и вставал ни свет ни заря, чтобы успеть приготовить для вновь прибывших жилье и заново отстроить развалившийся корабельный сарай.
Только ночью наедине они забывали обо всем. А ночи здесь были короткие – или, может, им просто казалось…

Корабли Эйвинда пришли на день позже, чем их ожидали.
Жители Рикхейма встречали гостей шумно и радостно. Молодые девчонки нарядились словно на праздник и все прихорашивались, поправляя на шее бусы и узорные застежки на груди. А ярл и его воины сразу заметили свежие зазубрины на борту драккара, вмятины и царапины на крепкой сосновой мачте, и поняли, отчего корабли плыли не слишком быстро. Только надеялись, что в пути никого не пришлось хоронить.
– Досталось им, – проговорил Ивар Словенин, высматривая на палубе кнарра жену и приемных дочерей. – Но видно, что жизнь без походов не сделала Эйвинда слабым. И это хорошо.
Один за другим корабли ткнулись носом в песок, и когда сбросили сходни, воины конунга стали не торопясь спускаться на берег. Вождь сошел в числе первых и, заметив Асбьерна, направился к нему.
– Вот мы и прибыли, брат, – негромко сказал он. Ярл молча обнял его, хлопнул по плечу, а потом спросил:
– Кому это морские пути показались слишком узкими?
Эйвинд стал рассказывать о встрече со свеями. Говорил он непривычно сухо, неохотно, и Асбьерн даже подумал, что побратим потерял в сражении кого-то из близких или друзей, может быть, даже Халльдора… Нет, молодой воин, живой и невредимый, спускался по сходням. Тогда кто же погиб? Сигурд? Лодин?
Стоявшая рядом Фрейдис испуганно ахнула, увидев, как Йорунн и Хельга под руки сводят на берег ослабевшего, бледного Сакси с перевязанной шеей. Не все раненые могли идти сами, некоторых люди Асбьерна переносили сидящими на щитах.
– Двое погибли в бою, – сказал Эйвинд. – Еще один умер от ран на другой день. Все они были хорошими воинами, и души их нынче пируют в небесных чертогах.
Последними с кнарра сошли Гудрун с маленькой дочерью на руках и Лодин.
– А где старый Хравн? – спросил конунга Асбьерн.
– Он ушел в Обитель богов еще до отплытия, – ответил ему побратим. – Теперь Предводитель асов в Вингольве слушает его мудрые речи.

Долгождана первой подбежала обниматься, и Йорунн обняла подругу в ответ, по привычке уткнулась ей в плечо, тяжело вздохнула. Поплакать бы сейчас, пожаловаться на судьбу – глядишь, полегчало бы. Но нельзя. Нечего других печалить, всякими глупостями тревожить.
– Что с тобой, Любомирушка? – шепотом спросила Фрейдис. – Отчего на тебе лица нет?
– Устала я, – тихо ответила Йорунн. – Одна побыть хочу.
Долгождана отстранилась, пытливо заглянула ей в лицо.
– Это ты из-за Сакси, да?
Только сейчас она заметила, что глаза у Йорунн припухшие и безрадостные. И плечи поникшие.
– Ну, вот что, – решительно, уже по-хозяйски сказала Фрейдис, – там баня натоплена, свежие веники заготовлены. Вода все горести смоет, а захочешь поделиться – найдется кому выслушать и совет дать.
И увела подругу за собой.
Асбьерн, слышавший их разговор, посмотрел им вслед и еле приметно нахмурился.

Когда на берег сводили Варда и Снежку, песья стая почуяла волка и зашлась яростным лаем. Перепуганная волчица упиралась всеми четырьмя лапами, пыталась удрать обратно на корабль. От неожиданного рывка молодой воин оступился на сходнях, упустил веревку – и Снежка прыгнула в воду, а потом припустила вдоль берега в сторону манившего ее леса. Двое хирдманнов и несколько лаек бросились догонять, да куда там…
– Может, вернется еще, – не слишком уверенно проговорил Асбьерн. – А Варда пусть уведут в дом. Боюсь, как бы лайки не разорвали его.
– Нет, – коротко ответил Эйвинд и велел воину, державшему на привязи пса, отпустить его. Волкодав встряхнулся, спрыгнул на берег и лизнул руку хозяина, но не успел он как следует принюхаться к запахам незнакомой земли, как на него бесшумной серо-белой тенью налетел вожак стаи. Остальные лайки держались поодаль, готовые по первому зову старшего броситься на чужака.
Многие поколения предков Варда появлялись на свет для того, чтобы охранять поселения, охотиться вместе с людьми и воевать бок о бок – огромные псы могли не только догнать оленя или прикончить волка, но и свалить вооруженного всадника. Бывало, что они одерживали верх и в схватке с медведем – что уж говорить о лайке, пусть даже очень крупной и сильной!
Волкодав подмял под себя вожака в считанные мгновения, но не стал рвать его зубами, не сдавил ему горло, не заставил унизительно визжать и просить пощады. Просто прижал лайку к земле, подержал немного и отпустил. Не нужны были Варду на новой земле ни войны, ни побежденные враги. Недаром его предки славились не только силой, но еще умом и благородством.
– Идем, – сказал побратиму Эйвинд. – Тут больше беспокоиться не о чем.

Ужинали в новом дружинном доме, непривычно просторном и длинном. Собрались все, и вновь прибывшие, и местные, и все равно за столами не было тесно. Йорунн не хотелось идти туда, чтобы лишний раз не видеть вождя, но старая Смэйни чуть ли не силой ее спровадила:
– Тебе ли, ведунье, затворницей быть? Что люди подумают? Выдь, покажись, на других посмотри… чай, с тебя не убудет!
За ужином мужчины говорили о походе, об урожае и грядущей зиме; женщины – о предстоящих свадьбах. Фрейдис узнала, что Ольва дала согласие Лейдольву и уже начала вышивать жениху праздничную рубашку. И что Весна не случайно всю дорогу мучилась тошнотой – за радостную весть о наследнике Лодин подарил ей серебряную брошь и теплые башмаки из козьей шкуры. Лица подруг светились долгожданным счастьем, только Йорунн сидела непривычно тихая, задумчивая и молчаливая. От внимательных глаз Фрейдис не укрылось и то, что ведунья едва притронулась к пище, улыбалась через силу и все поглядывала на дверь.
– Пойду я, – наконец, сказала она. – Мне еще раненых проведать надо.
Поднялась и, не оборачиваясь, ушла.
Дом, в котором поселили их со Смеяной Глуздовной, показался девушке пустым и холодным. Йорунн ополоснула лицо чистой водой, села на скамью возле двери и закрыла глаза. Матушка, Мать Великая… Где же найти силы, чтобы жить себе дальше и улыбаться людям, исцелять раны и хвори, сопереживать и чужому горю, и чужой радости? Мудрые люди говорят, что со временем боль уходит, оставляя внутри лишь легкое облако грусти. Так раны, полученные в бою, с годами превращаются в еле заметные шрамы.
Нужно только выждать, перетерпеть и постараться скорее забыть.

Когда стали расходиться спать, Асбьерн негромко сказал побратиму:
– Вижу, и тебя, и Йорунн словно подменили. Что-то случилось?
– Ничего не случилось, – угрюмо ответил вождь. – И никогда не случится. Я тоже хорош… не о том помышлял, о чем надо бы. Боги судьбу всего рода мне вверили. Выполню клятву – любая пойдет за меня, а я ждать больше не стану. Захочу – двух сразу возьму; мне можно, я вождь. Сыновья родятся – первенца назову по отцу, Торлейвом…
– Погоди, – начал было ярл, но Эйвинд не дал ему договорить:
– Удача нас не покинет, ни меня, ни тебя, Асбьерн. Ступай к жене, она, верно, соскучилась по твоим объятиям.
От особых покоев в Рикхейме конунг отказался, велел, чтобы ему постелили вместе со всеми в дружинном доме. Сказал, так, мол, крепче спится.

Рана на шее Сакси заживала хорошо, больше не причиняя ему боли. Но говорить он еще не мог, а если пытался, то начинал хрипеть и кашлять. И глотать ему было трудно, поэтому Йорунн кормила его, как младенца – жидкой овсяной кашей да протертыми овощами. В иное время от подобной еды Сакси воротил бы нос, но сейчас покорно хлебал из миски, принесенной Йорунн, и каждый раз благодарил ее за заботу. Ей даже казалось порой, что он не телесной скорбью измучан, а тем, что в душе его тяготит, на совесть давит. Не оттого ли таким послушным да кротким сделался?

На третий день после прибытия Эйвинд заговорил о кораблях.
– Кнарр непригоден для боя, снекка быстра, но мала. Нужно строить второй драккар. Тот, который я поведу на Мьолль.
Асбьерн велел позвать Эйрика Тормундссона, старшего среди местных мужчин, и спросил его:
– Есть ли в Рикхейме корабельные мастера?
– Мастеров нет, – ответил Эйрик. – Есть только подмастерье, Торгест. Его отец и братья делали славные корабли, но передать младшему в семье свое ремесло не успели. Правда, лодки он делает неплохие. Надежные, крепкие…
Эйвинд и Асбьерн отправились на берег, осмотрели несколько лодок, на которых в Рикхейме обычно ходили рыбачить. Взяли одну, самую длинную, похожую на маленький боевой корабль, посадили в нее еще пятерых воинов и проплыли на ней по фиорду. Эйрик не обманул: лодка была хорошая. Быстрая в спокойной воде и достаточно легкая, чтобы в бурю лететь по волнам, подобно птице.
– Позовите этого Торгеста, – сказал Эйвинд конунг по возвращении. – Думаю, пришло время ему самому стать мастером.
– Позвать можно, да вряд ли Торгест услышит, – ответил вождю Эйрик. – Он сейчас на верхних лугах и вернется, как все пастухи, только осенью.

Все же за подмастерьем послали и ближе к вечеру привели его в длинный дом. Торгест оказался веснушчатым пареньком, годами не старше Халльдора, высоким, нескладным и довольно робким. Когда Асбьерн похвалил его лодку, молодой пастух густо покраснел и стал теребить в руках веревку, подвязанную вместо пояса. А когда Эйвинд заговорил о драккаре, глаза паренька округлились от страха:
– Боевая лодья? – переспросил он, растерянно глядя то на одного вождя, то на другого. – Не по силам мне это. Лодка так, баловство… а чтоб строить драккар, нужен мастер, да не один, с помощниками!
– Кроме тебя, мастеров нет, – ответил ему Асбьерн. – А помощники будут. Вон их, целый хирд.
– Были бы живы отец и братья, – не унимался Торгест, – выстроили бы корабль всем на зависть… по-змеиному быстрый, по-тюленьи проворный. А про меня всегда говорили: младший в семье ни на что не годен, только рыбу ловить да коров пасти.
Эйвинд конунг нахмурился, услышав такие жалобы, и парнишка привычно втянул голову в плечи. Сейчас рассердится вождь и, как раньше отец, назовет малоумным да криворуким и с позором погонит прочь… Но Эйвинд подошел ближе и сказал так:
– Я тоже не думал, что когда-нибудь стану конунгом. Но вышло так, что мой старший брат погиб, а отец остался калекой. Кто-то должен был встать во главе, чтобы род не угас, чтобы люди не потеряли надежду вернуться домой. И чтобы не тревожились предки, глядящие вниз из небесных чертогов. Я был тогда младше тебя и ничуть не умнее. Даже слабее, беспомощнее…
Вождь надолго замолчал, и Торгест не выдержал, поднял голову:
– Как же ты смог? – прошептал он, снова мучительно краснея.
– У меня были славные предки, и я не хотел оскорбить их память. Это давало мне силы, – ответил Эйвинд. – Ступай домой, Торгест, подумай хорошенько. Тебе решать, кем зваться дальше – пастухом, рыбаком или, может быть, корабельным мастером.
Парнишка попятился, а потом живо шмыгнул за дверь. Асбьерн посмотрел ему вслед и покачал головой:
– Каждый сам строит свою судьбу. У кого-то это драккар, у кого-то дырявая лодка… Завтра он вернется к своим коровам.
Эйвинд ничего говорить не стал. Только вздохнул.

Каждый день женщины и девушки отправлялись за ягодами в лес, и Йорунн ходила вместе с ними. Все знали, почему – ведунья надеялась отыскать пропавшую Снежку. Йорунн нарочно бродила вдали от подружек, оглядывая лесные заросли, оборачиваясь на каждый шорох. Ей чудилось, что волчица где-то рядом, что она непременно выйдет к ней, если поблизости не будет людей и собак. Ведь чувствует серолапая, что подруга-человечица беспокоится о ней. Знала бы еще, как тосковал в одиночестве Вард – давно бы вернулась!
К вечеру корзина до краев наполнялась голубикой, а спину и ноги начинало ломить от усталости, и тогда Йорунн шла к небольшому озерцу, которое случайно отыскала, заплутав с непривычки в чужом лесу. Вода в нем была чистая, прозрачная и очень холодная, но это не пугало девушку. Каждый раз, приходя сюда, она скидывала одежду, спускалась в воду в укромном месте и окуналась несколько раз с головой. И каждый раз поражалась своим ощущениям: словно не только снаружи, но изнутри омывала ее озерная вода, приглушала боль, дарила новые силы.
А потом, сидя на берегу и слушая тихий плеск волн, Йорунн думала: что если уговорить Асбьерна поставить здесь домик, вроде того лесного укрывища, в котором она прожила семнадцать зим? Не так далеко от Рикхейма; кому помощь понадобится – не потеряются, придут, и все же вдали от людских глаз, от внимательных взглядов подруг и от равнодушного взора того, кто был дорог ей больше, чем все остальные. Быть может, в одиночестве станет легче. А там и Снежка вернется, и будут они жить, как жили раньше, до прихода северян. Наступит весна, конунг отправится на Мьолль… и больше никогда, никогда не вспомнит, как они целовались на празднике, как сияло священное пламя в ее глазах…
Йорунн плакала навзрыд – все равно здесь ее никто не видел и не слышал. А потом умывала лицо холодной водой, переплетала подсохшую косу и, подхватив корзину, спешила домой. И молила Великую Мать только об одном – чтобы не встретиться по дороге с Эйвиндом.

В Рикхейме у Зорянки-Сванвид появилась подружка. Молоденькая девушка из местных по имени Халла. Лет ей было поменьше, чем словенке, но рядом с тоненькой и по-детски робкой Зоряной круглолицая, бойкая и веселая девчонка казалась старше. Свои густые пепельные волосы она заплетала в две косы, и каждая из них была толще одной Зорянкиной. И смеялась Халла всегда так задорно, что даже суровые мужи поневоле улыбались, глядя на нее. Рядом с новой подругой и Зорянка стала посмешливее да посмелее. Вскоре их уже всюду видели вместе – куда одна, туда и другая.
Халла была сиротой. Всех ее родичей забрала с собой болезнь, опустошившая Рикхейм. Но пуще всего горевала она по молодому парню, которого прочили ей в мужья.
– Он был лучшим воином Дитвинда хёвдинга, – рассказывала она Зорянке. – Высокий и красивый, как твой Халльдор.
Зорянка жалела ее и нарочно брала с собой, когда шла повидать жениха. Думала, может кому-то из приятелей Халльдора глянется красивая девушка. И тогда по осени будет еще одна свадьба в Рикхейме. Или весной – если Халла захочет ждать до весны…

На самом деле никакого жениха у Халлы не было, да и быть не могло. До того, как случился мор, парни в ее сторону еще не смотрели – слишком мала! – а потом уже смотреть было некому. И порой Халла в страхе просыпалась по ночам – что если предсказание старого Вейта не сбудется? Что если в Рикхейме никогда не появится новый вождь со своими людьми, и те, кому посчастливилось выжить, останутся без мужской опоры и защиты? Что если ей, Халле, не суждено узнать ни любви, ни радости материнства? Воистину нет для женщины доли печальней… А если все же придет обещанный хёвдинг, не расхватают ли те, кто постарше, всех женихов, не уведут ли от Халлы самых достойных и самых красивых?
Измучавшись страхом и ревностью, она решила тогда, что не станет сидеть и ждать от богов удачи, а сама выберет лучшего из мужчин и раньше всех остальных в Рикхейме выйдет замуж. Ничего, что слишком молода – бывало, что прабабки становились женами и в двенадцать зим, а в возрасте Халлы уже качали на руках первенца. И у нее все будет, лишь бы слова ведуна не оказались предсмертным бредом, лишь бы появились однажды в Вийдфиорде те самые корабли…
Предсказание сбылось скорее, чем она ожидала. Новый хёвдинг был молод и красив, и он несколько раз улыбнулся Халле, когда проходил мимо женского дома. Ожидая его возвращения в Рикхейм, девушка перемерила все свои платья и украшения, придирчиво выбирая самое лучшее, и нарочно подшила под нижнюю рубаху немного валяной шерсти, чтобы грудь казалась пышнее. Наверное, тогда среди встречавших снекку девушек Халла и правда была самой красивой, но синеглазый ярл даже не взглянул в ее сторону, потому что рядом с ним шла его молодая жена. Рассмотрев ее получше, Халла поняла: златокосой Фрейдис она не соперница. Но печалиться из-за этого не стала. В Рикхейме ожидали прибытия кораблей Эйвинда конунга, который, по слухам, не уступал красотой и силой своему побратиму. И, судя по тем же слухам, жены не имел.
Конунг и впрямь оказался хорош собой. Но так суров и мрачен, что Халла не решилась ни близко к вождю подойти, ни издалека ему улыбнуться. Чуть погодя она вызнала у госпожи Фрейдис о том, что сердце Эйвинда конунга связано клятвой, и что он не женится до тех пор, пока клятву свою не исполнит. Поразмыслив, Халла решила, что ждать ей не хочется вовсе, и стала поглядывать в сторону Халльдора, младшего брата вождя. Чем не жених? А то, что другая зовется его невестой, не беда: невеста не законная жена, ее и обойти можно. Тем более такую неказистую и доверчивую, как Сванвид. И что только Халльдор в ней нашел?

Зорянка и правда не замечала, как новая подружка улыбается ее нареченному, как старается игриво поддеть его в разговоре или невзначай коснуться его руки. Зато Весна приметила это довольно быстро и однажды, поймав Халлу неподалеку от длинного дома, ухватила ее за косы и сказала так:
– У нас, словен, такой змеище глаза бы повыцарапали, чтобы впредь неповадно было переманивать чужих женихов. А я, если вновь увижу тебя возле Халльдора, пожалуюсь нашей ведунье Йорунн. Она пошепчет на воду, и станешь ты сухой, как щепка, и безобразной, как жаба!
С тех пор Халла старалась обходить стороной не только дружинный дом, но и маленький домик ведуньи. А Зорянка так и не поняла, отчего подруга переменилась к ней, охладела. Неужели ее чем обидели?

День или два о Торгесте ничего не было слышно, и Эйвинд решил, что его побратим не ошибся насчет пастуха. Однако потом люди Хьярти хёвдинга увидали парнишку на палубе драккара, стоявшего в корабельном сарае, и привели его к вождю.
– Что ты делал на корабле? – спросил его Эйвинд конунг.
– Смотрел, как у вас там крепится мачта и рулевое весло, – ответил ему Торгест. – И заметил, что мой отец делал иначе, надежнее.
За короткое время, прошедшее со дня их знакомства, молодой пастух изменился: стал вести себя посмелее, а говорить увереннее. Эйвинд был удивлен, но виду не подал, только сказал:
– Будет хорошо, если новый драккар получится крепче старого. Пойдем со мной, покажешь, что не так.
Весь день они провели возле кораблей, осматривая обшивку, ощупывая крепления и проверяя оснастку. А вечером Эйвинд собрал своих хёвдингов и объявил им, что для постройки драккара понадобится много больших, крепких деревьев, и завтра же он вместе с молодым мастером отправится в лес, чтобы выбрать их. Еще десять воинов пойдут с ними, чтобы рубить деревья и раскалывать их на доски. А прочим конунг велел освободить в корабельном сарае место для постройки новой лодьи. И если места не хватит – раздвинуть стены сарая.
– Думаю, зря ты все это затеял, – сказал вождю многоопытный Сигурд. – Сам в деле мало что понимаешь и полагаешься на недоучку… Есть серебро – отправь во весне своих воинов в Готланд или Бирку и купи корабль!
– Отправлю, но за хорошим оружием и броней, – ответил ему Эйвинд. – И по осени поплывем на торги – нам понадобится зерно, ткани, меха и кожа, а еще рабы, чтобы было кому растить следующий урожай. Что до корабля, то лучше попытаться хоть что-нибудь сделать, чем сидеть всю зиму, сложа руки. Повезет – будет у нас новый драккар; не повезет – дерево везде пригодится. А мастерство, – конунг усмехнулся, – как и воинское умение, отточить можно только в деле. Или ты думаешь, что самый первый корабль нашим прадедам строили боги?
– Болтать ты точно мастер, – рассмеялся Сигурд хёвдинг. – Пожалуй, я пойду с тобой и посмотрю, чтобы ты ненароком не нарубил кривых елок вместо ясеней.

Узнав о том, что конунга в Рикхейме нет, Йорунн сперва даже обрадовалась: не зря же говорят, что в разлуке боль утихает, становится сначала былью, а потом и небылью… Но видно тот, кто так говорил, ничего не слыхал о настоящей любви. И дня не прошло, как в душе у ведуньи поселилась тоска. Пусть бы и не глядел, и слова ей не сказал, лишь бы хоть мельком увидеть его, полюбоваться издали, голос услышать…
Последний летний месяц выдался солнечным и теплым. Подружки, набрав полные корзины ягод, не спешили домой – садились отдыхать на поляне, снимали платки, переплетали косы и вели неторопливые беседы. Весна в стороне от всех шепталась о самом сокровенном с Арнфрид – младшая дочь Унн тоже недавно узнала, что станет матерью, и теперь они все время ходили вместе или с теми из жен, у кого уже были дети. Звали с собой и Фрейдис, но та всякий раз отвечала, что не хочет оставлять Йорунн одну. По правде говоря, ведунья и в кругу подруг казалась одинокой. Все думали, что Йорунн грустит из-за пропавшей волчицы, только не в меру ревнивой Хельге иногда чудилось, будто у этой печали была совсем иная причина. Хотя чтобы Йорунн так убивалась из-за Сакси… даже представить смешно!
– Что-то ты хмурая, словно туча осенняя, – Фрейдис потрепала молодую ведунью по щеке. – Того и гляди, мелкий дождик посыплет... Раньше ты такой не была, даже в самые трудные дни. А теперь еще немного – и станешь похожа на Ботхильд.
– На кого? – непонимающе глянула Йорунн. Сидевшие рядом девчонки переглянулись, принялись объяснять:
– Недалеко от Рикхейма, в доме, что стоит почти у самого леса, живет женщина по имени Ботхильд. У нее никого не осталось: болезнь забрала и мужа, и пятерых детей, потому душа ее очерствела и стала похожа на камень. Ботхильд все время одна, ни с кем не говорит, никого не привечает, и на праздниках ее давно не видали.
– Чем же она живет, если не выходит из дома? – спросила Йорунн.
– Поесть ей люди приносят, кто молока, кто хлеба, – ответила Фрейдис. – Не потому, что жалеют – у каждого здесь найдется, по кому тосковать. А потому, что Ботхильд была повитухой. Она лучше всех умела принять у женщины роды и могла чувствовать ребенка во чреве – здоров ли он, не увечен ли… Говорят, она даже могла узнать до рождения, кто появится, сын или дочь. Когда мы прибыли в Рикхейм, я отнесла ей подарки, но она не открыла дверь и не захотела со мной говорить.
Молодая ведунья задумалась.А потом сказала:
– Великая Мать благословила эту женщину щедрым даром. Ее умения нам пригодились бы весной, когда придет пора для Гудрун и Арнфрид. И кто знает, сколько еще жен осчастливят наши мужи… Если ты не против, Фрейдис, завтра я сама отнесу повитухе молоко и хлеб. Может быть, мне повезет перемолвиться с ней хоть словом.

Небольшой покосившийся домик казался нежилым. Но земля возле него была обихожена, на чисто прополотых грядках росла съедобная зелень. Йорунн осторожно подошла ближе, поставила на землю корзину и прислушалась. В доме было тихо.
– Дома ли хозяйка? – негромко позвала девушка. – Я поесть принесла, свежих лепешек и сыра. И немного рыбы, пойманной утром.
Ей никто не ответил. Только ветер прошелестел в кронах деревьев да весело пискнули пролетавшие мимо пичуги.
– Асбьерн ярл и его жена просили передать доброй хозяйке поклон, – как ни в чем не бывало продолжила Йорунн. – Только его в корзину не положишь, возле дверей не оставишь. Посижу да подожду, когда матушка Ботхильд проснется… или придет домой, если ушла. До вечера далеко, мне спешить некуда.
Молодая ведунья достала из висевшего на поясе мешочка рукоделие и уселась на траву. Долгое время вокруг по-прежнему было тихо. Потом в глубине дома послышались шаги, скрипнула тяжелая дверь и на пороге выросла фигура женщины – да какой! Высокой, пышнотелой – такой большой груди Йорунн отродясь не видала. Женщина уперла свои полные, усыпанные веснушками руки в бока и смерила девушку грозным взглядом. Но лицо у нее было не злое. Скорее, несчастное.
– Чего тебе? – угрюмо спросила она.
Йорунн поднялась и низко поклонилась ей.
– Здравствуй, матушка Ботхильд. Меня здесь все называют травницей Йорунн, а еще ведуньей. Не побрезгуй, прими угощение, – девушка подняла корзину и протянула ее женщине. – Может, тебе еще что-нибудь нужно? Так только скажи…
И в глаза взглянула так спокойно и тепло, будто ласковым солнышком согрела.
Женщина не ответила, только нахмурилась. Не желала она гостей, ни молодых, ни старых, а уж тем более незваных.
– Ничего мне от тебя не надо, – сказала, наконец, повитуха. – Уходи.
– Не сердись, матушка Ботхильд. Я знаю, что ты добрая, – тихо сказала Йорунн. – Я вижу. Душа у тебя светлая и чистая, что родник лесной; горе же этот родник иссушить старается. Не позволяй этого, матушка. Если захочешь, я тебе помогу.
– Чем же ты мне поможешь, ведунья? – усмехнулась повитуха и с усилием скрестила руки на пышной груди. – Время вспять повернешь? Или вернешь матери детей ее умерших?
– Нет, – покачала головой Йорунн. – Время назад поворачивать я не умею. Это даже богам не под силу. И вернуть тех, кто в последний чертог ушел, я тоже не могу.
– Если не можешь, так и ступай себе, – ответила женщина и ушла в дом. И дверь за собой плотно прикрыла.
Йорунн вздохнула. Она и не надеялась, что с первого раза у нее получится разговорить повитуху. Но, как ни странно, ей самой вдруг стало гораздо легче. Правду говорила матушка Велена: если плохо тебе – найди того, кому хуже и, помогая ему, справишься со своей бедой. Именно так она делала, когда внезапно умер батюшка Огнь. Ходила по селениям близ Радонца, исцеляла всех, кто нуждался в лечении, и старых, и малых, помогала всем, кто просил о помощи, ничего не требуя взамен – пока сил совсем не осталось, и нежданная хворь не дала о себе знать…
Девушка поставила корзину возле дома и неторопливо пошла прочь.

С той поры Йорунн стала через день, через два заглядывать к повитухе, но хозяйке старалась не надоедать. Оставляла у порога угощение, а иногда добавляла от себя то букет лесных цветов, то горсть орехов или ягод. Но однажды пришла и снова уселась поодаль с рукоделием, ожидая, не появится ли хозяйка.
Спустя какое-то время повитуха вышла. Как обычно, встала в дверях, поглядела хмуро и спросила:
– Ну, чего тебе опять?
Девушка поднялась и поклонилась ей, а потом заговорила:
– Не сердись на меня, матушка Ботхильд. Не из любопытства я сюда прихожу. Дело вот какое… Подруга моя дитя ожидает, по весне придет пора роды принимать. А я, хоть и ведунья, но премудростей всех этих женских еще не знаю. Тебя же боги наградили даром принимать рождение новой жизни. Потому попросить хочу: не гони, научи тому, что сама умеешь.
– Глупая ты девчонка, – уже мягче сказала повитуха. – Что толку рассказывать о том, чего ты еще не изведала? Только когда женщиной станешь, своего младенца выносишь да родишь, тогда и другим помогать сможешь. Пока все изнутри не почувствуешь и болью матери не переболеешь, не сможешь понять, каково это и что когда делать нужно.
Йорунн молча кивнула и стала собираться, чтобы уйти. Ботхильд помолчала, глядя на нее, и вдруг с интересом спросила:
– А давно ли тяжела твоя подруга? Поглядеть бы ее.
Девушка еле приметно улыбнулась. Потом ответила:
– Она вышла замуж незадолго до праздника Мидсуммар. Если хочешь, я могу привести ее к тебе, матушка.
– Приводи, – подумав, сказала Ботхильд. И, уже прикрывая за собой дверь, добавила: – И сама приходи, когда пожелаешь.

Лейдольв и Ольва не стали ждать возвращения вождя и устраивать свадебный пир. Как только для них нашлось свободное жилье, жених и невеста обменялись подарками, а вечером Ольва пришла в женский дом и стала собирать свои вещи. Девчонки помогали и наперебой желали ей счастья, а Унн, не скрывая слез радости, крепко обняла молодую воительницу и прошептала:
– Я уж боялась, что этот день никогда не настанет.
Ольва вздохнула:
– Я тоже.
А потом рассмеялась и расцеловала старшую из жен. Фрейдис ушла с Ольвой – чтобы вместе пройтись до длинного дома, но вскоре неожиданно вернулась. Видно было, что жена ярла бежала со всех ног – щеки раскраснелись, дыхание сбилось. Она прислонилась к двери, чтобы отдышаться, взглядом нашла сидевшую в стороне за вышивкой Йорунн:
– Девчонки разодрались!.. Мне не разнять было, другие увидали, помогли…
Йорунн удивленно посмотрела на подругу:
– Как разодрались? Кто?
– Наша Хельга с Халлой. Жаль, Ольвы уже не было рядом, она бы им показала…
– Что эти две глупые кошки между собой не поделили? – спросила Унн.
– Не знаю, – покачала головой Фрейдис. – Встретились на узкой дорожке между домами и в волосы друг дружке вцепились. Беги скорее, Йорунн, твоя помощь нужна.

Подруги нашли Хельгу и Халлу как раз на месте драки. Обе сидели на земле и хлюпали разбитыми носами, растирая по щекам слезы и грязь. Халла, с трудом сдерживая рыдания, пыталась собрать рассыпавшиеся по траве бусы, Хельга безуспешно натягивала на плечо оторванный рукав. В спутанных волосах у обеих застряли травинки и сор.
Увидев такое, Йорунн всплеснула руками:
– Что ж вы такое творите, негодницы?! Сейчас как возьму хворостину да всыплю обеим…
– Она первая начала! – выкрикнула Халла, с ненавистью глядя на Хельгу. Та в долгу не осталась:
– Врет она, Йорунн, не слушай ее! Только и умеет языком трепать да хвостом крутить перед чужими женихами!
– Вот оно что, – усмехнулась Фрейдис, мигом сообразившая, в чем тут дело. – Никак парня красивого не поделили?
А Йорунн нахмурилась еще больше, схватила за шиворот одну и другую, рывком подняла с земли:
– Ну-ка, пошли со мной!
Старая Смэйни, заметив разбитые лица девчонок, испуганно ахнула, но узнав, из-за чего вышла ссора, в сердцах принялась браниться:
– Ах вы, кошачьи отродья! Снадобья на вас, бессовестных, тратить… Пусть бы остались как есть, в синяках да царапинах!
Йорунн велела девчонкам сесть на лавку, принесла воды, вытащила чистые лоскуты и протянула обеим:
– Живо умывайтесь. Волосы расчешите, а то красотой вашей нынче только ворон пугать. Смеяна Глуздовна, будь добра, принеси иглу и нитки. Займемся на ночь глядя рукоделием.
Старушка поворчала немного, но просьбу ведуньи выполнила. Девчонки покосились было друг на друга, но поймали сердитый взгляд Йорунн и решили не искушать судьбу. Когда они закончили с умыванием, молодая ведунья достала целебную мазь и принялась смазывать им царапины на щеках и ссадины на ладонях. А потом выдала каждой по игле да по мотку ниток и строго сказала:
– Хельга, возьми у Халлы все бусины, что рассыпались, и нанизывай их на двойную нить. Да не вздумай сделать так, чтоб она снова порвалась. А ты, Халла, бери иглу и пришивай к рубахе Хельги рукав. Хорошо стежки клади, я потом каждый проверю.
На некоторое время в доме повисла тишина. Девчонки сидели, молча склонив головы над работой, Йорунн пристально поглядывала то на одну, то на другую. Когда бусы были собраны, а рубаха зашита, ведунья выпроводила Хельгу за дверь и повернулась к Халле:
– А с тобой у нас разговор особый будет.
Халла так и обмерла. Побелела лицом, втянула голову в плечи, припомнив обещание Зорянкиной сестрицы. Что если в самом деле ведунья заставит ее выпить колдовское зелье, от которого тело усыхает, а кожа покрывается бородавками?
– Ты что творишь? – спросила Йорунн, садясь рядом на лавку. – Возле чужих парней тебе медом намазано? Сначала Халльдор, теперь Сакси… Думаешь, я ничего не вижу? И остальные твоих выкрутас не замечают? Ты же знала, что молодой ведун нравится Хельге. Знала ведь? Отвечай!
– Но он не жених ей, – еле слышно всхлипнула Халла. – А я на него не вешалась!
Йорунн ненадолго отвернулась – как представила всеведущего Сакси, со всех сторон увешанного влюбленными девками, так губы сами собой растянулись в улыбке… Снова заставив себя принять суровый вид, она сказала:
– Хельгу я защищать не стану, с ней поговорю еще после… А тебе, как видно, замуж выйти не терпится. Да не за простого мужа – за воина. Или еще лучше вождя, чтобы все смотрели на тебя и завидовали, – молодая ведунья усмехнулась. – Правду сказать, все девчонки втайне об этом мечтают. Вот только счастье выпадает не каждой. Как думаешь, почему?
Халла ответила быстро:
– Потому, что лучших женихов скорее других разбирают!
Йорунн покачала головой:
– Глупости говоришь. Достойные мужи – не сладкие пирожки, которые достаются самой проворной. Особенный мужчина ищет для себя особенную женщину, не столько красивую и нарядную, сколько добрую, умелую да ласковую. Хочешь лучшего в мужья заполучить? А сама-то ты стоишь такого подарка? Не слыхала я ни разу, что ты лучше других девчонок прядешь или вышиваешь, готовишь еду или убираешь в доме. Редко тебя увидишь в трудах и заботах – все больше в праздности и веселье. Таким и мужья достаются никчемные, нерадивые.
Халла опустила голову и зашмыгала носом. Йорунн замолчала, раздумывая над тем, что ей присоветовать, и тут как раз скрипнула дверь – пришел за целебным отваром Сакси. Молодая ведунья живо вскочила, замахала на него руками и вытолкала обратно во двор. Только виновника драки здесь сейчас не хватало.
– Ты чего?! – шепотом воскликнул он, удивленно глядя на Йорунн. А она с тихим смехом сунула ему в руки обмотанную тряпицей кружку и негромко сказала:
– Не морочил бы ты головы девчонкам, Сакси! Пока они меж собой дерутся, но смотри, как бы однажды все разом не сговорились да не побили тебя самого!

Эйвинд и его люди не ночевали под крышей дома уже больше десяти дней. Они уходили все дальше и дальше от Рикхейма, и порой Сигурду хёвдингу казалось, что вождь нарочно уводит их глубже в лес, потому что не хочет возвращаться обратно. Крепких дубов и ясеней было найдено достаточно для постройки корабля, часть из них уже приготовили к вырубке; нашли и особые стволы для киля и мачты, но Эйвинду все казалось мало. Неопытный Торгест только пожимал плечами – конунгу виднее, и соглашался поискать еще. А ворчание Сигурда вождь вообще не слушал. В конце концов, старый хёвдинг перестал его вразумлять: хочет бесцельно бродить по лесам, пусть бродит. Кончатся припасы, станет сводить от голода живот – никуда не денется, вернется.
Эйвинд оставался в лесу из-за пропавшей волчицы. Она не раз уже приходила к нему во сне, почему-то всегда перед самым восходом солнца, и ему даже чудилось, будто он слышит ее осторожные шаги и чувствует запах мокрой от росы шерсти. Но, проснувшись, он не находил рядом волчьих следов, приманки оставались нетронутыми, а верный Вард спокойно дремал неподалеку, ничем не показывая, что чует волка. Эйвинд понимал, что эти сны, скорее всего, пустые, надуманные. И все равно продолжал искать, словно поимка сбежавшей Снежки могла изменить его судьбу.
– Скажи, Торгест, – спросил он однажды вечером молодого мастера, сидевшего вместе с ним у костра, – почему ты тогда передумал и остался в Рикхейме? Мы с Асбьерном были уверены, что ты вернешься на сетер.
Торгест ответил не сразу. Какое-то время он думал, стоит рассказывать или нет.
– Я и правда хотел вернуться, – наконец, признался он. – Но уже стемнело, и я зашел в дом своего отца, чтобы переночевать и отправиться на пастбище рано утром. И мне приснился сон, будто отец со старшими братьми сидят возле очага и смотрят в огонь. Они всегда собирались там, чтобы поговорить о делах, когда были живы, – молодой мастер вздохнул. – Братья обернулись ко мне, и я по привычке растерялся, стал бормотать что-то про нового вождя, про постройку драккара, ожидая, что отец как обычно станет кричать на меня… Но он только молча слушал и кивал, а потом подошел  и вложил в мои руки топор, которым при жизни часто выглаживал корабельные доски. Этот топор положили в могилу вместе с ним, чтобы на берегах Нифльхель он продолжал строить лодьи для Владычицы. Когда я проснулся, в моей ладони еще сохранилось тепло его рукояти.
– Порой мы видим во сне только то, что хотим увидеть, – усмехнулся Эйвинд конунг. Торгест помолчал, потом сказал:
– Когда я не знаю, где истина, я слушаю свое сердце. А оно мне сказало, что это был знак богов.
Эйвинд ничего не ответил, задумчиво глядя куда-то вдаль, в чернеющую чащу леса. А под утро, когда волчица снова привиделась ему, пригляделся повнимательнее: печальным и зовущим показался вождю ее взгляд. Да и глаза были знакомые – серые, похожие на северное море в непогоду…
В тот же день конунг объявил о возвращении в Рикхейм.

Короткое северное лето подходило к концу. Приближалась осень, и все надеялись, что она будет сухой и теплой. Чем больше ясных солнечных дней, тем быстрее и легче собирать урожай, а потом встречать осеннее равноденствие, праздник даров, посылаемых Матерью-Землей. В этот день благодарили богов за щедрость и гадали о грядущей зиме – будет ли она суровой и голодной, или снежной, мягкой и сытой. С этого дня начинали усерднее готовить жилища к приходу холодов, делать запасы мяса и рыбы, шить теплую одежду и вязать шерстяные рукавицы и носки. А еще в этот день совершали священные обряды и праздновали свадьбы.
Зорянка-Сванвид уже закончила вышивать праздничную рубашку для Халльдора и теперь вместе с подругами украшала узорами свой свадебный наряд. И все шепталась о чем-то с сестрой и Фрейдис, жадно слушала и смущенно опускала глаза. Йорунн смотрела на нее с улыбкой, чувствуя, как на сердце тяжелым камнем ложится непрошенная тоска. Вот-вот сбудется еще одна чужая мечта, станет явью чужое счастье. И скоро Зорянка будет ходить мужней женой, обласканная своим суженым, такая же радостная и довольная, как Фрейдис и Ольва. Только она, Йорунн, так и останется одинокой. Потому что нужен ей один-единственный, любимый и желанный. Тот, которому она не нужна...
Вечером, возвращаясь в свой дом, она окликнула Асбьерна и спросила его:
– Не слышно ли чего о вожде?
– Нет, – отозвался ярл. – Ждем со дня на день, пора бы им уже и вернуться. Сам думал недавно, не случилось ли чего.
Йорунн молча кивнула. Предчувствие нарастало в груди словно снежный ком, неясное, волнующее. Она не понимала его и терялась в догадках: дурные или хорошие вести принесет ей грядущий день? Но утром ничего не изменилось, и после полудня тоже. Йорунн места себе не находила, вся измучилась – а если и правда случилась беда? Или вот-вот случится…
Сердце ее то замирало, то начинало биться быстрее, и каждый его удар тревожной волной расходился по телу. Ближе к вечеру Йорунн стала вздрагивать от каждого громкого окрика, прислушиваясь с надеждой – нет, это не он, не вернулся вождь... И тогда начинали предательски слабеть ноги, а к горлу подступал комок. В какой-то миг Йорунн поняла, что сил у нее больше нет. Она попыталась было найти Сакси, чтобы разузнать у него, что с ней такое творится, но молодой ведун как назло куда-то исчез. Не иначе снова отправился покататься на лодочке с кем-нибудь из девчонок.... Тогда девушка схватила попавшийся на глаза теплый платок и не пошла – побежала со двора в сторону леса.

Йорунн не знала, в какую сторону уходил со своими людьми вождь, и бежала по лесу наугад, куда ноги несли, пока, обессилев, не упала на землю. Несколько раз она пыталась заставить себя встать, но тело не слушалось, и от отчаяния Йорунн горько расплакалась, уткнувшись лицом в пушистый мох.
Светлые боги! Пусть живет, как хочет, любит, кого пожелает! Лишь бы жив был да невредим! А если случилось что, только бы успеть помочь ему, беду отвести…
«Как же ты поможешь ему, глупая?», – казалось, спрашивал шумящий над головой лес. «Ты же и ларец свой, и снадобья дома оставила!»
Йорунн села, вытерла слезы и огляделась. Не зря говорят: когда боги хотят наказать человека, лишают его рассудка. Сорвалась, побежала, не разбирая дороги, не зная пути… надумала кого-то спасать! А сама ни огня, ни ножа, ни теплой одежды с собой не взяла. Ближе к осени ночью в лесу не то что прохладно – холодно, от одного платка толку мало. А духи лесные обидятся, что не принесла угощения, запутают тропинки, заведут в непролазную чащу – впору будет самой на помощь звать.
Светлый Даждьбог, устав за день путешествовать по небу, уже направил домой своих коней. Отдохнув немного и собравшись с мыслями, Йорунн поднялась и медленно пошла дальше. Беспокоящее ее предчувствие не исчезло, но затаилось, время от времени давая о себе знать то тревожным стуком сердца, то холодными мурашками по коже, то неясной надеждой. На берегу озера молодая ведунья очутилась уже в сумерках, облегченно вздохнула и поблагодарила Великую Мать за то, что не позволила заблудиться. Нужно было найти место для ночлега, пока совсем не стемнело. Йорунн закуталась в платок и зябко повела плечами: от воды тянуло холодом и сыростью. Девушка робко окинула взглядом густые заросли молодых елей – она никогда не боялась леса, но этот лес все еще был для нее чужим… Внезапно предчувствие снова нахлынуло, и в тот же миг Йорунн ощутила на себе пристальный взгляд. Стараясь не выдать страха, девушка отступила на шаг ближе к озеру. Чуть приметно колыхнулись еловые ветви, и ей почудилось, будто за ними сверкнули два зеленых глаза.
– Кто бы ты ни был, зверь леcной или дух беспокойный… – начала было ведунья, но договорить не успела. Серая тень метнулась прямо к ней. Йорунн испуганно завизжала, зажмурилась, присела, заслонившись руками… Но вместо того, чтобы вцепиться ей в горло, волк принялся, поскуливая, вылизывать ее ладони и щеки. Йорунн открыла глаза.
– Снежка! – изумленно прошептала она. – Моя Снежечка…

В бархатной темноте раздавался лишь тихий плеск волн о прибрежные камни да сонное гудение ночных мотылей. В небе мерцали крошечные звезды и, глядя на них, Йорунн, окутанная бесконечным и ласковым величием Матери, чувствовала себя спокойно и умиротворенно. Она лежала, прижавшись к теплому боку волчицы, и думала о вожде. Эйвинд был похож на эти звезды – такой же прекрасный, недосягаемый и холодный. Что ж, пусть так. Пусть он никогда не станет ей ближе, пусть остается далеким и чужим, лишь бы не погас свет его жизни. А она, Йорунн, научится любоваться им, как этой звездой, ничего не ожидая, не требуя взамен и ни на что не надеясь…
И еще она подумала, что больше не будет печалиться и плакать. Любовь продолжала жить в ней, согревать ее душу, наполнять несказанной радостью каждый ее день. Пусть тоскуют те, у кого на душе пусто и холодно, кто не хочет, не может или не смеет любить.
Больше не звучали в ее голове насмешливые голоса темных богов, не пугали вечной разлукой, не предлагали искать спасения в смерти, свой ли, чужой. Впервые со дня прибытия в Рикхейм Йорунн уснула со счастливой улыбкой на губах. А утром, чуть свет, когда над озером поднялся холодный туман, она проснулась, дрожащая и мокрая от росы, и, наскоро умывшись, вместе со Снежкой заспешила к дому. Все давешние желания и тревоги разом повыветрились из головы, едва девушка вспомнила, что убежала в лес, никого не предупредив. Ох и достанется же ей теперь от матушки Смэйни!

Однако на удивление в Рикхейме никто не суетился, не собирался на поиски пропавшей ведуньи. Да и Смеяна Глуздовна встретила ее ласково, порадовалась тому, что волчица нашлась, и мигом поставила на стол еще теплую миску с ячменной кашей.
– Куда ж ты теперь серолапую денешь? – полюбопытствовала старушка. – Неужто опять в клетку?
– Нет, – отозвалась Йорунн, прихлебывая свежего молока из кружки. – Она рядом в лесу жить будет и ко мне прибегать. А вернется Вард – уж как захочет. Если он от собак ее убережет, может, с ним и останется.
Смэйни кивнула, а потом спросила шепотом:
– Траву-то волшебную отыскала?
Девушка удивленно подняла брови. Старушка стала объяснять:
– Мы вчера всполошились, да Сакси пришел и сказал, что беспокоиться не о чем: Йорунн, мол, отправилась на поиски верного средства, что тоску изгоняет и лечит сердечную боль. Тут я и вспомнила про чудесную симтарин-траву, о которой Хравн еще говорил.
Йорунн улыбнулась, покачала головой. Вот озорник – догадался, чего наплести! Но дело сделал доброе. Непременно надо найти его да спасибо сказать.

Сакси любил подниматься на скалы, туда, где морские птицы вили свои гнезда, и смотреть с высоты на море и фиорд. Йорунн заметила наверху знакомую светлую рубаху и по узенькой тропке кое-как забралась на кручу. Сакси сидел возле самого обрыва на теплой от солнца каменной плите. Ветер трепал его длинные светлые волосы.
– Вот ты где! – весело проговорила Йорунн, немного отдышавшись. – Насилу отыскала, все ноги сбила… Хотела поблагодарить за то, что ты беду от меня отвел.
Молодой ведун поглядел на нее и усмехнулся. Но на этот раз в его взгляде не было радости, а в усмешке слышалась горечь.
– Ты ничего не знаешь, Йорунн, – негромко сказал он. Голос к нему уже почти вернулся, оставалась лишь легкая хрипотца. – И потому не смей меня благодарить. Я ведь вижу то, что порой не видят другие. Знаю, что ты плачешь ночами и все гадаешь: в чем твоя вина? Что не так сказала или сделала?
Девушка медленно подошла и молча уселась рядом.
– Вот только ты-то здесь ни при чем, – вздохнул Сакси. – Это я во всем виноват, Йорунн. Не Эйвинд, а я причина твоих слёз. И мне от этого так же плохо, как и тебе. Хотел раньше все рассказать, да смешно: не мог! Злую шутку сыграли со мной боги; но тот, кто лишает разума, способен и вразумить.
– Я не понимаю тебя, – прошептала Йорунн. – Ты?.. Почему, Сакси? И боги…
– К слову, о богах, – Сакси прищурился, глядя на девушку. – Я слышал, что говорили той ночью воины. Дескать, моя мать обнимала всех подряд, а потом слагала разные небылицы… Это не так. Моя мать была девушкой, к тому же невестой, когда, заблудившись в лесу, повстречала Лукавого Бога. Она вернулась домой лишь под утро, и я уже жил у нее под сердцем. Она рассказывала мне, что у моего отца были льняные кудри и черные глаза, которые, когда он склонялся над ней, становились золотыми. Ему невозможно было противиться, так прекрасен он был… Вскоре моя мать вышла замуж и ранней весной родила меня. После у нее с мужем были другие дети – темноволосые и сероглазые, как все в нашем роду. А я стал ее проклятием и позором. Ее муж, которого я ни разу не назвал отцом, ненавидел меня, и ее не сумел простить. Однажды, когда мне уже исполнилось семь, он на моих глазах ударил мать по лицу и назвал потаскухой… Я не очень хорошо помню, что сказал тогда, но муж моей матери, человек крепкий и сильный, с тех пор не может поднять даже ложку: обе руки его висят, словно плети, а язык навсегда отнялся. После этого случая мне нельзя было оставаться на острове Нюд. Я поговорил с матерью, собрал свой дорожный мешок и сел на первый попавшийся корабль. На прощание мать благословила меня и дала первый гейс – я тебе про него говорил. Раз в семь лет я должен возвращаться на родину, чтобы обнять мать, братьев и сестер. И чтобы напомнить всем, кто говорит или думает о них плохо, что я жив и, если понадобится, смогу защитить свою семью.
– Ты скучаешь по ним, да? – пожалела его Йорунн. Но Сакси только мотнул головой:
– Я никогда не скучаю. Но еще не было дня, когда бы я не думал о них. Те, кого любишь, всегда рядом, если ты носишь их в своей памяти.
Йорунн подумала: да, так и есть…
– Про второй гейс я тебе тоже рассказывал. Его дал мне мой первый учитель, франкский монах, как и я, покинувший свою родину. До встречи с ним я игрался с данной мне силой и всем подряд открывал будущее, потому что был глупым ребенком. Он научил меня думать, прежде чем говорить, а говорить не раньше, чем спросят. И объяснил, что такое гейсы, и что нарушившего непреложный обет ждет неминуемая кара, чаще всего смерть.
Девушка молча кивнула.
– Третий гейс я получил, когда проводил свою тринадцатую весну. Странствия по миру привели меня на далекий и жаркий юг, где я встретил свою первую женщину. Она была намного старше меня – прекрасная, как сама богиня любви, она служила этой богине. Добродетельнее, мудрее и совершеннее женщины я не еще встречал. Эта женщина любила бесстрашного полководца, прославленного, могучего воина. Он ее тоже любил, уже много лет, с той поры, как впервые увидел. И вот однажды, устав ждать его из очередного завоевательного похода, эта женщина спросила меня, воссоединится ли она когда-нибудь со своим возлюбленным?
Благодаря своему дару, я видел, насколько сильна была ее любовь. Я знал, что она надеется… много лет, лаская других, она думала только о нем. Мне стало жаль ее, и я не нашел в себе сил открыть ей правду, которая была очень жестокой. Я был впервые по-мальчишески влюблен, и не хотел сделать ей больно… И я солгал ей. Сказал, что скоро она и ее храбрый воин будут вместе. Она так радовалась, так пылко целовала меня и смеялась от счастья… Но спустя какое-то время старый друг привез ей весть о гибели того, кого она так любила. Я не хотел причинять боль – и причинил вдвое больше боли. Она не сказала ни слова упрека, но я сразу понял, что оправдываться бессмысленно, и что мне придется покинуть прекрасную теплую страну и эту женщину. Расставаясь с ней, я первый раз в жизни плакал, отчаянно желая повернуть время вспять и ощущая собственное бессилие…
Сакси помолчал немного, а потом сказал:
– Это она дала мне третий гейс – никогда и никому не лгать.
Йорунн прижалась щекой к плечу юноши и вздохнула.
– Дар богов – непростая вещь, – наконец, проговорила она. – Всю жизнь владеющий даром идет над пропастью, и порой нет разницы, упадешь ты влево или вправо – на дне будут ждать острые камни… Ты сказал, что нарушил третий гейс. Кому же ты на этот раз солгал, Сакси?
– Я солгал Эйвинду, нашему вождю, – признался юноша.
– Что? – молодая ведунья резко выпрямилась, пристально поглядела ему в глаза, и Сакси впервые отвел взгляд.
– Все очень запутанно, Йорунн, – тихо проговорил он. – Умер старый Хравн, и пришел мой черед взять на себя его долю. Но боги знали, что я еще не готов. А я не знал. Вряд ли великий Один сам явился бы ко мне и начал вразумлять, объяснять, что сила, живущая во мне – это дар богов, которого я должен быть достоин. Слишком много чести даже для сына Локи. И мне было послано испытание, которое я не прошел. То есть, прошел, но не так, как должно. Если бы я совсем оплошал, стрела поразила бы меня насмерть.
– У тебя что-то было на шее, – припомнила девушка. – Оберег…
– Не совсем. Это был вещий камень, руна Одина, – Сакси вздохнул. – Хравн отдал мне ее незадолго до смерти. Возможно, он уже знал… А я решил сделать из руны судьбы украшение, безделушку: вплел ее в кожаный ремешок, и надел как раз перед той самой битвой.
– Расскажи, как ты нарушил гейс, – попросила Йорунн.
– Все случилось накануне отбытия с острова Хьяр. Эйвинд конунг сам пришел ко мне и задал вопрос, и я почему-то не сумел этого предвидеть. Видно, боги не допустили, чтобы я все продумал заранее или избежал разговора. Не ответить я не мог, ибо тогда нарушил бы второй гейс. Обычно подходящий ответ приходил мне в голову сам, и я в гордыне своей полагал, что это плод моей мудрости… Но оказалось, что это боги через меня говорили с людьми, а на этот раз, оставшись без их помощи, я и слова-то разумного найти не мог. Растерялся, поскольку видел: скажи я правду, судьба вождя и твоя судьба, Йорунн, изменятся. И не просто изменятся – будут сломаны. Я не мог этого допустить. Но и гейс нарушить боялся, ибо знал, что расплаты не избежать. Я был в отчаянии… сначала хотел выдать правду вождю, чтобы спасти себя от гнева богов, и если бы сделал это, меня бы уже не было в живых. К счастью, мужество в последний миг не изменило мне, и я решил: со мной будь что будет, но вам я не позволю потерять друг друга… И я солгал вождю, Йорунн. Разума моего не хватило, чтобы дать единственно верный ответ, – Сакси грустно улыбнулся. – Ведь я всего-навсего глупый мальчишка, а не ведун. Прости меня, если сможешь.
– О чем же… конунг тебя спрашивал? – с трудом выговорила Йорунн.
– Он спросил… ну, вроде того… любишь ты его или нет. И я сказал ему, что не любишь. И лишь потом догадался, что надо было просто отправить его за ответом к тебе.
Некоторое время девушка сидела неподвижно, словно в оцепенении. Потом еле слышно всхлипнула, спрятала в ладонях побледневшее лицо. Но когда Сакси попытался ее утешить, она вдруг запрокинула голову, подставила ветру совершенно сухие глаза и рассмеялась. А потом посмотрела на юношу и неожиданно крепко обняла его.
– Глупый, глупый, – прошептала она дрожащим не то от смеха, не то от подступающих рыданий голосом. – И я тоже глупая… А прощать мне тебя не за что, ты ведь сделал это, чтобы худшего не допустить. Как же мне тяжело было, Сакси… а теперь словно камень огромный с души скатился. Оттого мне легко и безумно, горько и радостно… не знаю, как лучше сказать!
В небе над ними кричали чайки, где-то далеко внизу волны с шумом бились о подножия скал. И Йорунн чувствовала, как все ее прошлые дни, полные отчаяния и боли, становятся похожими на сон, обрывки которого все дальше и дальше уносит ветер. Не было в ее сердце ни сожаления, ни обиды – только становившееся все отчетливее понимание того, что для каждого из них происшедшее стало хорошим уроком. Боги суровы, но справедливы; они не станут карать невинного и вразумлять умудренного. Так было нужно, и так, несомненно, должно было быть. Впрок пошло наставление Сакси, да и ей самой оно принесло немалую пользу. Оставалось выяснить, усвоил ли суровую науку Эйвинд.
– Он скоро вернется, – ответил на ее безмолвный вопрос Сакси. – И ты скажешь ему то, что он давно уже должен был услышать.

В этот вечер подружки заметили перемену в Йорунн: молодая ведунья, до того молчаливая и сторонившаяся веселья, нынче на посиделках как прежде звонко смеялась, рассказывала забавные истории и охотно слушала девичью болтовню о пригожих парнях – кто на кого поглядел украдкой, кто кому улыбнулся со значением. Больше всех возвращению прежней Йорунн радовалась Фрейдис, которой тоска подруги по сбежавшей волчице казалась нелепой. Заводить об этом речи и лезть с расспросами она не смела, про себя лишь размышляла о том, что было бы хорошо найти для Йорунн славного мужа, опору в делах и в печали утешение. Такого, как ее Асбьерн. Чтобы ходила счастливая, и не забивала голову всякими глупостями.

Первые древорубы вернулись в Рикхейм спустя два дня. Принесли с собой несколько больших ясеневых досок и велели Асбьерну отправить своих людей с ними в лес, в помощь тем, кто разделывал срубленные деревья и тем, кто таскал разделанные бревна. Еще несколько дней ушло на то, чтобы все заготовки для будущего драккара доставили в корабельный сарай. Последним принесли огромное, длиной больше тридцати локтей, бревно для киля. Тащили его двенадцать крепких воинов, среди которых был Эйвинд. Йорунн даже сперва не узнала вождя в слегка исхудавшем, давно не брившемся человеке со спутанными, потемневшими от пота волосами, в застиранной рубахе. Прочие его люди выглядели не лучше, поэтому разумные жены первым делом побежали растапливать баню, а уж потом стали готовить еду. Любопытные мальчишки шли по пятам за Торгестом и все спрашивали его, как будет строиться корабль. Молодой мастер, как и все остальные мечтавший о горячей воде и чистой одежде, отвечал сдержанно: скоро увидите.
Жители Рикхейма выходили поглядеть на вождя, местные девушки то и дело подбегали поздороваться. А Йорунн так и не осмелилась показаться на глаза конунгу, осталась стоять возле дома, прижавшись к бревенчатой стене. Вся ее смелость и решимость вмиг куда-то исчезли, стоило Эйвинду появиться рядом. А ведь какие речи она приготовила после разговора с Сакси! И так, и этак перебирала слова, представляя, как подойдет к вождю и все расскажет… Теперь же хоть плачь: и сердце со страху колотится, и ноги не идут, и язык словно отнялся. Даже подойти и слово приветственное сказать невмоготу, где уж тут силы найти, чтобы в самом сокровенном признаться!
Весь день Йорунн старалась держаться подальше от дружинного дома. Рассудила так: утро вечера мудренее, может, в другой день смелость к ней и вернется. Все равно сейчас вождю не до бесед наедине с ведуньей – ему бы отдохнуть немного, а потом первым делом собрать хёвдингов и распорядиться о начале строительства корабля. А у нее будет время еще немного поразмыслить, набраться решимости, а заодно придумать, с чего завести разговор.
Довольно долго она себя так успокаивала, откладывая неизбежное, пока не поняла, что попусту тянет время, теряет драгоценные дни. В Рикхейме уже вовсю готовились к осеннему жертвенному пиру и свадьбе Халльдора, да еще шли разговоры о том, что сразу после праздников две лодьи отправятся на торги. Еще немного – и вождю уж точно будет не до нее. А значит, ждать больше нельзя. Для всего у судьбы отпущены свои сроки: не успеешь вовремя – пеняй на себя…

Эйвинд провожал уходящее за горизонт солнце, стоя на берегу и подставив лицо прохладному осеннему ветру. Думать ни о чем не хотелось. Ничего больше не грезилось, пустота одна...
– Здравствуй, вождь, – услышал он за спиной негромкий голос Йорунн. – Хьярти хёвдинг сказал, что ты здесь, вот я и пришла, чтобы поговорить.
Эйвинд медленно обернулся. Слегка нахмурил брови, глядя на девушку, и она не выдержала, опустила глаза.
– Хотела порадовать тебя новостью, что Снежка нашлась, – Йорунн стиснула руки, пытаясь справиться с волнением. – В лесу прибежала ко мне… к домам подходить боялась, знала, что собаки могут ее почуять.
– Это уже не новость, – ответил Эйвинд. – Сам видел на днях, как Серая Шубка играла с Вардом возле дороги, ведущей на сетер.
Девушка молча кивнула. А потом неожиданно подняла голову и спросила, глядя прямо ему в лицо:
– Скажи, вождь, чем я заслужила твою немилость? Видеть не хочешь, говорить не желаешь, словно я тебя чем-то обидела… Отчего ты так переменился ко мне?
Эйвинд сперва удивился ее словам, а потом еще больше нахмурился. Но Йорунн уже не собиралась отступать:
– Я-то за ответом к Сакси не пойду, не стану выпытывать, что у тебя на сердце. Потому что знаю: ведун и неправду сказать может, чтобы не позволить другим вступить на неверный, гибельный путь. Даже если он непреложным обетом связан, запрещающим лгать под угрозой смерти. Не догадываешься, вождь, о чем я речь веду?
Теперь уже пришел черед конунга отвести взгляд. Никогда прежде Йорунн не видела его таким растерянным.
– Что же ты, Эйвинд Торлейвссон, вождь многомудрый, – горько усмехнулась она, – неужто глаза свои позабыл в пещере троллей? Иначе давно уже разглядел бы, что люб мне, не стал бы спрашивать Сакси!
Голос девушки дрогнул и оборвался. Йорунн отвернулась, чтобы конунг не видел ее слез и медленно пошла прочь.
– Глаза могут видеть то, чего желает сердце, а не то, что есть на самом деле, – проговорил вождь ей вслед. – Я боялся подойти к тебе и узнать, что мои глаза мне лгали…
Девушка остановилась, услышав его шаги. Эйвинд осторожно взял ее за плечи, а потом обнял, прижал к себе. Йорунн замерла, боясь даже пошевелиться – происходящее казалось ей невозможным, несбыточным сном.
– И ты мне люба, – после долгого молчания проговорил Эйвинд. И усмехнулся: – Надо же… сказал!
Молодая ведунья всхлипнула и спрятала заплаканное лицо у него на груди. Тяжкий камень, прежде лежавший у нее на душе, рассыпался в пыль, и на месте его забил живительный, чистый источник. Казалось, что счастливее мига в ее жизни не было и не будет…
– Я бы назвал тебя своей невестой, – вздохнул вождь. – Но не могу. Знаешь ведь.
– Знаю, – тихо ответила Йорунн. – И потому после праздника Мидсуммар слово себе дала, что не позволю тебе клятву нарушить. Буду ждать, сколько боги еще отмерят.
– А я-то как заждался, – широкая ладонь коснулась ее щеки. – Одному и мягкая постель жестка, и теплое одеяло не греет, и на солнце гляжу, а света не вижу…
Йорунн подняла голову. Сколько раз с той памятной ночи ей снились эти глаза – зеленые, как молодая листва.
– Верю, что недолго осталось, – проговорила она. – Но что бы ни случилось, моя любовь не покинет тебя, не остынет и не предаст. Никогда. Пусть это будет моим зароком.

В этот вечер молодая ведунья рано вернулась домой, не пошла ни к подружкам на посиделки, ни в перелесок к волчице. Прибралась в доме, послушала сонное ворчание Смеяны Глуздовны, переплела косу, посидела немного с рукоделием, но так ничего и не сделав толком, легла спать. И снился ей летний праздник, жаркая купальская ночь, костры на берегу моря и поцелуи Эйвинда. Уже не было между ними никаких запретов и неисполненных клятв, и Йорунн благодарила богов за такие сны, потому что вместо боли о несбывшемся они несли надежду на будущее.
А Эйвинд до глубокой ночи не мог уснуть, зато с утра был непривычно весел и разговорчив – куда только подевалась вся его сдержанность и суровость! Асбьерн на этот раз ничего у него выпытывать не стал, да и не нужно это было. Ясно как день: поладили. И то хорошо.

За три дня до свадебного пира жители Рикхейма собрались на берегу моря, чтобы увидеть один из самых редких обрядов – посвящение нового ведуна. Сакси готовился к нему целую седмицу: удалился в лесную глушь, где в одиночестве постился, размышлял и говорил с богами о своей судьбе. Старики рассказывали, что ведун мог и не вернуться из леса к назначенному сроку – ни оружия, ни теплой одежды, ни еды ему с собой не давали, одно лишь кресало да тонкий плащ. Однако Сакси вернулся, целый и невредимый, и к вечеру все подготовили для обряда. На песке разложили особый костер – дорогу из жарко горящих поленьев длиной в три шага. Пламя над ней взвивалось выше человеческого роста. Сакси, одетый в длинную белую рубаху, стоял у берега по колено в морской воде и смотрел на огонь, который должен был очистить его и переродить. На алые угли костра, по которым ему предстояло пройти целых три мучительных шага. Три шага по воде, три шага по земле, три шага сквозь огонь, в котором прежняя его жизнь сгорит без следа и возникнет новая, предназначенная для новых свершений. Так в этом мире рождаются Посвященные – те, кого слышат боги и кто несет для людей их волю.
Жители Рикхейма поглядывали на Сакси, перешептывались, гадали вслух – а ну как боги не примут и решат живьем сжечь мальчишку? Если загорится на ведуне одежда и волосы, никто не бросится к нему на помощь. Таков неписаный закон. Если не выдержит боли испытуемый, бросится вон из костра, не пройдя положенные три шага, завтра же поутру будет он изгнан с позором за пределы фиорда. А если побоится доли своей, откажется от испытания, от власти и силы, ему предназначенной, тогда быть ему простым рабом при конунге до скончания веков. Впрочем, век его будет недолог, ибо боги сурово карают за трусость.
– А верно говорят, будто во время обряда один из Асов спускается на землю? – спросил Халльдор у многоопытного Сигурда. Хёвдинг задумчиво погладил бороду и ответил:
– Может, и верно, ведь посвящение совершают не люди, а боги. И кто-то из них приходит из Асгарда, чтобы стать ведуну покровителем и наставником. Но как это бывает сам я не видел. Когда посвящали Хравна, меня еще и на свете не было.
Йорунн слушала разговоры, а сама смотрела, как в стороне от подружек горько рыдает Хельга. Не было у нее сил глядеть, как желанный ступит босыми ногами на раскаленные угли… Фрейдис тоже боялась за Сакси и крепко сжимала руку стоявшего рядом Асбьерна. Только Эйвинд был спокоен. Он верил в юного ведуна.
Когда погас последний луч солнца Сакси скрестил руки на груди, опустил голову и медленно направился к берегу. Ни оберега на белой рубахе, ни рун – никакой колдовской защиты… Три шага по воде, три шага по холодному влажному песку. Вот подошел он к огненной дороге, помедлил мгновение… и вступил на свой Путь. Люди замерли, глядя на мечущееся пламя… вот в глубине его появилась темная фигура, и многим показалось, будто идет к ним навстречу высокий воин с копьем в руке, и на плечах у него сидят два ворона… Но вот пламя разомкнулось и выпустило Сакси. Он не горел, но его белая рубаха и волосы дымились. Эйвинд конунг подошел, протянул ему узорчатый ковш с чистой прохладной водой, и юноша сделал несколько жадных глотков. Только после этого он, наконец, поднял голову и обвел взглядом собравшихся. Это был прежний Сакси – и уже нет. За эти несколько мгновений он словно повзрослел на несколько лет, и теперь уже вождь, а следом и все остальные низко склонились перед Посвященным. Старшие хирдманны набросили на плечи юноши меховой плащ, поднесли новую одежду и сапоги, вложили ему в руку посох, ранее принадлежавший Хравну, и проводили ведуна в новое жилье, построенное для него недалеко от длинного дома. Еще три дня он пробудет там в полном одиночестве, приходя в себя после перерождения и путешествия между мирами.
– Мы увидим его только на празднике, – сказала Унн все еще плачущей Хельге. – До той поры он не покажется ни солнцу, ни луне, ногой земли не коснется, водой родниковой питаться будет. Забудь его, глупая, не для тебя он.

Рано утром накануне праздника Эйвинд сам пришел к домику Йорунн. Постучал тихонько в дверь, чтобы не разбудить Смэйни, дождался, пока девушка выглянет.
– Здравствуй, Эйвинд конунг, – лукаво улыбнулась ему ведунья. – Неужто хворь какая одолела?
Вождь смущенно кашлянул.
– Молод я слишком, чтобы хворать… Хотел найти безделушку, чтобы тебя порадовать, да как назло ни колец, ни застежек в подарок не приберег. Вот, прими хотя бы это.
И протянул девушке стеклянную бусину на тонком кожаном шнурке.
– С твоим-то камнем она не сравнится. Хочешь – носи, не хочешь – в шкатулку спрячь.
Положил ей подарок в ладонь и собрался было уйти, да Йорунн остановила. Взяла его за руку, заглянула в глаза и проговорила:
– Спасибо тебе. Может, она и не краше, но сердцу милее. Буду носить ее с радостью.
Эйвинд ничего ей больше не сказал, только улыбнулся. Зато на следующий день, в разгар свадебной суматохи, Сакси приметил обновку на шее Йорунн и предупредил:
– Смотри, не потеряй ее. Бусина простая, а цены не имеет. Это единственная вещь, оставшаяся ему от матери.

На свадьбу младшего брата конунга пригласили даже Ботхильд. Йорунн и Фрейдис пришли к повитухе заранее, принесли ей подарки и стали уговаривать появиться на празднике, побыть хоть немного среди людей. Ботхильд их выслушала, ничего не ответила, но и не отказалась. На обратном пути Йорунн сказала подруге:
– Вот увидишь: придет!
И действительно, Ботхильд явилась к женскому дому еще до начала праздника. Как ни в чем не бывало, взялась помогать делать тесто для хлеба и сладких лепешек. Руки у нее были сильные и при этом на удивление ловкие – разделяли ровно, раскатывали тонко, выкладывали красиво. Получалось лучше, чем у многоопытных старших жен.
Когда в длинный дом стали вносить столы и расставлять угощения, Ботхильд со всеми не пошла, а отправилась к себе домой, чтобы принарядиться. Возвращаясь в Рикхейм по лесной тропинке, она услыхала чье-то негромкое всхлипывание: совсем молоденькая девушка сидела на земле под высокой сосной, уткнувшись лицом в колени. Заслышав шаги, она подняла голову и хмуро взглянула на Ботхильд.
– Ты кто? – спросила ее повитуха.
– Халла, – девчонка вытерла мокрый нос рукавом.
– Все нынче на празднике, а ты почему здесь? Обидел кто-нибудь?
Халла помотала головой и тихо ответила:
– Я за хлебом следила, а он подгорел. Жена Эйрика Тормундссона стала кричать на меня, по рукам надавала и выгнала прочь.
Ботхильд задумалась. Испортить праздничный хлеб, да еще и угощение для свадьбы – провинность немалая. Но она хорошо знала жену Эйрика, Сиду. Та самого конунга отходила бы тряпкой, случись ему оплошать.
– Вставай, – сказала повитуха девчонке. – Пойдем, побеседуем с этой дочерью тролля.
Беседа получилась не из приятных. Не только Сида, но и другие жены были недовольны тем, как Халла готовит еду и помогает им по хозяйству. Ботхильд стояла, скрестив руки на груди, и слушала, как они называли девчонку неумехой и лентяйкой. Вспомнили и мать ее: была бы жива – не гордилась бы такой дочерью.
Халла молча теребила в руках косу. Щеки ее горели от стыда.
– Полно вам, праздник ведь сегодня, – наконец, проговорила Ботхильд. Она взяла Халлу за руку и вывела ее во двор. Поставила перед собой и спокойно сказала:
– Приходи ко мне, научу всему, что тебе нужно знать и уметь. Если, конечно, хочешь.
Халла робко взглянула на нее и еле слышно ответила:
– Хочу…

День свадьбы выдался по-летнему солнечным. На склонах поросших лесом гор шелестели залитые светом золотые, багряные, желтые и изумрудные кроны, небо было ярко-голубым и безоблачным, и Йорунн с улыбкой говорила, что это щедрый подарок Великой Матери к свадьбе Зорянки и Халльдора. Младший брат конунга уже заплатил мунд и теперь ждал невесту возле длинного дома. Когда она появилась в окружении подруг, Ивар Словенин подвел приемную дочь к жениху и вложил ее тонкую руку в ладонь Халльдора. После этого все повернулись к стоящему неподалеку Сакси: что теперь скажет ведун, говоривший с богами в капище? Не погас ли жертвенный огонь, когда он называл имена жениха и невесты? Не потемнело ли каменное лицо Фригг, когда он спрашивал ее о будущих детях?
– Ясень вашего рода гордо раскинет ветви и станет с годами лишь выше и крепче, – проговорил Сакси. – На новой земле он пустит корни, не засохнет в жару и не согнется в бурю. Это все, что боги велели мне вам передать.
Те, кто слышали это, облегченно вздохнули. Предсказание было добрым, оно обещало мужу и жене долгую жизнь и достойных наследников.
– Не великоват ли посох для безусого мальчишки? – добродушно усмехнулась стоящая среди женщин Ботхильд. Она не была на посвящении, и не видела, каким был Сакси в тот вечер.
Услышав ее слова, Сигурд хёвдинг повернулся к ней и ответил так:
– Отец Асов, Один, тоже когда-то был молодым.

После все отправились в длинный дом и расселись по старшинству за столами, накрытыми для праздничного пира. И угощение было не таким, как на острове Хьяр – на деревянных блюдах лежало вдосталь мяса и дичи, жареной и копченой рыбы. В широких мисках подносили нежный белый сыр, а рядом выкладывали ломти сыра что потверже. Пива и хмельной медовухи сварили дня на два; для младших выставили ягодный напиток и скир, а жениху и невесте наливали одну лишь чистую воду – так испокон веков делалось в Рикхейме, и вождь Эйвинд счел этот обычай весьма разумным. Халльдор не стал возражать. Он и так был опьянен происходящим, и более всего – робким и ласковым взглядом своей молодой жены.
Еще один человек на этой свадьбе чувствовал себя, словно влюбленный жених. Стоило Сигурду хёвдингу один раз поглядеть на пышногрудую Ботхильд, как сердце его, молчавшее столько лет, вдруг начало биться быстрее. И на пиру он все старался сесть так, чтобы видеть ее и слышать, как она смеется. А смех у Ботхильд был звонкий, как у молоденькой, и от него огромная грудь повитухи так и ходила ходуном. Не только Сигурд, другие мужи тоже заглядывались.
Как и полагалось, поднимали чаши за конунга и ярла, после вознесли хвалу богам за хороший урожай и вспомнили добрым словом ушедших предков. Много славного было сказано и о Халльдоре, о его храбрости и воинских умениях, и о красоте юной Сванвид, которая выросла на далеком словенском берегу. Жители Рикхейма не слышали их историю и просили рассказать ее до того, как молодых поднимут из-за стола и уведут в отдельные покои. Зорянка оглядела подруг и ответила, не раздумывая:
– Пусть Йорунн расскажет.
– Великая Мать прядет нити людских жизней, а вещие Норны ткут из них ковер бытия, – начала свой сказ молодая ведунья. – И порой, чтобы свить воедино две судьбы, выплетают они узор настолько причудливый, что не сразу поймешь, для чего происходит то или это, к добру или к худу ведет…
– Все так, – задумчиво проговорил Сакси, сидевший подле Эйвинда. – То, что казалось нам бедой, после становится благом, а то, что казалось благом, оборачивается бедой.
Он замолчал, и все снова повернулись к Йорунн. А ей вдруг подумалось, что ведун говорил не о Зорянке и Халльдоре, и не о том, что случилось тогда. И что эти слова нужно запомнить: они непременно всплывут в ее памяти… знать бы еще, как скоро.
Девушка собралась с мыслями и продолжила:
– Ранним утром в море, недалеко от словенского городка Радонца, или по-здешнему Гледеборга, появился корабль северян…

Проводив жениха и невесту, пирующие понемногу стали перебираться во двор, где гремели бубны и выводили плясовую свистки. Здесь же девчонки затеяли полюбившуюся им игру в котов и мышей, зазывали к себе проворных ловцов, обещая заманчивую награду. Плясать выходили и поодиночке, и парами, а кто не хотел – те стояли и смотрели, как веселятся другие. Парни, наигравшись, уводили приглянувшихся девушек подальше от шума и света, чтобы пройтись вместе, поговорить с глазу на глаз и, может быть, до чего-нибудь договориться.
Йорунн сегодня не хотелось ни плясать, ни играть. Она все ждала, что Эйвинд позовет ее пройтись в танце, или выйдет с ловцами охотиться на «мышей», но вождь как нарочно держался в стороне от веселья, а потом и вовсе куда-то исчез. Девушка посидела возле костра с подругами, рассеянно наблюдая, как проносятся мимо танцующие пары – Асбьерн и Фрейдис, Лейдольв со своей Ольвой, Хаук с красивой рыжеволосой девушкой из местных – а потом, сославшись на усталость, направилась к дому. Было уже совсем темно, поэтому Йорунн не сразу заметила две фигуры, стоявшие на дороге, которая вела к лесу. Но зато сразу узнала их.
– Никак меня дожидаетесь? – негромко спросила она, подходя ближе. Вард потянулся к ней, обнюхал подставленные ладони, коснулся пальцев сначала влажным носом, потом теплым языком. Эйвинд конунг усмехнулся:
– Я все гадал, кто из вас раньше появится: ты или Серая Шубка.
Йорунн не стала ничего говорить, шагнула в раскрытые объятия, склонила голову на широкую грудь, закрыла глаза. От нахлынувшего счастья хотелось и смеяться, и плакать, и молить всех сущих на свете богов, чтобы время остановилось. Чтобы стоять рядом и слушать, как бьется его сердце и чувствовать, как его пальцы ласково касаются волос. Или лучше просить, чтобы колесо времени вращалось быстрее, и осень с зимою промелькнули как один день, уступив дорогу весне, а затем и лету…
– Скажи, – Йорунн подняла голову и посмотрела на Эйвинда, – твой Мьолль… Он похож на Вийдфиорд?
– Он краше, – ответил вождь. И вздохнул.

Утомленные весельем Асбьерн и Фрейдис тоже решили пораньше отлучиться с праздника. Но идти домой не хотелось: ночь была красивая, лунная, в такие ночи они иногда любили посидеть рядышком где-нибудь у моря или пройтись вдвоем за воротами, подальше от любопытных глаз. Редко бывало, чтобы кто-то попадался им навстречу, но сегодня, видимо, была особая ночь. Сперва они услышали впереди шум и глухое порыкивание, а потом увидели, как недалеко от дороги огромный волкодав носится по залитой лунным светом поляне, играя с волчицей.
– Здесь Эйвинд, – тихо проговорил ярл, сжимая руку жены. – И он не один.
Долгождана присмотрелась внимательнее. Асбьерн не ошибся: конунг обнимал прильнувшую к нему девушку. Высокую, стройную, с темными волосами, заплетенными в одну косу, как принято у словен…
Макошь великая, ну и дела!
Ярл и его жена не сказали друг другу ни слова, просто отступили назад, стараясь уйти незаметно, чтобы не смущать влюбленных. Добирались до дома окружным путем, нехожеными тропами, по камням, сквозь колючий ельник… Чего только не сделаешь ради двух самых близких людей!

Отшумел осенний праздник, и Эйвинд конунг велел снаряжать снекку и кнарр, чтобы плыть на ближайший торг. Земля в Вийдфиорде была много лучше, чем на острове Хьяр, но этой весной в Рикхейме еще не хватало рук, чтобы возделывать поля, как раньше. Зато теперь прибавилось едоков – крепких здоровых мужчин, для которых каждое утро варили сытную кашу, а к вечеру пекли хлеб. А сколько зерна уходило на пиво – никто не считал, потому что без пива не обходился ни один пир, ни одно праздничное застолье. Эйвинд хотел, чтобы его люди прожили зиму в сытости и хорошо подготовились к предстоящему походу, потому не стал жалеть серебра. Эйрик Тормундссон рассказал ему, куда обычно ходили торговать корабли прежнего вождя, Дитвинда; поразмыслив хорошенько, выбрали путь покороче и место поспокойнее. Хьярти хёвдинг и Ивар Словенин отправлялись к соседям под белым щитом; кормщиком на снекку брали Лодина, а на кнарр к рулевому веслу пожелал встать Асгрейв, друг погибшего Торда. Многие считали, что из этого воина кормщик получится неплохой. А со временем и вовсе даже хороший.
Корабли провожали рано утром, едва рассвело. По местному обычаю принесли на берег длинные белые полотенца – махать вслед уходящим лодьям, чтобы путь был гладким и чистым. Прощались легко – разлука предстояла недолгая. Одна только Гудрун удивила подруг: вдруг расплакалась и бросилась обнимать нелюбимого прежде мужа так, будто надеялась удержать его на берегу… Лодин не рассердился на нее, не оттолкнул, только погладил вздрагивающие от рыданий плечи жены и сказал негромко:
– Глупая ты. Я же скоро вернусь. Серьги тебе привезу золотые.

Пока ждали лодьи с торгов, Асбьерн и его люди были заняты делом – перестилали прогоревшую крышу у кузницы. И вечерами ярл все рассказывал жене, какие удивительные вещи делает местный кузнец из меди, бронзы и серебра. Звал ее поглядеть на кольца, застежки, подвески и браслеты – может, понравится что-нибудь? Объяснял, как в умелых руках из куска железа рождается острый боевой нож или наконечник для стрелы. А потом как-то спросил:
– Скажи, чаечка, не хочешь ли ты по весне увидеть родные края?
Фрейдис отложила в сторону шитье, удивленно поглядела на мужа. Асбьерн не стал ее дольше томить:
– Надумал я плыть в Гледеборг, как только вскроется лед. К братьям твоим. Прежде всего, чтобы заплатить им свадебный выкуп – без него тебя здесь не станут считать законной женой. И если все пойдет хорошо, хочу попросить у них воинов для похода на Мьолль. А взамен дам князю слово по первому зову прийти на помощь, если понадобится.
– А что вождь? – заволновалась Фрейдис. – Позволит ли?
– Родственники мои, – усмехнулся Асбьерн, – мне и решать. Ты лучше расскажи побольше о братьях своих. Любопытно мне, какие они.
– Братьев у меня трое, – задумчиво глядя на огонь светца, проговорила Фрейдис. – Старший Мстислав, средний Радим и молодший Ратибор. Все трое женатые, уже отцы. У каждого в Радонце своя дружина, но домом живут общим, как еще при батюшке было. Он очень боялся сыновней вражды, потому настрого запретил им по своим дворам разъезжаться. С самого детства учил, что только вместе они – сила, а порознь слабы, и держаться велел друг за друга. Братья погодки, оттого хорошо между собою ладят, а если когда и ссорятся, то долго обиды не держат. Суровые мужи, – она тихонько рассмеялась, – а мне помнятся еще мальчишками. Еще там осталась подружка моя, невестушка – Радимова жена Надёжа. Это она меня всем женским премудростям научила.
– Семья у тебя большая, крепкая, – выслушав ее, сказал Асбьерн. – Славному княжескому роду особый почет, вот я и подумал, что было бы хорошо заранее позаботиться о подарках. Ты только подскажи, что братьям твоим по душе придется, а мы со здешними умельцами уж постараемся… как это у вас говорят?..
– Не ударить в грязь лицом, – улыбнулась Фрейдис. Поразмыслив немного, она сказала:
– Старший брат, княже Мстислав, любит красивые чаши для вина. Прикажи кузнецу выковать из серебра чашу на высокой ножке, украсить ее резьбой или мелкой зернью – добрый будет подарок. Жене его, Любаве, жемчужные ожерелья всегда нравились. У нее и кика не бисером, жемчугом расшита… Средний, Радим – охотник каких поискать, но у нас не любят, когда чужеземцы дарят оружие: недобрый знак. А вот богатую уздечку или расписной колчан для стрел – это можно. Жена его, подружка моя, особо не балованная, красивым серьгам или подвеске серебряной рада будет. А Ратибор женился совсем недавно, жену его я плохо знаю – из другого города она. Сам же молодший, сколько ни упомню, всегда с собаками возился. Подари ему пару здешних щенков, кобелька с сучкой, чтоб плодились – и он братом родным тебя назовет.
– Разумница ты моя, – Асбьерн обнял жену, поцеловал ее в висок. – Так и сделаю.

Эйвинд конунг все дни напролет проводил в корабельном сарае, бывало что там же и ел, и пил. С раннего утра до позднего вечера стучали под деревянной крышей топоры и молотки, скрипели коловороты, трещали раскалываемые клиньями доски. Молодой Торгест освоился, начал покрикивать на не особенно ловких подмастерьев. Хотя случалось, что и подмастерья указывали ему, говорили, как лучше. И тогда спорили до хрипоты, а потом садились все вместе, чертили щепками на земляном полу, смотрели так и эдак, прикидывали… и, придя, наконец, к согласию, продолжали строить. Вождь никого особенно не торопил, но все понимали, что скоро придут холода, и в сарае станет немногим теплее, чем снаружи, и пальцы будут плохо гнуться на морозе, и свежие доски покроются коркой льда, а железные заклепки начнут прилипать к ладоням. Потому, хоть и не спешили, но старались не тратить время на отдых, пока светло. А осенью света с каждым днем становилось все меньше, солнце садилось рано, наступала пора длинных и темных ночей. Бывало, что работа держала допоздна, и тогда вдоль стен ставили мальчишек с горящими факелами, которым было велено зорко следить, чтобы даже крошечной искры не упало на усыпанный стружкой пол.
Нечастыми стали встречи Эйвинда и Йорунн. Если нужно было отнести ужин мастерам, сразу вызывалось немало желающих, и девушки, чтобы не ссориться, ходили по двое и в свой черед. Йорунн такая удача выпала всего раз или два, да и то вождя она видела мельком, даже словом перемолвиться не сумела. Чаще им удавалось встретиться поздним вечером на берегу моря, пока не зарядили холодные дожди, а потом только и оставалось молить Великую Мать, чтобы разогнала тучи и подарила ясный вечер и небо, усыпанное звездами.
И под этими звездами Йорунн брала Эйвинда за руку, прижималась щекой к натруженной ладони и тихонько просила:
– Ты скажи, чем мне тебя порадовать? Хочешь, пирожков вкусных напеку? Или полотенце узорчатое вышью? Или пояс обережный сплету – залюбуешься.
– Мне глядеть на тебя – уже радость, – помолчав, отвечал он. – То, что ты по одной земле со мной ходишь, одним воздухом дышишь – уже счастье…

Халла из женского дома перебралась жить к Ботхильд. И сказала, что насовсем.
Поначалу она дичилась и глядела на повитуху с опаской – а ну как за нерадивость приложит по затылку тяжеленной ручищей? Но Ботхильд ни разу ее ничем не обидела и слова дурного не сказала, даже когда все у Халлы из рук валилось. Терпеливо, по-матерински обходилась она с неумехой-девчонкой, разъясняла и показывала, как надо делать то или это, а когда стало получаться – хвалила, не скупясь. Халла стала все реже возвращаться ночевать в женский дом, а потом и вовсе пропала. Сида и другие старшие жены решили, что не годится девчонке становится затворницей, и пришли за Халлой к дому повитухи. Ботхильд встретила их на пороге. Молча выслушала, а потом ответила так:
– Она мне нужна. Я ей свой дар передам, когда придет время. Больше некому: дочерей моих мор не пощадил, а других детей у меня не будет.
Халла, словно испуганный мышонок выглядывавшая из-за ее спины, увидела, как насмешливо скривила губы Сида. Куда, мол, непутевой… И такая обида проснулась в ней, что дыхание перехватило. Халла всегда была упрямой, а тут еще словно подхлестнуло что-то, до боли в сжатых кулачках, до жгучих и злых слез.
– Я смогу… Научусь, назло им… Назло им всем! – повторяла она, когда старшие жены ушли. Твердила, словно священный обет, вытирая ладонями мокрые щеки.
А Ботхильд ничего не говорила, просто обнимала ее, гладила по голове и улыбалась.

Однажды, вернувшись из леса, куда приемная мать послала ее за травами, Халла увидела возле дома Сигурда хёвдинга. Многоопытный воин, отчаянный викинг, не знавший страха в бою, теперь смущенно переминался с ноги на ногу и что-то пытался втолковать хозяйке. Ботхильд как обычно стояла в дверях, скрестив на груди свои полные руки, и разглядывала незваного гостя. Халла остановилась неподалеку, прислушалась.
– Вижу, что стены дома крепки, а дверь покосилась. Да и крышу надо бы посмотреть, – Сигурд погладил бороду и кашлянул в кулак. – Зима скоро. Как ветры задуют, холодом потянет внутрь.
Ботхильд опустила смеющиеся глаза. Ей ли не знать, что даже в самую лютую зиму в ее доме всегда было тепло? Но Сигурду она говорить об этом не стала. Вздохнула только:
– И верно: сейчас уже поддувает, щели везде...
Хёвдинг, обрадованный тем, что повитуха его не прогнала, пообещал помочь, и с того дня стал часто появляться у них в доме. Выправил дверь, утеплил стены, из свежих досок выстругал новые лавки, начал украшать их резьбой. К его приходу Ботхильд стала заводить тесто для вкусных лепешек и посылала Халлу за сыром и молоком. А однажды Сигурд явился принаряженный, в красивом шерстяном плаще, с подарками для Ботхильд и Халлы. И уже не стал ходить вокруг да около, прямо сказал:
– Я не молод уже, чтобы время терять. А одному жизнь безрадостной кажется. Потому спрашиваю: пойдешь ли ты за меня, Ботхильд Гудмундсдоттир?
– Я бы пошла, – ответила Ботхильд, – да ты говорил, что на острове Мьолль у тебя есть законная жена. Что если она до сих пор ждет тебя?
– Я думал об этом, – признался Сигурд. – Для наших родных и друзей мы мертвы уже больше тринадцати зим. Вряд ли у них осталась надежда…
– Случалось мне слышать песни о женах, до самой смерти хранивших верность погибшим мужьям, – сказала ему повитуха. – Не гадай, Сигурд хёвдинг, подожди до весны.
Вроде не отказала, но и согласия не дала. Повздыхал седобородый жених, да и ушел ни с чем. Понимал, что права Ботхильд: нельзя честной женщине выходить за чужого мужа. Был бы свободный или вдовец – другое дело.
Сгоряча хотел он пойти к Сакси и спросить, что стало с его семьей, да не решился. Вовремя вспомнил, как еще дед его говорил: счастье порой бывает в неведении.

На двадцатый день после отплытия снекка и кнарр вернулись с торга. Лодьи сидели в воде глубоко – значит, поход оказался удачным. Весь Рикхейм встречал их на берегу, даже Эйвинд и его мастера оставили работу, вышли разгружать наторгованное. Хьярти хёвдинг рассказывал про то, как их встретили в городе, и чьи еще корабли они видели в гавани. Ивар подробно описывал все, что там продавалось, что им удалось купить, подсчитывал, сколько ушло серебра и на что его не хватило. Охотнее всего его слушали женщины. Конунг же только спросил у Хьярти:
– Что слышно про остров Мьолль?
– Говорят, что нынче летом Олава Стервятника крепко обидели свеи, – прищурился хёвдинг. – И что он задумался о большом походе.
– В Свеаланд? А сколько у него кораблей?
– По слухам, не меньше пяти боевых лодей ходят под началом Олава и его сына Гисли. Кто из них отправится к свеям, известно одним лишь богам. Гисли молод и полон сил, но и сам Олав тот еще волк…
– Не смей так его называть! – сердито оборвал хёвдинга Эйвинд. – Нашему роду волки всегда приносили удачу. А этот вор и предатель ее отобрал.
Хьярти досадливо поморщился – надо же было такое сболтнуть! И живо перевел разговор на другое, стал рассказывать, как на обратном пути корабли угодили в шторм. Эйвинд его почти не слушал. Хмурился и молчал, думая о чем-то своем.

В этот раз Йорунн выглядела такой же взволнованной, как Унн или Гудрун, словно тоже переживала разлуку с любимым и считала дни в ожидании встречи. Подруги все удивлялись, кого она там высматривает на палубе кнарра? Быть может, у молодой ведуньи появился жених? Спрашивали потихоньку у Фрейдис; та разводила руками – мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю…
Наконец, по сходням на берег стал спускаться Хаук, и Йорунн сразу же подбежала к нему:
– Привез? – еле слышно выдохнула она.
– Все как просила, – ответил молодой воин и протянул ей тяжелый сверток. Девушка отогнула край холстины, заглянула внутрь. Улыбнулась:
– Точно такой… А тесьма где? И нитки?
– Не бойся, не забыл, – Хаук полез в кошель, зазвенел монетами. – Торговец попался сговорчивый, и твоего серебра немного осталось. Возьми вот.
Йорунн перехватила его руку, покачала головой:
– Не надо. Оставь себе. Или попроси кузнеца, чтобы сделал для рыжеволосой Гуннхильд красивый браслет.
И поспешила домой, прижимая к груди драгоценный сверток.
Плотно прикрыв за собой дверь, Йорунн положила свою ношу на лавку, зажгла светец, а потом уже бережно развернула холст и вынула отрез дорогого алого шелка. Провела ладонью по прохладной гладкой ткани. Размотала клубок красивой узорной тесьмы, проверила на прочность блестящую золотую нить.
– Красота-то какая! – всплеснула руками старая Смэйни. – Неужто платье себе надумала сшить?
– Нет, Смеяна Глуздовна, – отозвалась девушка. – Это подарок для… одного человека. Буду рукодельничать долгими зимними вечерами, к празднику Сумарблот как раз успею. Только прошу тебя, матушка, никому о том не рассказывай! Ни старшим женам, ни девчонкам на посиделках… ни даже Эйвинду конунгу, если вдруг спросит!
Старушка улыбнулась еле приметно. И пообещала молчать.

Зима подступала все ближе, и лес, прежде густой, зеленый и шумный, сделался бесцветным и тихим. Мало где осталось листьев – облетевшие, потемневшие, они шелестели под ногами, и сквозь поредевшие кроны проглядывало бледно-голубое уставшее небо. А светлое озеро, казалось, уже сковал тонкий прозрачный лед – так тиха и неподвижна была водная гладь. И все вокруг стало таким торжественным, хрупким и спокойным, что можно было услышать, как падает на землю неосторожно задетая паутинка.
Йорунн знала, что до первого снега остались считанные дни. В воздухе уже чувствовался его холодный и чистый запах; еще немного – и северный ветер пригонит набрякшие темно-серые тучи, которые затянут сперва все небо от края до края, а потом начнут потихоньку укутывать землю пушистым снежным платком. Надолго придется забыть о лете, о теплом и ярком солнышке, о зеленой траве – крепким сном будет спать Великая Мать, ожидая, когда разбудят ее по весне лебединые крики.
А молодую ведунью предстоящей зимой ожидало немало забот. Каждый вечер она садилась к светцу, расстилала на коленях алый шелк и принималась вышивать. Ровными стежками приметывала по краям золотистую узорчатую тесьму, а когда уставали глаза и пальцы – просто сидела и смотрела на гладкую ткань, придумывая, как еще лучше можно ее украсить. Трудная работа впервые была не в тягость, а в радость, потому что делалась для единственного, любимого.
Кроме того, Йорунн с начала осени стала подумывать о том, чтобы найти себе помощницу. Не просто малолетнюю девчонку, которую можно посылать с разными поручениями, а толковую да разумную девушку, умеющую чувствовать, способную услышать голос Великой Матери и научиться служить ей. Йорунн рассуждала так: если все задуманное благополучно свершится, следующим летом она уйдет из Рикхейма вслед за Эйвиндом, и Сакси наверняка последует за ними. Кто же тогда останется здесь, в Вийдфиорде, чтобы позаботиться о людях Асбьерна?
Но пока, сколько ни присматривалась она к местным девушкам, ни в одной не почувствовала скрытого дара, ни к одной душа не потянулась. Да и сами красавицы не выказывали желания изучать заговоры и целебные травы – разве что когда речь заходила о приворотных зельях. Йорунн не раз уже просила Великую Мать помочь ей или подать какой-нибудь знак – все напрасно. Пробовала поговорить с Сакси – тот отмахнулся: всему, мол, свое время. Не к вождю же идти за советом, у него и без того дел невпроворот.
Впрочем, переживала она недолго. Очень кстати вспомнились матушкины слова: если больше не можешь ничего сделать – успокойся и просто жди.

Начались заморозки. Утром земля и трава белели от инея, а то и оказывались слегка присыпанными снежной крупой, которая стаивала к полудню. Женщины достали из сундуков шерстяные платки и платья, мужчины перелезли в теплые рубахи и стали надевать подбитые мехом плащи. Огонь в очагах теперь поддерживали и днем, и ночью, несмотря на то, что под одеялами из шкур никто не мерз. К Рикхейму подступала холодная и долгая северная зима, и мало кто радовался ее приходу, хотя первого снега ждали с нетерпением: здесь, как и у словен, по нему гадали о предстоящей зиме. Если выпадет снег густой, пушистый и белый – будет зима спокойной и сытой; налетит мелкий или мокрый, быстро растает, превратившись в грязь – быть зиме голодной, полной бед и лишних хлопот. А еще первым снегом умывались девушки – чтобы стать еще белее и краше, и женщины – чтобы подольше оставаться молодыми. И загадывали желания под первым снегопадом. Говорили, что они непременно сбывались.

И вот пришел день, когда после полудня поднялся ветер и ясное небо сплошь затянуло низкими тучами. Великая Мать, готовясь ко сну, принялась взбивать свою мягкую перину, и полетел на землю белоснежный пух, стал оборачиваться снегом, легким, невесомым. Ветер утих, и снежинки, покружившись в воздухе, ложились на крыши домов, покрывали ровным слоем землю. Все жители Рикхейма от мала до велика высыпали на улицу. Самые нетерпеливые из девчонок подставляли обе ладони под падающий снег, чтобы скорее умыть румяные лица, а многомудрые жены просто поднимали головы навстречу летящим снежинкам. Дети носились по двору наперегонки с собаками, и звонкий песий лай перемешивался с радостными детскими криками. Они-то и отвлекли от работы тех, кто выглаживал доски в корабельном сарае. Эйвинд конунг отложил топор, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Внутрь озорной стайкой тут же ворвались легкие белые хлопья.
– Никак снег пошел? – проговорил Лейдольв. – Рано он нынче.
– Ранняя зима к ранней весне, – отозвался вождь. И вышел во двор.
Лейдольв последовал за ним, постоял немного, глядя в небо и ловя ртом снежинки. А потом огляделся и сквозь снежную пелену увидел идущую ему навстречу Ольву. Молодая женщина шла не спеша, кутаясь в теплый плащ, и сегодня как-то по-особому улыбалась, радостно и немного задумчиво. Такой красивой Лейдольв ее еще никогда не видел.
– Чему это ты так радуешься? – спросил он жену. – Уж не снегу ли?
– И снегу тоже, – отозвалась Ольва. – Добрый знак для той вести, которую я тебе несу.
Лейдольв недоуменно посмотрел на жену, и она рассмеялась:
– Ребенок будет у нас. Как раз к середине лета.
– Сын! – широко улыбнулся счастливый Лейдольв. Ольва притворилась обиженной, отступила на шаг:
– Вам бы всё сыновей… Чем дочь хуже?
– Не хуже. Но первым родится сын, – уверенно сказал он, обнимая жену. – И я назову его Оттар.

Асбьерн высмотрел среди женщин свою Фрейдис, подошел к жене, отвел ее в сторонку. Взял ее остывшие на морозе руки в свою ладонь, согрел их дыханием, а потом сказал:
– Вот и зима пришла. В новолуние у нас на родине будут отмечать начало нового года, Самайн. Это большой праздник, такой же, как здешний Йоль. Эйвинд конунг в этот день всегда собирает пир, чтобы соблюсти обычай наших предков.
– А у нас накануне вашего Самайна празднуют день Макоши, – улыбнулась Фрейдис. – Она издревле помогает девушкам выйти замуж, а женщинам посылает здоровых детей. Мы всегда в этот день с подружками ходили на капище, приносили туда клубки и пряжу.
Она опустила глаза, заметив, как смотрит на нее Асбьерн. Ярл наклонился к уху жены и шепнул:
– Говорят, если двое одного и того же хотят, оно скорее сбывается. Жду не дождусь, когда уже радость придет в наш дом.
И увидел, как Фрейдис еле уловимо изменилась в лице. Словно он что-то не то сказал. Или не так.
– Что с тобой, чаечка? – Асбьерн коснулся ее щеки ладонью. – Что случилось? Не мучай, скажи. Если я ненароком обидел…
– Ничем ты меня не обидел, – вздохнула Фрейдис. – О другом печалюсь.
Позже вечером она рассказала ему о том, как матушка ее долгие годы не могла познать материнского счастья, а, познав, вскорости умерла.
– Страшно мне. Сколько мы уже вместе, а я… – Фрейдис не договорила и отвернулась. – Батюшка мой сперва милости богов ждал, а потом одну за другой меньшиц в дом приводить начал.
Асбьерн задумался. Затем сказал:
– Ты вот что, поговори-ка с Йорунн. Она у повитухи здешней теперь частая гостья. Я же к празднику Макоши велю поставить ее деревянного идола в капище, чтобы вы, словенки, могли приносить дары своей богине. А грустить и печалиться брось. Все у нас с тобой сладится.

Йорунн видела, как Эйвинд, закончив пораньше работу, вывел из сарая гнедую кобылу и поехал на ней к берегу. Потому, едва стемнело, схватила меховую накидку и бегом побежала на побережье. Долго искать конунга не пришлось – он вскоре выехал ей навстречу:
– Не меня ли ищешь, красавица?
– Тебя, – улыбнулась девушка. Вождь протянул ей руку , помог сесть на лошадь позади себя и поехал не спеша, шагом, по кромке моря.
– Желание-то загадала? – спросил он ее немного погодя.
– Загадала, – ответила Йорунн, и по голосу Эйвинд почувствовал, что девушка улыбается.
– Скажешь, какое? – лукаво усмехнулся он. – Или угадывать придется?
– А вот когда сбудется – сразу и скажу, – отозвалась она.
– Правда?
Конунг остановил коня, спрыгнул на песок и помог спуститься ведунье, а потом обнял девушку, притянул к себе, укрывая от ветра плащом. Знал он, что не загадывают под первым снегом далеких желаний.
Йорунн смотрела на него снизу вверх, и вдруг смутилась, опустила глаза. Эйвинд наклонился, коснулся поцелуем ее лба:
– Это ли было твое желание?
– Не угадал, – тихонько рассмеялась она, отмахиваясь от летящих снежинок. Тогда он склонился чуть ниже и поцеловал девушку в губы.
– Теперь-то сбылось? – спросил он, немного погодя. Йорунн чуть разомкнула ресницы, прошептала:
– Сам ведь знаешь ответ, желанный мой.
Первый снег еще долго падал на светлые волосы Эйвинда, вплетался узором в длинную косу Йорунн, весело кружил вокруг целующейся пары, а потом опускался на землю, чтобы через день-другой растаять…

В новолуние похолодало так, что море вдоль самого берега покрылось коркой льда. Северный ветер дул уже несколько дней, но не принес ни единой снежной тучи. Небо оставалось ясным, и порой по ночам в нем вспыхивали разноцветные сполохи. Старики говорили, что это к сильным морозам.
Эйвинд конунг не нарушил обычая и велел собрать пир в честь хьяльтландского праздника. Для Самайна не ставили много пива и не приносили в жертву коня, как для Йоль, который отмечали в середине зимы. Но угощение было щедрым, костры во дворе горели ярко, и люди веселились и плясали до глубокой ночи.
И случилось так, что на этом празднике один из молодых воинов Эйвинда, раззадоренный хмельным пивом, при всех попросил у Ивара Словенина себе в жены Хельгу. Сказал, что уже давно заглядывался на нее и все ждал подходящего случая, чтобы поговорить о свадебном выкупе. Ивар, считавшийся приемным отцом младших девчонок, Ингрид и Хельги, обменялся взглядами с женой, усмехнулся в усы, а потом ответил, что неплохо было бы потолковать об этом после праздника. Он был уверен, что вместе с хмелем у незадачливого жениха выветрится и всякое желание предлагать мунд за его слишком юную для замужества приемную дочь. Но Хельга этого не знала и не на шутку перепугалась. Подружки посмеивались, поздравляли ее, называли счастливицей, а она лишь вымученно улыбалась, опускала глаза, а под конец праздника куда-то пропала.
Йорунн это заметила. Еще с той памятной девичьей драки ей не давало покоя то, как ведет себя Хельга, потому она взяла на себя заботу приглядывать за ней. В этот раз ее словно неведомой силой потянуло уйти от горящих костров, прогуляться в стороне от веселья и шума, мимо длинного дома и дальше, к маленькому домику ведуна. Показалось или нет – впереди промелькнула светлая меховая накидка, послышался стук. Дверь скрипнула. Йорунн подошла еще ближе – и услышала дрожащий голосок Хельги:
– …придет говорить с отцом о выкупе. А я не могу за другого идти… Я тебе одному отдала свое сердце… Зачем меня мучаешь?
Глаза Йорунн привыкли к темноте, и она разглядела две фигуры, стоящие на пороге. Хельга всхлипывала, теребя в руках теплые рукавицы. Сакси прислонился к косяку и на нее не глядел.
– Ничего я тебе не обещал, о любви сказок не сказывал. Ты же знаешь, я лгать не могу. И жениться на тебе – тоже.
Хельга расплакалась, бросилась его обнимать:
– Люблю тебя… жизнь моя… Не оставляй!
– Предупреждал я, – терпеливо ответил Сакси, – добром это не кончится. Иди домой, после поговорим.
Он отступил на шаг, отстранил ее от себя, и тогда Хельга торопливо стала скидывать с плеч меховую накидку:
– Тогда хоть дитя подари…
– Опомнись, бесстыжая! – зашипел на нее Сакси и метнул сердитый взгляд в темноту, туда, где пряталась Йорунн. Для всеведущего ее присутствие не было тайной. Хельга попыталась снова его обнять, но он оттолкнул от себя девчонку, повернулся и ушел в дом. Несколько мгновений Хельга стояла перед захлопнутой дверью, а потом бросилась прочь, вниз по тропе в сторону моря. Йорунн бегом побежала за ней.
Ох, Матушка Великая, не допусти беды! Вразуми, удержи недоумную…
Она догнала Хельгу только на берегу. Та уже сбросила теплый платок и накидку и стояла, дрожащая, на тонком трескучем льду, а сама чуть ли не в голос ревела со страху, размазывая по лицу слезы. Заметив Йорунн, Хельга метнулась вперед, провалилась по колено в холодное темное море, охнула, когда вода плеснула выше, но упрямо двинулась в глубину. А потом то ли на камне поскользнулась, то ли в мокром подоле запуталась – упала, окунулась с головой в ледяную купель. Только брызги полетели во все стороны.
Йорунн успела сбросить на землю плащ, и как была – в нарядном платье, в сапожках прыгнула в воду за Хельгой. Холод острыми иглами впился в тело, скрутил судорогой руки. Голова Хельги показалась на поверхности, девчонка хрипела, бестолково махала руками, и Йорунн потребовались все ее силы, чтобы помочь непутевой подняться на ноги. Она не сопротивлялась, когда ведунья ухватила ее за волосы и потащила на берег. Только кашляла и стучала зубами.
Ветер тут же прижал холодную мокрую ткань к телу. Схватит простуда, скрутит жаром, ломотой в костях и – поминай как звали… Йорунн торопливо набросила плащ на плечи, закутала дрожащую Хельгу в меховую накидку и силой поволокла девчонку вверх по тропе. Сперва упрямица пыталась освободиться, спотыкалась, даже несколько раз падала, но Йорунн крепко держала ее за руку. Она все убыстряла шаг, потом побежала, и Хельга была вынуждена бежать за ней следом.
Вдвоем они влетели в домик, где жили Смэйни и Йорунн. Старая нянька, увидев их, обмерла и с перепугу даже не нашла, что спросить.
– Матушка, – Йорунн с трудом разлепила онемевшие губы, – разожги огонь посильнее, вскипяти воды… да сухие рубахи неси… и носки шерстяные!
И принялась срывать мокрую одежду с себя и с Хельги. Пока Смэйни развешивала их платья возле очага, молодая ведунья живо растерла девчонку полотенцем, завернула в платок ее оттаявшие в тепле волосы. После укрыла Хельгу меховым одеялом, а как вода закипела, велела парить ноги да заставила выпить целую кружку горького целебного отвара. И про себя не забыла – болеть совсем не хотелось.
А потом села рядом с девчонкой на лавку и спросила тихо и строго:
 – Ты что сотворить с собою удумала? Хочешь, чтобы Великая Мать тебя, неразумную, навсегда в своем Небесном чертоге заперла и назад никогда не выпустила?
Хельга молча глядела куда-то в сторону.
– Разве он тебя обнадеживал? Обещания давал?
– Не давал… – прошептала она.
Йорунн вздохнула, придвинулась ближе, ласково обняла ее за плечи:
– У нас говорят так: насильно мил не будешь. Отпусти его. Если в самом деле любишь, то боль твоя светом обернется, только время дай. Снова начнешь смеяться и радоваться жизни.
Хельга вывернулась из-под ее руки, с отчаянием глянула на ведунью, всхлипнула:
– Много ты в любви понимаешь! Посмотреть бы на тебя, если бы твой единственный от тебя отказался, если бы нелюбимый замуж позвал! Пошла бы?.. Вот и я не хочу. Когда любишь, такая радость несказанная… будто моря расступаются, а ты вниз на самое дно падаешь и все звезды видишь. У него глаза золотые как солнце… я смотрела в них, когда он целовал меня… Лучше умру, чем другому достанусь. Не могу, не хочу жить! И не буду…
– Тебе-то откуда знать, в чем я понимаю, а в чем нет, – горько усмехнулась Йорунн, вспоминая, сколько слез было ею пролито на берегу лесного озера. – Сама этим летом жила, что по огню босиком каждый миг ступала. Думала, потеряла счастье свое. И были мгновения, когда жить не хотелось. Да только боги людей не ради потехи испытывают. Я справилась, и ты эту боль пережить сумеешь, – она погладила Хельгу по голове. – Ты вот что, ложись пока, отдохни. Утро вечера мудренее. Завтра поговорим, подумаем, как нам с тобой дальше быть.
Хельга легла, отвернувшись лицом к стене, натянула на голову пушистое одеяло. Еще долго вздрагивала, хлюпала носом, а потом, наконец, уснула.
Йорунн до глубокой ночи сидела на краю лавки, глядя на уснувшую Хельгу, и все размышляла, что теперь с ней делать, чем ее отвлечь. Нужно приглядывать за глупой девчонкой… но рассказывать обо всем Унн и тем более Ивару молодой ведунье не хотелось. Те долго думать не станут: выпорют нещадно да через седмицу-другую выдадут замуж, чтобы всякая блажь из дурной головы повыветрилась. Замуж за нелюбимого… Врагу не пожелаешь такой судьбы!
И вдруг промелькнула шальная мысль: а что если не зря все так сложилось? Не на эту ли девочку указала ей Великая Мать? Не нарочно ли оттолкнул ее всеведущий Сакси? Хотя Йорунн ни разу не думала о Хельге, как о своей ученице, не знала, согласится ли девчонка перенимать ведовские знания да и получится ли у нее.
Девушка задула светец, забралась под теплое одеяло, тихонько вздохнула. Нелегкий выдался вечер. Хоть бы ясное солнышко поскорее встало, прогнало тьму, да все беды и горести вместе с ней…

Когда Хельга проснулась, Йорунн уже сидела рядом и неторопливо сматывала шерстяные нитки в клубок.
– Легче стало? – тихо спросила она.
Девчонка еле слышно вздохнула. Где уж легче… Боль чуть притупилась, но не ушла. Еще не скоро уйдет. А может, и никогда.
– Все проходит, рано или поздно. Плохое забывается, словно дурной сон, – проговорила Йорунн. – Ночь сменяется днем, зима – теплым летом, хмурое небо снова становится чистым, солнечным. Заживают даже самые глубокие телесные раны, а те, что на сердце, превращаются в воспоминания. Ты только боль в себе не держи, чтоб не точила она тебя изнутри, словно ржа железо. Плакать захочешь – плачь, поговорить захочешь – я тебя выслушаю.
И Хельге помстилось, что возле нее не ведунья сидит, а родная мать, давным давно ушедшая в Нифльхель. Материнские глаза глядели ласково, с легким укором – что же ты с собой делаешь, доченька? – и девчонка, заливаясь горькими слезами, бросилась в раскрытые для нее объятия, туда, где тепло и спокойно, где любая боль утихает, а обиды и беды уже не кажутся такими страшными… Йорунн укачивала ее как ребенка, гладила по волосам, шептала успокаивающие слова. А после напоила мятным отваром и принесла прохладной водицы умыть заплаканное лицо.
– И правда получше стало, – призналась Хельга, когда молодая ведунья поставила перед ней миску с горячей кашей, щедро сдобренной маслом. – Жаль, нет у тебя зелья, которое от печали лечит. Или заговора особого, чтобы все забыть.
– Зелья такого нет, – подумав, сказала Йорунн. – И заговоров особых не припомню. Но зато знаю верное средство от тоски. Простое, но надежное. Еще матушка моя говорила: если тебе плохо – найди того, кому хуже, и помоги ему. И чем больше чужих хворей и недугов исцелишь, тем быстрее уйдет твоя собственная боль. Так и есть, я проверяла.
– Это не для меня, – Хельга бестолково вертела в руках деревянную ложку. – Я недуги и хвори лечить не умею. Ни чужие, ни свои.
– А хочешь, я тебя научу? – предложила Йорунн, внимательно глядя на нее. Девчонка удивленно захлопала ресницами:
– Меня?
– Тебя. Расскажу ведовские секреты: как раны да болезни травами лечить, как целебные снадобья составлять, какую траву когда собирать и для чего. С Великой Матерью научу разговаривать и слушать то, что она говорит. Хоть зима впереди и долгая, слезы лить да печалиться некогда будет. Это я тебе обещаю.
– Я стану ведуньей? – недоверчиво спросила Хельга. И вдруг сжалась вся, глянула с прежним отчаянием: – А если отец меня замуж отдаст?
– О том не переживай, – успокоила ее Йорунн. – Поговорю я с отцом твоим.

С того самого дня каждое утро Хельга стала просыпаться затемно, чтобы вместе с Йорунн идти к морю встречать рассвет. По форме облаков, по цвету неба ведунья учила ее предсказывать, какой будет день, по шуму волн определять, не надвигается ли шторм. После полудня, если позволяла погода, они вместе шли в лес, и Йорунн рассказывала девушке о том, как зимует Великая Мать, показывала места, где под снегом ждали весну многолетные травы. Учила, как нужно в лесу ходить – чутко слушать, зорко смотреть, ласково разговаривать со всем, что ее окружает. А вечером, уже дома, доставала свой ларец с травами да настойками и терпеливо объясняла, какое средство от чего помогает, как их следует смешивать и с чем. И видела: приживается ведовская наука в душе у Хельги, понемногу раскрывается в ней священный дар, и сама девчонка день за днем становится все спокойнее, рассудительнее, а если и начинает болтать без умолку, то только по делу.
О молодом ведуне они ни разу не заговорили. Да и сам Сакси старался как можно реже попадаться им на глаза.

После праздника Самайна пришла настоящая зима с метелями и морозами. Снега выпало столько, что даже по двору многие ходили на лыжах. Ивар Словенин сделал для Хельги и Йорунн по паре удобных широких лыж, чтобы девушки могли спокойно ходить по лесу, не опасаясь провалиться по пояс в сугроб. Иногда вместе с ними отправлялась и Фрейдис. Лыжи для нее сделал Асбьерн, и они были короче и шире, чем у других, но зато лучше держались на снегу. Ярл рассказывал, что у них на родине храбрецы скатывались на таких с самых высоких холмов, держа в руках чаши с водой. И горе тому, кто прольет хоть каплю!
После первых же сильных морозов Снежка перебралась из леса поближе к дому ведуньи и под навесом возле самой стены вырыла себе нору, куда часто приходила на ночлег. Йорунн принесла ей туда соломы и разного тряпья, чтобы серолапой подруге было теплее. И подкармливала волчицу, и гоняла от нее вездесущих собак, и выслушивала недовольное ворчание матушки Смэйни, которая Снежку побаивалась – все же житель лесной, душа звериная, кто знает, чего от нее ожидать. Да еще конунгова пса теперь не отвадишь: каждое утро чуть свет скребется в дверь, окаянный, или лает за стеной – никакого покоя нет!
Зимой что женщины, что мужчины больше сидели по домам. Это было время для ремесел и рукоделия – женщины пряли, ткали и шили одежду, мужчины выделывали шкуры, вырезали из дерева и кости разные вещицы для домашних нужд, некоторые умельцы украшали резьбой стены да столбы длинного дома. Если погода была хорошей – отправлялись на охоту или рыбалку, забавлялись, устраивая кнаттлейк на утоптанном снегу, бегали на лыжах или метали друг в друга снежки, а вечерами сидели у очага, играли на расчерченной доске, передвигая белые и черные фишки или вырезанные из кости фигурки. Такие игры здесь любили: они не только позволяли скоротать время, но и развивали ум – первое, что нужно хорошему воину.
Когда дни сделались совсем короткими, женщины поставили пиво для Йоль – праздника середины зимы. Сто сорок горшков, не больше, не меньше, как требовал обычай. И выбрали коня, которого следовало принести в жертву богам. Длился Йоль целых двенадцать дней, и по каждому из этих дней судили о грядущих двенадцати месяцах. Потому и старались как можно больше пить, веселиться и плясать, ни с кем не ссорясь, не затевая никакой вражды, чтобы весь будущий год прожить в сытости и спокойствии.
Нынешний Йоль оказался вдвойне радостным для младшего брата конунга: накануне его жена занемогла, и Ботхильд, пришедшая проведать ее, объявила, что у Сванвид ближе к концу лета родится ребенок. Новость мигом облетела весь Рикхейм, и на праздничном пиру Эйвинд и его хёвдинги выпили немало пива за будущего сына Халльдора. А еще конунг отсыпал брату щедрую горсть серебряных монет: чтобы его наследник с рождения был богат и удачлив.
– А ты, побратим, когда же порадуешь меня? – громко обратился Эйвинд к Асбьерну. – Женился один из первых, а серебра вам дарить пока не за что.
И рассмеялся, а вслед за ним рассмеялись и остальные. Посыпались шутки; хмельное веселье уже порядком вскружило всем головы. Сидевшая рядом с мужем Фрейдис опустила глаза. Ей стало не по себе от таких разговоров.
– А я не тороплюсь, – спокойно ответил шутникам Асбьерн. – Говорят, у тех, кто спешит, рождаются одни девчонки.
Теперь уже посмеивались над Халльдором – тот только отмахивался, с досадой поглядывая на Асбьерна. А ярл невозмутимо осушил свой рог и стал слушать недавно сочиненные Лейдольвом висы о строительстве корабля: выходило у него очень складно и многое запоминалось.
Фрейдис его не слушала, думала о своем. Прочим что – посмеялись да позабыли. Батюшке ее, Мстиславу, тоже сперва в шутку предлагали взять вторую жену, когда первая и любимая и через год, и через два после свадьбы оставалась неплодной. И он поначалу так же достойно отвечал шутникам и неустанно молился светлому Даждьбогу, а потом то ли устал ждать, то ли испугался, что умрет бездетным… Что если и Асбьерн однажды потеряет веру в то, что она, дочь своей матери, сможет подарить ему сына?
Фрейдис посмотрела на мужа. Он почувствовал ее взгляд, повернулся, и сказал негромко, чтобы услышала только она:
– Не думай о плохом – оно и не сбудется.

После праздника Йоль колесо года поворачивает на весну, и дни потихоньку начинают прибавляться. Но до тепла еще далеко: зима не одну седмицу будет мести метелями, сковывать землю морозами, пронизывать ледяными ветрами. И всякий, сидя дома возле жарко горящего огня, не раз подумает: скоро ли соберутся в путь белые лебеди, приносящие долгожданную весну?
Новый драккар строился трудно, но с каждым днем надежды на то, что корабль получится крепким и ладным, становилось все больше. Груда бревен и досок со временем превратилась в корабельный корпус с выступающими шпангоутами, на которые крепили обшивку. Была уже вытесана мачта, и почти готов упор для нее; Торгест вместе с кормщиками достраивали боковой руль, Хьярти и Лейдольв с молодыми подмастерьями выглаживали борта и форштевень. Двадцать пар весел вырезали умельцы из сосновых стволов; не хватало только одной части драккара, не менее важной, чем все остальные.
– Корабль моего прадеда украшала огромная голова волка и, глядя на нее, все знали: это идет любимец богов Ульв Раудссон с острова Мьолль, – сказал как-то Эйвинд конунг Асбьерну. – Осенью, пока мы были в лесу, я искал подходящее дерево, которое могло бы подарить нам носового дракона. Но ничего не нашел.
– Зимой искать бесполезно, – отозвался ярл. – Как знать, может, грозное чудище явит себя, когда стает снег?
– Может, и так, – отозвался Эйвинд. – Нужно успеть до того дня, когда корабль будет спущен на воду. Иначе без носового дракона это будет не драккар, а всего лишь огромная лодка.

Этой зимой бывшие соперницы Хельга с Халлой на удивление всем крепко сдружились. Оно и понятно: Йорунн часто бывала в доме у Ботхильд, вызнавала, как та лечит разные женские хворости, делилась тем, что знала сама, и Хельга приходила вместе с ней. Слово за слово – и старые обиды, стоявшие между ней и Халлой, пропали, словно их и не было. Иной раз Йорунн, глядя на то, как они сидят рядышком, голова к голове, и тихонько о чем-то шепчутся, припоминала им давнишнюю драку: мол, быстро же вы забыли, как таскали друг дружку за волосы… Девчонки в ответ лишь фыркали и опускали глаза. Переменившаяся жизнь постепенно меняла и их самих, делала терпимее, мудрее, покладистей. Пройдет немного времени, выберут их славные мужи и будут потом гордиться своими женами. А если еще и наука пойдет впрок – цены им обеим не будет.

Весне-Гудрун оставалось совсем недолго ждать появления на свет их с Лодином сына. Она уже ходила по дому неторопливо, придерживая большущий живот, делала только самую легкую работу и перестала поднимать на руки Асгерд, которая еще только училась ходить. На время заботы о девочке охотно взяла на себя Фрейдис. Не только потому, что жалела малышку и хотела помочь подруге – была у словен такая примета: если бездетная женщина понянчит чужого ребенка, у нее вскоре появится свой.
Она пока еще не чувствовала на себе косых взглядов, но замечала, что старшие жены то и дело как бы невзначай заводят в ее присутствии разговоры о разных хитростях и обрядах, помогающих зачать ребенка. Про «ячменное дитя» Фрейдис знала – в изголовье ее кровати было спрятано целых три запеленутых в лоскутки крошечных фигурки. Наговоренную воду она тоже пробовала: пила сама и тайком давала выпить Асбьерну. И дощечка со священными рунами давным давно лежала у нее под подушкой. Но ни один из этих проверенных способов не помогал.
Йорунн, выслушав ее жалобы, посоветовала подруге не откладывая навестить Ботхильд. Успокоила: мол, если что не так – повитуха и причину найдет, и как лечить подскажет. Фрейдис сложила в корзину угощение и подарки, и, собравшись с духом, отправилась в маленький домик, стоящий у самого леса. А вечером того же дня заглянувший в свои покои Асбьерн застал жену в слезах.
– Что случилось, чаечка? – тревожно спросил он, садясь рядом и обнимая ее за плечи. – Да что с тобой?
– Я детей хочу, – горестно всхлипнула Фрейдис. – Сыновей, на тебя похожих… Матушка моя хоть знала, в чем ее беда: болела она, а я здорова. Ботхильд меня везде ощупала, осмотрела… говорит, рожать можешь хоть семерых. А я не могу… Почему так? Она не знает, и я не пойму… а к Сакси идти стыдно. Он хоть и ведун, но мужчина… мальчишка. Может, ты его спросишь, что с нами не так?
Асбьерн долго молчал, прижимая ее к себе. Потом вздохнул:
– Подождем еще немного. Если и весной не будет удачи, спрошу у Сакси, чем я прогневал богов.

С любой, даже самой трудной работой можно справиться, если есть умелые руки и терпеливый характер. Поздними вечерами Йорунн расстилала на чисто выметенном, выскобленном полу алую ткань, разглядывала готовую вышивку, прикидывала, как сделать, чтобы не только нарядным получился подарок любимому, но чтобы еще и удачу принес да беду отвел. Придумывала затейливые золотые узоры – сплетения рун, приносивших благословение богов, защищавших от всякого зла. А на подкладке, где не увидит ничей любопытный глаз, вышивала словенские обережные знаки – от огня, от меча, от предательства и болезни.
Кроме всех хлопот и забот, молодая ведунья продолжала потихоньку осваивать хитрую науку пребывания в зверином или птичьем теле. Йорунн рассудила, что неспроста таким способом ей удалось тогда подать о себе весточку Инрику. Видимо, Великая Мать наградила любимую дочь еще одним дивным даром, который может в будущем пригодиться ей или послужить кому-то еще.
 Раз за разом она делала попытки вновь взглянуть на мир чужими глазами. Но днем не всегда получалось уединиться, а ночью было невозможно приманить к дому шустрых лесных птах. С наступлением холодов птицы стали редко прилетать в Рикхейм, и тогда Йорунн решила, что надо попробовать начать с мелкого домового зверья. К примеру, с обычной мыши.
Выбрав время, когда никого поблизости не было, девушка ложилась на лавку, закрывала глаза и представляла, будто разделяется надвое – одна Йорунн, невидимая и легкая, словно ветер, поднимается с лавки, а другая продолжает спокойно на ней лежать. Она знала, в каком углу находится мышиное гнездо и всеми мыслями устремлялась туда, где еле слышно возились и попискивали крошечные серые зверьки. Их души казались ей теплыми огоньками – одна, вторая, третья… К одному из таких огоньков невидимая Йорунн однажды и потянулась, стала вливаться в пушистое тельце, словно вода в сосуд. И вдруг на мгновение увидела мышиное гнездо изнутри, ощутила беспокойство маленького зверька, услышала чужие суетливые мысли и, что совсем удивительно, поняла их…
От неожиданности девушка вздрогнула и тут же открыла глаза. Голова с непривычки кружилась, сердце колотилось, как от быстрого бега, а все ее тело покрылось испариной, да такой, что хоть снимай да выжимай нижнюю рубашку. Было и страшно, и радостно оттого, что она своего добилась. Ничего, потом будет легче. Йорунн это твердо знала.
Постепенно она выучилась подселяться в мышиное тельце, не беспокоя серенькую хозяйку. А освоившись как гостья, стала пытаться направлять мышку так, как нужно было ей, ведунье. Но делала это осторожно, бережно, чтобы не причинить вред маленькому зверьку, безвинной душе.
А когда зазвенели первые ручьи, Йорунн уже не только мышкой становиться могла, но и воробушком, и проворной синицей. Правда, пока на короткий срок, но девушка не сомневалась: пройдет время – и она сможет оставаться в птичьем или зверином теле столько, сколько ей захочется. Или понадобится – как знать...

Зима всегда неохотно уступает место весне. Не было еще такого, чтобы с вечера сугробы, а с утра уже молодая трава на проталинах и деревья с набухшими почками. Но весна всегда приходит по-разному. Бывает еле-еле, с трудом просыпается богиня весны Леля, а иногда мигом открывает ясные глаза и теснит прочь злую Морану. А еще говорят, что ранняя весна случается тогда, когда на помощь Леле приходит ее мать Лада, богиня любви и плодородия.
В этот раз Мать и Дочь вместе взялись за дело. Еще случались метели, и вечером схватывал землю мороз, но с утра, едва появлялось на небе солнышко, начинало капать с крыш, а к полудню на утоптанных дорожках блестели лужицы талой воды. Птицы, не покидавшие на зиму родные края, принимались весело щебетать, зная, как ненавистна их песня темным богам – почти так же, как раскаты Перунова грома. Высокие сугробы становились плотнее, ниже, а потом убегали в Землю-Мать звенящими водами. Еще немного – и появятся первые проталины, побежит по стволам деревьев сок, неся жизнь будущей листве, а там и море начнет беспокойно ворочаться под ледяным панцирем, и однажды вдохнет полной грудью, взломает ледяные оковы…

В один из теплых погожих дней ощенилась Снежка, и теперь из ее логова доносилось слабое попискивание. Вард никого даже близко не подпускал к укрывищу – ни людей, ни тем более собак. Позволял подойти только Эйвинду и Йорунн, да и то зорко следил, чтобы не вздумали заглядывать под навес. Йорунн каждый день приносила волчице рыбу и хлеб, ставила возле логова большие плошки с водой – чтобы прибывало молоко, Снежке нужно было не только хорошо питаться, но и много пить.
– Я все думаю, на кого щенки похожи будут, – как-то сказал Эйвинд, когда они с Йорунн стояли на берегу, на своем излюбленном месте, и смотрели на почерневший ноздреватый лед.
– А вот выберутся из логова, и увидим, – улыбнулась девушка. – Одно знаю: таких собак ни у вас, ни у нас, словен, еще не бывало.

Асбьерн и его люди стали готовиться к походу в словенские земли. Заранее просмолили обшивку драккара, заменили кое-что из оснастки, чтобы, едва море очистится ото льда, можно было отправиться в путь. А он обещал быть неблизким. От Вийдфиорда до устья реки Воронки, на берегу которой стоял городок Радонец, он же Гледеборг, идти было больше двух седмиц, да и то при хорошей погоде и попутном ветре. Как ни надеялись на удачу ярл и его хирдманны, все прекрасно понимали, что и ветер, и море по весне переменчивы – не угадаешь, как доплывешь, и не придется ли провести несколько дней в тихом заливе, пережидая шторм.
Об одном только уговорились Асбьерн с Эйвиндом: чтобы драккар вернулся не позднее, чем через двадцать дней после праздника Сумарблот. Как раз тогда в Рикхейм должны были прийти корабли побратимов-датчан.

Боги благоволили Эйвинду конунгу: весна выдалась солнечная и теплая. Старожилы в Рикхейме говорили, что море уже много лет не вскрывалось так рано, и это было добрым знаком. Как только установились ясные дни, драккар спустили на воду и стали грузить для дальнего похода. Засидевшиеся в домах хирдманны спорили, кто пойдет с Асбьерном, тянули жребий, всеми правдами и неправдами старались заполучить место на корабле. Один только Лодин, которого ярл собирался взять кормщиком, отказался плыть. Сказал:
– Не сердись, Эйдерссон. Я останусь, потому что у моей жены вот-вот должен родиться сын.
Асбьерн ничего не ответил, только кивнул. Если бы Фрейдис ждала ребенка, он бы тоже остался с ней. Или ушел бы в поход, но ненадолго.
Вещи его жены уже принесли на драккар, а сама Фрейдис стояла на берегу и о чем-то говорила с ведуньей. И ярлу вдруг подумалось: а что если на чужой земле осенит их удача? Что если словенские богини, с рождения хранившие Фрейдис, обрадуются ее возвращению и помогут ей зачать сына или дочь? Есть же у словен такая поговорка, про родной дом и стены.
Перед самым отплытием Лодин пришел к Асбьерну и передал ему небольшой сверток.
– Вот, возьми. Передай это отцу и матери Гудрун. Скажи им, что это свадебный выкуп за дочь, и что теперь она будет считаться моей по закону.
Халльдор, уходивший вместе с Асбьерном, тоже готовил словенской родне подарки и украдкой вздыхал. Боги посмеялись над ним, заставив дважды выплачивать мунд – сперва приемным родителям, потом настоящим. О встрече с ними молодой брат вождя старался не думать: кто знает, понравится ли он отцу и матери Сванвид, не припомнят ли они ему прошлогодний набег. Он бы припомнил, если бы разом потерял двух дочерей. И на порог не пустил бы разбойника, посягнувшего на самое дорогое.
А Йорунн попросила подругу поклониться за нее всем словенским богам и особенно Макоши, да привезти ей в берестяном коробе родной землицы, хотя бы пару горстей. Для чего – не сказала, но Фрейдис и так догадалась: не иначе для какой-нибудь ведовской ворожбы или обряда.

После того, как драккар Асбьерна покинул Вийдфиорд, конунг и молодая ведунья еще долго стояли на берегу, глядя, как ветер гонит по морю плескучие шумные волны. Слово за слово – вспомнился остров Хьяр, и поход, в который Йорунн и Фрейдис отправились не по своей воле. Тогда-то ведунья и рассказала Эйвинду о том, как с помощью Великой Матери обрела крылья и сумела привлечь внимание датчан. Да еще поделилась тем, что теперь сама научилась становиться птицей или мелкой зверушкой. Думала, что любимый удивится или похвалит ее за старания… но Эйвинд конунг лишь улыбнулся:
– Вряд ли такое возможно. Примерещилось тебе.
Она попыталась было спорить, но в ответ получила лишь снисходительную усмешку. Мол, знаем мы Йорунн целительницу и травницу, но не колдунью… Девушка в сердцах топнула ногой: да что же такое сказать или сделать, чтобы ты мне поверил, вождь? Хотела было обидеться, а потом передумала. Решила поступить по-другому, более мудро. Да так, чтобы у конунга все сомнения разом отпали.

В тот же день ближе к вечеру, когда Эйвинд вышел из корабельного сарая и стал подниматься по тропинке к длинному дому, что-то маленькое и шустрое бросилось ему прямо под ноги. От неожиданности вождь застыл на месте. Пригляделся – перед ним на тропе крутилась и прыгала пушистая белка. Серый зимний мех еще не начал сходить с боков зверька, но на голове и спинке уже проглядывала рыжина. Озорно блестели глаза-бусины, и даже тени страха не было в них, словно не лесная она была, а ручная, к людям привыкшая.
– Ишь ты, храбрая какая, – начал было конунг и осекся. Белка вдруг зацокала, подскочила ближе и, вцепившись в голенище сапога, как по стволу дерева, стала карабкаться вверх по его ноге. Добравшись до пояса, переметнулась на спину и мигом забралась Эйвинду на плечо. Вождь замер, не зная, что и думать. А странная белка пощекотала усами его шею и вдруг легонько ткнулась холодным носом прямо в щеку. Эйвинд вздрогнул, удивленно повернул голову:
– Йорунн…
Белка снова зацокала, смешно шевеля усами, а потом уселась и стала намывать мордочку. Вождь осторожно протянул руку, погладил пушистый мех:
– Ах, ты, озорница… Ну прости, что сразу не поверил. И правда, удивительным даром наградили тебя боги.
Белка распушила хвост, потерлась о его пальцы, а потом проворно спустилась вниз на землю и была такова.
С того дня Эйвинд стал часто видеть неподалеку шустрого зверька. Нет-нет, да промелькнет рядом, а когда не видит никто – заберется на плечо, посидит немного да и убежит по своим беличьим делам. И на душе у него сразу делалось тепло и спокойно, словно любимая издалека улыбнулась, ласковое слово прошептала.

До словенского городка Гледеборга драккар добирался шестнадцать дней и ночей. Погода была ровной, несколько раз налетал ветер, но волны поднимались невысоко, даже не перехлестывали через борта. Хотя весна есть весна: вечерами в море холодало так, что не только снасти, но и бороды гребцов покрывались инеем, поэтому Асбьерн на ночь отводил корабль к берегу, где его люди могли погреться возле костров и выспаться в теплом и сухом шатре. Фрейдис терпеливо сносила все тяготы морского похода и только считала дни да поглядывала вперед – скоро ли покажутся знакомые берега?
На семнадцатый день, когда к полудню развеялся густой утренний туман, вдали разглядели широкий мыс и темную полосу леса, которую разделяла надвое протока – река Воронка. А когда подошли еще ближе к устью, увидели над лесом островерхие крыши деревянных башен. Славный город Радонец стоял на холме, а вокруг, словно малые дети к отцу, лепились скопища приземистых изб и землянок.
– Земля родимая, – чуть слышно прошептала Фрейдис. – Здравствуй…

Подходить к берегу сразу не решились. Встали поодаль, подняли на мачту выкрашенный белой краской круглый щит. Стали ждать, когда появятся княжьи люди, или сам князь – уж как повезет.
Всадники появились на берегу довольно скоро. Десятка три, не меньше, конных с оружием и в броне, и с ними еще несколько пеших, одетых легко – видимо, местных. Фрейдис, стоявшая на носу корабля, сразу узнала братьев и показала их Асбьерну:
– Впереди на белом жеребце Мстислав князь. Рядом с ним на соловой кобыле Ратибор, а чуть поодаль, в синем плаще на гнедом коне – Радим. И дружина княжеская, вся как есть: отроков не взяли, только проверенных, опытных воинов. Думаю, те, кто живет в селище, узнали корабль, и беседы с тобой вести князь не намерен. Драться хочет, отомстить за прошлогодний набег.
– Драться, значит, – задумчиво проговорил ярл. И приказал править к берегу. А когда драккар подошел совсем близко, велел своим людям снять прочные кожаные куртки и показать, что под ними нет никакой брони. И завязать ножны ремешками в знак того, что пришли с миром. Хотя сам – что скрывать? – с тревогой поглядывал в сторону берега: не полетели бы стрелы…
– Братья никогда не нападали на безоружных, – словно услышав его мысли, проговорила Фрейдис. – И вряд ли в мое отсутствие здесь что-то переменилось.
Она скинула с плеч теплый плащ и выпростала из-под платка длинную золотистую косу. А потом помахала рукой собравшимся на берегу и звонко крикнула:
– Мстиславушка! Радко!
Княжичи переглянулись меж собой, снова повернули к ней удивленные лица, а потом разом бросили поводья и спешились. Не успели с корабля спустить сходни, как Долгождана очутилась в объятиях старших братьев. Асбьерн выждал немного, подошел, не торопясь, и сказал на словенском:
– Мир тебе и твоему дому, князь Мстислав Мстилейвссон. Я, Асбьерн, прозванный Счастливым, привез сюда твою сестру, ставшую мне женой. Какой выкуп с меня потребуешь, родич?
И посмотрел прямо в глаза князю. Спокойным и открытым был его взгляд.
– Асбьерн Счастливый, – проговорил русобородый крепыш Мстислав. – Не ожидал я… Мы собрались здесь встречать викингов, но ты на них не похож. Хотя корабль приметный.
– Уж не разбил ли ты тех северян, которые прошлой весной разорили селище и взяли в плен нашу Долгождану? – спросил самый младший из братьев, Ратибор.
Ярл вздохнул, собираясь с мыслями, подыскивая верные слова, чтобы объяснить… Но жена опередила его, улыбнулась, проговорила с ласковой укоризной:
– Так ли учил вас батюшка гостей привечать? Путь наш был долгим и трудным, люди по жаркой бане да по пище хорошей соскучились. А прямо с дороги какой разговор?
– И то верно, – отозвался до поры молчавший средний брат, Радим. – Веди свой корабль вниз по реке, Асбьерн Счастливый. Я поеду берегом и покажу тебе, где его можно поставить.

Славный город Радонец принял их хорошо. Для гостей с севера натопили бани, после в княжеском тереме накрыли столы и собрали ужин. Мстиславовы гридни с любопытством разглядывали ярла и его хирдманнов, а те знай налегали на угощение. Только Асбьерн почти ничего не ел и сразу после ужина поклонился хозяевам, попросил его выслушать, не откладывая. Князь сказал – добро, и позвал его в свои хоромы. Долгождана пошла вместе с мужем, и на душе у нее было неспокойно: слишком горячий нрав у старшего брата, сумеет ли он сдержаться, когда услышит от Асбьерна всю правду?
Разговор получился долгим и трудным. Ярл начал издалека – рассказал про Хьяльтланд, откуда был родом, про своего отца и гибель семьи МакГратов. И про то, как однажды встретил молодого Эйвинда Торлейвссона, которому стал побратимом. Мстиславичи слушали его историю молча, пока еще не понимая, к чему ведет речь Асбьерн. Только когда он заговорил о первом походе к словенским землям, братья оживились.
– Было дело, – кивнул Ратибор. – После той памятной ночи многих ваших похоронили. Так и не поняли мы, что же произошло, с кем была битва.
Взгляд Асбьерна стал тяжелым. Пришлось рассказать без утайки о предательстве Ормульва хёвдинга и о том, как его самого, раненного, подобрала на берегу и выходила юная ведунья Любомира. Братья удивленно переглянулись:
– Говоришь, двенадцать седмиц у нее прожил? И никто о том не знал?
– Спросить бы саму Любомиру, – хмуро проговорил Радим, – да прошлой весной разбойники с севера и ее увезли на своем корабле.
Долгождана смотрела на мужа и видела, как тяжело дались ему следующие слова:
– Я знаю. Я был тогда с ними.
Лица троих братьев стали каменными. И тогда она с перепугу встряла в разговор, принялась торопливо объяснять:
– Так ведь о предателе тогда еще не знали, на вас думали! А Эйвинд конунг и Асбьерн девчонок в обиду не давали: Любомира и теперь ведовством занимается, она клятву вождю принесла. И если все сложится как задумано, быть ей невестой конунга, а после женой!
Ярл тихонько сжал ее ладонь, взглядом попросил: помолчи… И заговорил сам.

До глубокой ночи просидели они за беседой и не расходились, не гасили светцы до тех пор, пока обо всем не было рассказано. И о том, как погиб Ормульв Гуннарссон, и о том, как переселялись в Рикхейм, и о том, что собрались в начале лета отправиться на Мьолль, отвоевывать то, что по праву принадлежало Эйвинду конунгу. И еще о том, что в случае победы вся земля в Вийдфиорде останется Асбьерну, и жители Рикхейма назовут его своим вождем. Только о том, что побратиму нелишней была бы помощь, Асбьерн пока ничего говорить не стал. Князю и так было над чем поразмыслить.
– Я мог бы солгать вам и заставить жену утаить от вас правду. И вы бы никогда не узнали, как все было на самом деле, – проговорил ярл напоследок. – Но я решил, что не годится начинать знакомство с обмана, и уж совсем плохо лгать своим родичам. Теперь сами решайте, как с нами поступить.
Он поднялся, поклонился Мстиславу и его братьям и, обняв жену за плечи, вышел вон. Заспанный отрок проводил их в заранее приготовленную спальню-ложницу. И только когда они с Фрейдис остались наедине, Асбьерн устало спросил:
– Ну, что думаешь? Не погонят ли нас прочь твои братья?
– Погнать не погонят, – отозвалась Долгождана, – но и плыть с тобой не поплывут. Мстиславу и в городе забот хватает, а Ратибор с детства таков – куда старший брат, туда и он. Радима не отпустят: он самый разумный у нас, князь без его слова ничего не решает. Да еще здесь привыкли воевать пешими или конными. Нет у нас боевых кораблей, разве что лодьи небольшие, торговые.
Ярл еще больше нахмурился, но промолчал. Все же верилось, что не оставят его благосклонные боги. Кто знает, может все еще переменится утром – оно, как здесь говорили, гораздо мудрее, чем вечер.

Едва рассвело, князь послал за Асбьерном. Ярл пришел в его покои вместе с женой, мысленно готовясь к самому худшему. Мстиславичи, похоже, остаток ночи провели без сна, решая, как поступить с ними, и он только об одном молил богов: чтобы справедливый княжеский гнев не коснулся Фрейдис.
– Коли все было так, как ты давеча рассказывал, мы не вправе держать на тебя зла, – проговорил Мстислав. – Пришел ты в Радонец как честный гость, ел с нами хлеб за одним столом, спал под одной крышей. Сестра тобой не обижена, и вижу я, что ты крепко любишь ее, бережешь. И то, что не побоялся нам правду открыть, когда мог бы и промолчать, говорит о том, что ты благороден и храбр. Думается мне, многие гордились бы таким родичем. Что скажешь, Асбьерн сын Эйдера?
– Скажу, что и мне выпала великая честь породниться с сыновьями славного отца, – ответил ему Асбьерн. А потом по древнему обычаю развязал ремешки на ножнах, вытащил меч и, призвав в свидетели хьяльтландских богов, пообещал ни словом, ни делом не нарушать священные узы родства и, если потребуется, по первому же зову прийти на подмогу.
Мстислав выслушал его и кивнул. Но тут подал голос молчавший до поры Радим:
– Только пусть ваш конунг заплатит виру за каждого увезенного прошлой весной человека, как того требует Правда. И не как за раба, а как за вольного – чистым серебром.
– За конунга, – произнес ярл и выложил на стол туго набитый кошель.

А ближе к вечеру на княжеском пиру Асбьерн при всех вручил князю богатый выкуп за единокровную сестру и подарил новой родне приготовленные заранее подарки. Мстиславу достался большой серебрянный кубок для вина, украшенный замысловатой резьбой и цветной эмалью, а княгине Любаве – нить крупного жемчуга редкой красоты. Среднему брату Радиму поднесли тугой охотничий лук, сделанный Лейдольвом из ясеня, и расписной колчан для стрел, а его жене – нарядные золотые серьги. Младшему, Ратибору, подарили двух крупных толстолапых щенков северной лайки, а его молодую жену порадовали затейливым серебряным браслетом-змейкой. Мстиславичи подарками остались довольны. Особенно рад был Ратибор – щенки оказались его сбывшейся давней мечтою. Он прямо за столом тискал их и целовал обоих в морды, к неудовольствию жены, которая собак терпеть не могла.
А счастливая Долгождана сидела рядом с Надёжей, Радимовой женой, и им было не наговориться, как в прежние времена. Когда-то давно приставил батюшка-князь к малолетней дочери безродную, но толковую девчонку, которая была лет на пять ее старше – чтобы присматривала за княжной да приучала ее к домашней работе, показывала, что да как делается. С тех самых пор сдружились они с Надёжей, а прошло время – красивая и добрая девушка приглянулась среднему княжичу, сыграли свадьбу. Теперь у Радима с Надёжей уже подрастали две маленьких дочери, ждали третьего, по всем приметам сына. Потому долго на пиру Надёжа рассиживаться не стала – чуть пригубила сладкого меда, когда поднимали чаши за здоровье князя Мстислава и чужеземного боярина по имени Асбьерн, отломила кусочек румяного яблочного пирога, да и удалилась к себе в светлицу. Позвала с собой Долгождану – показать маленьких дочерей, расспросить о том, о чем при всех за столом обычно не спрашивают.
– Скучала я без тебя, – призналась Надёжа. – Мы тут не знали, что и думать, где искать. Людей посылали вдоль берега за Ковашу до самой Ижоры – вдруг да видели где разбойников. Ближе к осени всякую надежду потеряли. А тебе, я гляжу, повезло несказанно. Давно ли ты замужем?
– Летом будет год, – неохотно проговорила Долгождана и увидела как изменилось лицо подруги, стало слегка озабоченным. Но мудрая Надёжа ничего больше выпытывать не стала. Молча посадила на колени золовке кудрявую и розовощекую младшую дочку.
– Ты лучше посоветуй, – попросила Долгождана, чтобы отвлечься, – что мне сказать родне других увезенных девчонок? Ведь не все из них получили свободу, многих датчане купили и забрали с собой в Готланд. С тех пор мы ничего не слыхали ни про Яринку с Красой, ни про Загляду... Завтра поутру нужно ехать в селище, а я и не знаю, то ли всю правду людям открыть, то ли утешить какой небылицей.
– Выдумывать не смей. Чай, не баснь для малых детей сказывать будешь, – ответила ей Надёжа. – Но и правду поднести можно по-разному. Главное, чтобы у отцов-матерей осталась надежда на то, что однажды и их кровинушку привезет на большом корабле славный чужеземный воевода. Так легче жить, даже если этого никогда не случится.

У родителей Весны и Зорянки, кроме дочерей, подрастали еще сыновья – мал мала меньше. И хотя отец молча хмурил брови, слушая рассказ Долгожданы, и без особой приязни поглядывал на чужеземцев, а мать плакала, не переставая, было видно, что мальчишкам Халльдор понравился. Они так и крутились возле него, разглядывали воинский пояс и ножны, скрывавшие меч, и все подначивали друг дружку подойти поближе и сесть рядом на лавку. Младший брат конунга даже на них не смел поднять глаз – сидел с горящими от волнения щеками, глядя в пол и позабыв всю словенскую речь, которой терпеливо учили его Зорянка с подружками.
– Свадьба у них с Халльдором была осенью, в канун Радогоща. На севере в это время справляют праздник урожая, – рассказывала Долгождана. – Пир собрали богатый, веселились до глубокой ночи…
– Выходит, пировали лучше, чем на свадьбе старшей сестры? – спохватилась мать. Долгождана помедлила немного, потом ответила:
– Весна, как и полагается, вышла замуж раньше, еще до Купалы. Мы тогда на острове Хьяр жили, каменистом, голодном… не до богатых угощений было, ячменной каше и то радовались. Зато теперь живут они с Лодином хорошо, ни в чем нужды не знают. Девочку-сироту взяли себе, а теперь уже, верно, и сын у Весны родился.
– Лодин хороший человек, и наш конунг ценит его, – проговорил Асбьерн, поднимаясь и с поклоном протягивая хозяину дома увесистый сверток. – Это он просил передать вам как выкуп за невесту, чтобы ему потом не пришлось вводить в род своих сыновей. Чтобы ваша дочь стала ему женой по закону.
Суровый селянин принял сверток, чуть развернул, а потом отодвинул в сторону, не изменившись в лице. Тогда Асбьерн подтолкнул Халльдора, и молодой воин, отчаянно смутившись, стал выкладывать на стол подарки – отцу, матери, младшим ребятишкам… Мать тихо ахнула, увидев серебряные застежки для плаща и подвески – невиданное богатство! А Халльдор низко поклонился родителям и начал что-то быстро говорить. Долгождана пересказала его речь по-словенски:
– Если покажется, что выкуп слишком мал, он обещает потом привезти еще, сколько скажете. И еще он сказал, что никогда не обидит Зорянку, будет ее любить и беречь. А когда у нее родится сын, он позволит ей дать ему второе, словенские имя, какое она пожелает.
Какое-то время хозяин дома молчал, задумчиво поглаживая бороду. Потом вздохнул и, поднявшись со скамьи, повернулся к жене:
– Ну что, мать, накрывай на стол…

А родителям прочих девчонок рассказали, что уплыли их красавицы в Готланд, присматривать себе женихов среди датчан – мол, на острове Хьяр неженатых мужчин почти не осталось. Больше ничего Долгождана рассказывать не стала, но пообещала при случае узнать у датского хёвдинга, какую судьбу выткала Доля для каждой из девушек.

Время здесь летело быстро, словно на ласточкиных крыльях. И порой Долгождане хотелось думать, будто они вернулись сюда насовсем. Снова каждое утро за окнами княжеского терема вставало ясное солнце, снова ветер шелестел молодой березовой листвой, приносил со двора отзвуки знакомых голосов. Снова весело поскрипывали под ногами ступени, когда Долгождана поднималась в свою девичью светлицу. И казалось, что теперь так будет всегда… Но на пятый день их пребывания в Радонце Асбьерн стал собираться в обратный путь. Дольше гостить было некогда – их ждали в Рикхейме. Пусть и без обещанной ярлом подмоги.
Асбьерн так и не заговорил об этом с Мстиславичами, не стал просить их послать своих воинов с ним на север, биться за неведомый, чужой остров Мьолль. Но если спрашивали – охотно рассказывал о предстоящем походе, о строительстве корабля. В ответ князь делился с ним своими заботами: говорил про то, как по осени поедут за данью на север и восток, как будут принимать гостей из соседнего города. Ратибор звал ярла с дружиной поохотиться на медведя, на кабана, или хотя бы проехаться с ловчими соколами за пестрыми утками. Один Радим ничего не говорил, только молча слушал и задумчиво теребил усы.
Накануне отъезда Асбьерн все же отправился на охоту с Мстиславичами. Взял с собой Халльдора и еще нескольких хирдманнов. Долгождана осталась дома перебирать приданое – что оставить за ненадобностью, а что взять с собой. Вновь расставаться с братьями и с родной словенской землей ей не то что не хотелось – даже думать об этом было больно. Но она понимала, что по-другому нельзя. Женская судьба – всюду следовать за мужем, быть ведомой, разделять с любимым все радости и тяготы жизни. А иначе незачем и замуж выходить.
Скрипнула дверь, и в светлицу заглянула Надёжа. Увидев опечаленную Долгождану, невестка подошла, села рядом. Вздохнула:
– Привыкла я, что ты снова дома. Все думала, вдруг останетесь? Хорошо бы жилось здесь твоему ярлу, Мстислав высоко бы его посадил.
– Он Эйвинду конунгу, побратиму своему, клятву дал, – покачала головой Долгождана. – И пока жив, ее не нарушит. Но если нынче вернут они Мьолль, я упрошу его приходить сюда каждое лето.
Надёжа обняла ее, погладила по голове. А потом прервала долгое молчание:
– Попросить тебя хочу…
– О чем? – Долгождана глянула на нее и удивилась, заметив на лице невестки и смущение, и какую-то тревогу. Надёжа снова вздохнула:
– Замолви перед мужем словечко, пусть возьмет с собой на север брата моего, Лешко. Он всю жизнь бродит по свету, ищет свое место, да нигде не находит. Прошлой осенью притек в Радонец еле живой, с трудом оклемался, а теперь и здесь ему невмоготу… Жалко мне его, понимаешь?
– Отчего же жалко? – спросила Долгождана. – И почему я раньше ничего не слыхала о твоем брате? Он у тебя случаем не безумец?
– Нет, что ты! – отмахнулась Надёжа. А потом призналась: – Я сама о нем много лет ничего не слышала, и боялась, что он уже не вернется. Не любят люди Лешко, гонят отовсюду, а то и грозятся жизни лишить. У него еще в юности дар особый открылся… колдуны его сманивали служить самой Моране-Смерти. Но он не поддался на их уговоры и наглухо затворил в себе темный дар. Вот только печать Мораны никуда не делась, и люди ее чувствуют. Сначала просто за спиной шепчутся, стороной обходят, а чуть где корова издохнет, или неурожай случится, или мор пройдет – сразу на Лешко показывают: он, мол, виноват! А с колдунами разговор короткий: утопить, в землю живьем закопать или сжечь…
Долгождана нахмурилась. Не ожидала она такой просьбы, да и не нравилась она ей. Но и отказать невестке и подруге она не смела.
– Я тебе за него ручаюсь, – уговаривала Надёжа. – Лешко зла никому не желает, а если попросить его по-хорошему – может беду отвести. Когда Смерть-Морана нежданно приходит за человеком, только мой брат знает, как удержать ее и прогнать.
– Не мне решать, – наконец, ответила Долгождана, – кого брать с собой, а кого нет. Пусть твой Лешко сам придет к Асбьерну, поговорит с ним. А там видно будет.
Надёжа помолчала немного, а потом сказала:
– Муж мой с дружиной своей говорил намедни. Хочет с вами на север плыть, земли далекие посмотреть, удаль воинскую в бою показать. Вот только князь не позволит, начнет его отговаривать. Да и мне разлука с ним что ножом по сердцу… Но если ты поможешь моему брату лучшую долю найти, я отпущу Радима. А с Любавой пошепчемся – так и Мстислав не особо противиться будет.

Братьям решение Радима не понравилось. Долго спорили они, чуть не рассорились совсем, да к счастью хватило ума отложить разговор на утро. И то ли за ночь поостыли все трое, то ли подсуетились их хитроумные жены, но утром князь выслушал Радима уже спокойно и, в конце концов, махнул рукой:
– Ума у тебя палата, а разума маловато. Поступай как знаешь.
Своего корабля у Радима, конечно же, не было. Но драккар пришел налегке, поэтому смог принять на борт лишнюю дюжину храбрецов и их вождя. А Асбьерн сказал Радиму:
– Обещать большой поживы не буду. Но если возьмем корабль в бою, он будет твой.
Две дружины стали собираться в дальний путь. Перед самым отплытием к ярлу подошел невысокий, слегка прихрамывающий мужчина с обильной сединой в темно-русых волосах. Лицо у него было вроде бы даже красивое, глаза серо-зеленые, да только взгляд неприятный, пронзительный и тяжелый. Долгождане он сразу не понравился.
– Кто такой? – спросил Асбьерн. – И что тебе от меня нужно?
– Зовут меня Лешко, – ответил ему незнакомец. – Пришел я проситься к тебе на службу. Возьми меня с собой, ярл. Может, для чего пригожусь.
Асбьерн оглядел его, усмехнулся:
– Что же князьям здешним служить не хочешь? Уж не скрываешься ли ты от правого суда?
– Нет, ярл, – Лешко покачал головой. – Не совершил я ничего подсудного и скрываться мне незачем. Только… доля моя такова, что люди думают иначе.
– Почему? – спросил Асбьерн, еле приметно нахмурившись. От его внимательного взгляда ничто не ускользало; каким-то внутренним чутьем он распознал в этом потрепанном жизнью человеке сокрытую неведомую силу. И тот, кто хотя бы раз был на волосок от смерти, не мог ошибиться в природе этой силы.
– Врать тебе не стану, – Лешко прищурился. – Дар у меня есть. Особенный дар, не такой, как у прочих ведунов. Предвиденьем я не силен, но возвращать к жизни тех, кому назначено умереть, я умею.
Долгождана стояла неподалеку и слушала их разговор. По лицу Асбьерна уже было видно, что он ответит.
– Твои умения и здесь пригодятся, – махнул рукой ярл. – Есть у нас свой ведун в Вийдфиорде.
Лешко вздохнул, отступил на шаг, смиряясь с отказом. Невесело усмехнулся:
– Слыхал я про вашего ведуна. Оно конечно, мне с ним не тягаться: мой отец – смертный воин, его отец – бессмертный бог…
И тогда Долгождана подошла к мужу и тихо, чтобы не услышал никто, сказала:
– Не гони его. Вот о чем подумай: если Сакси и Йорунн с Эйвиндом на Мьолль уйдут, ты с кем останешься? Нет других ведунов в Рикхейме. Тут и Лешко сгодится.
Когда Асбьерн все же позволил брату Надёжи плыть с ними на север, вместе с облегчением Долгождана почувствовала и тревогу. Кто знает, а вдруг следом за своим избранником явится в Вийдфиорд и безжалостная Морана-Смерть? Но потом отлегло от сердца: ведь встретят их в Рикхейме и всеведущий Сакси, и умница Йорунн, и если окажется, что Лешко приносит беду, они молчать не станут. И тогда отправится колдун искать лучшей доли в другом фиорде.

Тем временем жизнь в Рикхейме шла своим чередом. Лебеди принесли на север теплую сухую весну и пообещали урожайное лето. Люди начали готовить землю к посеву, вывели на нижние луга коров и коз, а когда подросла трава на верхних пастбищах – погнали стадо на сетер. Выходили в море за сельдью и били в лесу дичь, чтобы на столе всегда были рыба и мясо. Воины конунга должны хорошо питаться, чтобы набраться сил перед большим походом.
К середине весны новый драккар был уже почти достроен: заканчивая отделку, подмастерья крепили с внутренней стороны бортов особые рейки, на которых держались щиты, вытесывали скамьи для гребцов и отлаживали снасти для паруса. Пригодилось полотнище, снятое со свейского корабля; только Эйвинд велел перекрасить добротную ткань, из полосатой сделать ее одноцветной, синей, как морские глубины, как старый плащ конунга Торлейва, его отца.
Вот только носового дракона так и не нашли. Снег в лесу как назло держался долго, таял неохотно, и сколько ни отправлял Эйвинд людей на поиски, ничего подходящего они не принесли. Спрашивали Сакси, просили указать место, где растет заветное дерево, но ведун только пожал плечами:
– Оберег силой не добывается. Если не показался сам, значит, не время еще. Или добытчики не те.

Вскоре после весеннего равноденствия Весна-Гудрун подарила Лодину обещанного сына. Роды принимала Ботхильд, юная Халла неотлучно находилась при ней, делая все по слову повитухи: поддерживала огонь в очаге, носила и грела воду, заваривала для роженицы особые травы, помогала при сильных схватках и изредка выбегала за дверь к измучанному ожиданием кормщику, чтобы подбодрить его обещанием – мол, уже скоро…
И вот, наконец, в доме послышался крик младенца. Вскоре Ботхильд вынесла Лодину крохотного, завернутого в пеленки мальчишку с красным сморщенным личиком.
– Я назову его Тордом, в честь Торда-кормщика, так и не увидевшего Вийдфиорд, – дрожащим от волнения голосом проговорил счастливый отец. – И поднимусь с ним на палубу корабля, чтобы приложить его ручонку к правилу. Пусть, когда он вырастет, его место будет у рулевого весла.
Он окропил малыша водой из чаши, как того требовал обычай, а потом спросил:
– Какое имя дала ему моя жена?
Ботхильд сказала:
– Если я верно расслышала, она называла его Светозар.

Тремя днями позже и Арнфрид, младшая дочь Унн, разрешилась от бремени крепкой, здоровой девочкой. И Ботхильд позволила, чтобы Халла сама перетянула новорожденной пуповину и перерезала ее. А потом, насмотревшись, как девушка бережно пеленает и укачивает плачущего младенца, сказала ей:
– Время твое пришло. Вернутся люди Асбьерна из похода на Мьолль – выбирай того, к кому сердце потянется. Этой осенью выдадим тебя замуж.

В Рикхейме праздновали Сумарблот, первый день лета.
Этот праздник не был таким шумным, как Йоль – обычно в этот день готовили побольше еды и всяких разных угощений, пели за столом песни и благодарили богов за еще одну пережитую зиму. Приносили на пир недавно родившихся детей, чтобы показать их конунгу, объявляли о будущих свадьбах и обменивались подарками.
Йорунн вспомнила словенский обычай и с утра напекла оладушек. Круглые, румяные, они напоминали маленькие солнышки – съешь такой и получишь частичку солнечного жара, оберегающего от напастей и болезней, от сглаза и порчи. Еще до начала пира Йорунн отнесла вкусное печево в длинный дом, а когда уже собралась уходить, увидела Эйвинда. Вождь на мгновение задержал ее возле дверей, взял за руку, что-то вложил в ладонь. Йорунн не удержалась, посмотрела: золотое колечко, тонкое, узорное. Застыли в блестящем металле весенние лесные цветы и травы.
– Когда я был мальчиком, я часто помогал кузнецу, – негромко сказал Эйвинд. – Он учил меня делать такие вещи. Одно время я даже думал, что мое место у наковальни.
– Спасибо тебе, – прошептала девушка, надевая колечко на палец. – А у меня для тебя тоже подарок есть. Приходи как стемнеет к моему дому.

Днем Снежка уводила подросших щенков в лес, учила охотиться, а ночевать по-прежнему возвращалась в логово, устроенное возле дома ведуньи. Двухмесячные волчата, крупные и лохматые, в отца, до того, как угомониться, бегали друг за дружкой, с рычанием возились в траве, пугая старую Смэйни, игриво хватали за ноги подходивших к ним людей. Впрочем, Эйвинда они немного побаивались – припадали к земле, поскуливая, а потом перекатывались на спину, подставляя еще не поросший шестью живот. И радовались, когда вожак человечьей стаи протягивал руку, гладил, почесывал их за ушами.
Пока Эйвинд играл с волчатами, Йорунн заглянула в дом, подхватила приготовленный заранее сверток. На краткий миг прижала его к груди, чувствуя, как охватывает ее волнение – понравится ли любимому подарок? Помедлила немного, а потом вышла к вождю. Протянула ему сверток и сказала:
– Скоро вы отправитесь на Мьолль. Я верю, что удача вас не покинет и клятва твоя будет исполнена. И хочу, чтобы ты надел мой подарок, когда Мьолль вновь будет принадлежать тебе. Чтобы все вокруг знали: правнук славного Ульва вернулся.
С этими словами Йорунн убрала холстину и развернула то, что скрывалось под ней. Даже в сумерках засияла золотом вышивка на алом шелке плаща. Гордо и сурово смотрел на Эйвинда хранитель рода, зеленоглазый волк, стоящий над двумя перекрещенными мечами. Бежали по краям священные северные руны. И далеко не сразу конунг обрел дар речи, глядя на такой богатый подарок.
– Я надену его, даже если на помощь Олаву придут великаны из Йотунхейма, – проговорил он. – И выйду в нем встречать корабль, на котором ты приплывешь ко мне уже как невеста.

Через пару седмиц после праздника дозорные стали высматривать в море знакомые драккары. Гадали, кто появится раньше – Асбьерн или датчане, и какие новости привезут они из далеких земель.
Йорунн соскучилась без любимой подруги и несказанно обрадовалась, когда первым в Вийдфиорде показался корабль Асбьерна. Нагруженный, глубоко сидевший в воде драккар шел удивительно быстро, и вскоре все поняли, почему: вдвое больше гребцов сидело на веслах. Рядом с ярлом стоял бородатый чужеземный вождь, которого Йорунн сразу узнала. И подумала, что боги вновь благоволили Асбьерну: среди братьев Долгожданы Радим выделялся не только умом. Лучше воина не было во всем Радонце и в его окрестностях.

Лешко сошел на берег одним из первых. Поначалу держался возле корабля, присматриваясь к людям и все еще привыкая к чужому языку. Подняться наверх к воротам вместе с ярлом и княжичем Радимом он не осмелился, но потом, когда драккар освободили от лишнего груза и потащили в корабельный сарай, ему ничего не оставалось, как пойти с остальными. Возле самых ворот Рикхейма Лешко остановился. На пути у него стоял беловолосый мальчишка с посохом в руках и глядел на него молча, выжидающе. Лешко подошел ближе, поклонился, спокойно выдержал пронзительный взгляд черных глаз:
– Я с миром пришел. И зла никому из живущих здесь не желаю.
– Вижу, – по-словенски ответил ему Сакси. – Что теперь делать станешь?
– С тобой мне делить нечего, – отозвался Лешко. – Я под руку Асбьерна пришел, ему и служить буду.
– Ты никогда не сможешь пройти посвящение, – помолчав, сказал молодой ведун. – Знаешь ведь, кто явится завершить обряд.
– Знаю, – ответил Лешко и вздохнул. Сакси поглядел на него с сочувствием, но чужеземец вдруг вскинул голову и улыбнулся:
– А вот поучиться тому, чего не ведаю и что мне по силам будет, я бы не отказался.
– Я подумаю, брать ли тебя в ученики, – строго, без улыбки ответил Сакси. – Знания кому попало не даются, за серебро не покупаются. И запомни, пришлец: настоящий ведун никому никогда не служит. Мы сами по себе, люди сами по себе. Помогать или нет – на то наша добрая воля. Или недобрая. Уж кто как решит.
– А говорил, подумаешь, брать ли в ученики! – рассмеялся Лешко.
– Значит, подумал уже, – улыбнулся в ответ ведун.

Не передать, как обрадовались Весна и Зорянка добрым вестям и подаркам от словенской родни! Перебирали вышитые платки, вязаные рукавицы, прижимали к себе обновки, которых касались руки их матери, и слезы сами собой катились по щекам. Крепили к одежде вырезанные отцом деревянные обереги – ладинцы, для мира и лада в семье, и молвинцы, защищающие жен от злой молвы, сглаза и наговора. Слушали рассказ Долгожданы о родне, о том, как мать с отцом приняли Халльдора и о том, как меньшие братья играли в викингов, сделав себе мечи из палок... А Долгождана все смотрела на Весну, качавшую на руках крошечного сынишку, на округлившуюся и похорошевшую Зорянку, ласково поглаживающую растущий живот, и ей самой тоже хотелось плакать. Да только не от радости…
Ее печаль не укрылась от Асбьерна. Весь вечер и все следующее утро ходил он молчаливый и задумчивый, а потом все же решился и отправился к Сакси. Правда, замаялся искать его; потом уже люди сказали, что ведун ушел в лес вместе с пришлецом, хотел что-то ему там показать.
Сакси объявился когда стемнело. Уставший и продрогший, пришел прямо в покои ярла, погреться у очага. Пока Долгождана бегала в женский дом за горячим питьем для ведуна, Сакси посмотрел на Асбьерна:
– Зачем ты искал меня? Чего хотел?
– А то ты не ведаешь! – невесело усмехнулся ярл. – Ладно, скажи мне, что не так? Почему боги нам дитя не посылают?
– Если бы детей посылали боги, – отозвался Сакси, – и жениться не надо было бы. Дитя зачинают мужчина и женщина, в них и причину искать надо.
– К словам-то не цепляйся, – нахмурился Асбьерн. – Спрошу иначе: почему Фрейдис не может подарить мне сына? Повитуха говорит, что она здорова.
– Слова-слова, всему голова, – Сакси достал палочку и принялся разгребать угли в очаге. – В мире людей и в мире богов властвуют две поистине всемогущие силы. Знаешь, какие? Любовь и Страх. Одна несет добро, другая – зло. Однажды они заставили тебя просить богов о милости к той, которую ты любишь. И не зная всего, что ей уготовано, ты взвалил эту ношу себе на плечи… Трудно сказать, что больше владело тобою в тот миг – любовь или страх. Но страх никогда не приносит добрых плодов. Ты пожелал забрать себе все плохое, все беды, что боги начертали для Фрейдис – и твое желание было услышано. Теперь она здоровая, цветущая женщина, ну а ты… Ты исполняешь свое обещание, Асбьерн. Одного ты не учел: боги коварны и не любят пылких обетов. Мог ли ты подумать, что беда придет к Фрейдис в твоем обличье? Твоя жена хочет иметь детей, она боится состариться, так и не познав радости материнства. Хватит ли твоей любви, Асбьерн, чтобы сказать ей правду? По закону жена вправе оставить бесплодного мужа, и никто ее не осудит. Хватит ли твоей любви, чтобы отпустить ее?
Оглушенный его словами ярл ничего не ответил.
– Ты можешь утаить от нее истину. Тогда она останется с тобой, и до скончания дней вы будете винить во всем волю богов. Я вижу твой страх. Ты боишься навсегда потерять любимую, с которой надеялся прожить всю жизнь. Боишься, что она бросит тебя. Я не ведаю еще, как ты поступишь, Асбьерн, но помни одно: страх и зло, причиненное им, может победить одна лишь любовь… Это все, что я хотел тебе сказать.
С этими словами молодой ведун поднялся и вышел.
– Куда? – растерянно посмотрела ему вслед Долгождана, как раз вернувшаяся с кувшином ягодного морса. – Озяб же совсем… а я горяченького…
Асбьерн, побледневший, молчал. Таким его она еще никогда не видела.
Еще пару мгновений ярл сидел неподвижно, глядя в пол. Потом поднялся, накинул на плечи плащ, глухо сказал:
– Посиди тут. Я скоро.
И, не говоря более ни слова, вышел прочь.

Он шел в сумерках, не разбирая дороги. Остановился лишь тогда, когда поскользнулся на влажном сосновом корне и налетел на огромный замшелый валун. Ярл прислонился к нему спиной, и какое-то время неподвижно стоял, глядя вверх, на затянутое серой пеленой ночное небо. Фрейдис, Фрейдис, чаечка белокрылая… Кто бы поверил, что не меч, не жалящая стрела, не беспощадный огонь, а любовь к женщине причинит ему такую невыносимую боль! Сбылось предсказание хьяльтландских друидов: ушла удача, отвернулись боги от Асбьерна Счастливого…
Асбьерн стиснул зубы, а потом со всей силы ударил кулаком по заросшему сизым мхом камню. Раз, и еще, и еще. Резкая боль приглушила отчаяние, в голове прояснилось, и ярл почувствовал, что злится на самого себя. Разве не знал он, что за все суровые боги требуют плату? Разве сожалеет о том, что отвел от любимой неминуемую беду? И разве поступил бы он иначе, если бы время вдруг повернулось вспять? Нет, за свою Фрейдис он и жизнь бы отдал. Но потерять ее саму, видеть ее с другим, знать, что кто-то чужой целует ее, обнимает… Может, и в самом деле не говорить ей правду?
И всю оставшуюся жизнь видеть в ее глазах вину и тоску…
Мысли переплетались в какой-то чудовищный клубок, и ярл обхватил голову руками. Нет, он не вправе так мучить Фрейдис. Пусть уходит к тому, кто сделает ее счастливой. А он, Асбьерн сын Эйдера, как-нибудь справится, лишь бы любимая жила и радовалась. Сейчас вот вернется и скажет ей, что она свободна. Пусть, если хочет, выберет себе другого мужа.
В ночном лесу стояла звенящая тишина. И холодный бездушный камень казался Асбьерну воплощением его судьбы.
– Разве я когда-нибудь боялся боли? – спросил он у камня. – Разве я вел себя как предатель и трус? Даже если боги лишили меня удачи, я останусь мужчиной и воином до последнего вздоха!
Ярл повернулся и решительно зашагал к дому.

Фрейдис сидела на скамеечке возле очага, там, где до этого сидел Сакси. Глаза у нее были заплаканные. Наверное, решила уже, что ведун предрек ей самое худшее.
– Вот какое дело, чаечка, – Асбьерн медленно подошел к жене и сел рядом. – В том, что бездетные мы, не тебя винить надо. Вышла бы за другого, давно бы дитя на руках качала. Потому хочу сказать… Знаешь ведь, что нет для меня ничего дороже твоего счастья. Подумай хорошо… Захочешь к другому уйти – не страшно. Куда страшнее для меня твою печаль о несбывшемся видеть, и знать, что я тому виной. Теперь – все…
Фрейдис посмотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом спрятала лицо в ладонях и зарыдала в голос. Асбьерн хотел было обнять ее и утешить, но она извернулась, оттолкнула его руку. Ярл ничего не сказал, только вздохнул, поднялся и, взяв с кровати меховое одеяло, бросил его на свободную лавку… Это была первая ночь, которую они провели в разных постелях. И оба не спали, измучанные тяжелыми думами.
А на следующее утро, чуть свет, Асбьерн ушел из дома. Был спокоен, хотя что от себя таить – на душе было пусто и холодно, сердце на части рвалось. Заглянул к побратиму в корабельный сарай, поглядел на почти готовый драккар, похвалил работу. А потом, никому ничего не сказав, взял топор поострее и отправился в лес.

Фрейдис весь день не выходила из дома, ничего не ела и не пила, сказала – мол, нездоровится. Унн, заметив это, обрадовалась: неужели наконец-то боги смилостивились над госпожой? Фрейдис слышала, как она перешептывается за дверью с ее служанками, но выходить и разубеждать добрую женщину не стала. Просто сидела на неприбранной постели с бесполезным клубком пряжи в руках. Думать ни о чем не хотелось – слишком больно… Ах, Асбьерн, Асбьерн! Как мог ты подумать, что я оставлю тебя?
А неумолимый рассудок нашептывал: через год-другой люди начнут поглядывать косо, не таясь, показывать пальцем, шептаться за спиной. Подруги будут растить детей, ты же так и состаришься женой бесплодного мужа. Одни станут тебя жалеть, другие – винить, третьи зайдутся бесстыжим смехом. О такой ли жизни ты мечтала?
Минуло время ужина, но Асбьерн так и не появился. Обида прошла, и Фрейдис затосковала, уткнулась лицом в подушку. Ей вдруг отчаянно захотелось домой… Был бы жив батюшка – прибежала бы как в детстве, бедой поделилась, поплакалась, совета мудрого попросила. Тяжело решать в одиночку, да еще сразу за двоих…
А потом внезапно пришла страшная мысль: что если Асбьерн сам решил оставить ее? Будет теперь ночевать вместе с другими в длинном доме, а потом уйдет с Эйвиндом на Мьолль и больше никогда не вернется к ней, не обнимет, не прижмет к широкой груди… Ох, лучше бы все оставалось как есть! Пусть бы и дальше думал, что это она во всем виновата!
Поздно ночью Фрейдис не выдержала. Схватила легкий платок, накинула на плечи и бегом побежала к дому ведуна. В дверь постучала, а едва Сакси открыл – набросилась на него чуть ли не с кулаками:
– Зачем ты сказал ему? Зачем?!
И заплакала.
И тогда почудилось ей, будто батюшка родимый обнял и по голове погладил, утешая. А потом тихий голос донесся словно издалека:
– Есть на свете две силы всемогущие – Страх и Любовь…

Ближе к лету северные ночи становятся светлыми, и Асбьерн, весь день бродивший в лесной глуши по нехоженым тропам, потерял счет времени. Думал вернуться на закате, но к дому не спешил и опомнился только когда внезапно вокруг стало темно, как в осеннюю полночь, подул сильный ветер, а вдалеке глухо зарокотал гром. Ярл с досадой хлопнул себя по бедру, повернул обратно и прибавил шагу, надеясь, что успеет до дождя. Но память и чутье изменили ему, и вскоре он понял, что заблудился.
Он спускался по склону каменистого холма, пробирался сквозь густой ельник, когда над его головой ярко полыхнула первая молния. Неудачно отпущенная ветка больно хлестнула по лицу, подвернулся под ноги острый камень. Беда за бедой идут чередой... Недолгим было его долгожданное счастье. Потерять свою единственную, стать последней засохшей ветвью на древе могучего рода, лишиться удачи… есть ли на свете что-нибудь хуже?
Вспыхнула еще одна молния, содрогнулась от грохота земля, и обрушился на лес беспощадный ливень. Горе вождю, от которого отвернулись боги! Не будет с таким ни победы в битве, ни хорошего урожая, ни спокойной и сытой жизни…
Темнота казалась непроглядной, и за стеной дождя не было видно даже рядом стоящих деревьев. Асбьерн вдруг понял, что не знает, куда ему дальше идти. Тогда он остановился, бросил топор на землю и, отчаявшись, прокричал летящим над головой тучам:
– Ты, Аса-Тор, сын Одина, Повелитель Молний! Думаю, не зря ты привел меня сюда и занес надо мной славный Мьйолльнир, не ведавший промаха! Что ж, если так, то бери мою жизнь, не жалко! Я не боюсь смерти, все равно мне теперь и жить-то незачем…
Резкий порыв ветра едва не сбил его с ног. Ослепительная белая молния ударила совсем близко, заставила ярла зажмуриться и вздрогнуть. Расколола надвое стоящее рядом огромное ветвистое дерево, и одна половина ствола вместе с кроной тяжело рухнула в трех шагах от Асбьерна, а другая осталась стоять, возвышаясь над ним в темноте словно поднявшийся из бурелома неведомый зверь. В первый миг, увидав его в отблеске молний, Асбьерн невольно отшатнулся – показалось ему, будто смотрит на него уцелевший обломок живыми блестящими глазами, разевает клыкастую пасть, вздыбив белесую гриву. В древних сагах часто говорилось о том, что к дерзнувшему просить у богов бесславной смерти выходил из чащи голодный медведь, выскакивал матерый волк, или являлся кто пострашнее… Но разглядев чудовище получше, Асбьерн понял, что это всего лишь изувеченный ствол с торчащей во все стороны щепой. Тяжело вздохнув, ярл сел на землю, прислонившись к нему спиной, и стал ждать, когда кончится гроза и ветер разгонит тучи.
А когда чуть рассвело, он еще раз пристально оглядел обломок, усмехнулся и, отыскав на земле свой топор, принялся за работу. Очень скоро небо над ним стало ясным, по верхушкам деревьев подкралось солнце, осветило такой знакомый, как оказалось, лес, согрело землю теплом. И постепенно, снимая стружку за стружкой, Асбьерн понял, что боги хотели ему сказать…

На второй день ближе к вечеру он вернулся в Рикхейм. Его, несущего на плечах большую грубо обтесанную деревянную фигуру, в которой хоть и не сразу, но уже угадывался свирепый дракон с оскаленной пастью, тут же заметили вездесущие мальчишки и побежали с новостью к Эйвинду. Вождь бросил все дела и вышел встречать Асбьерна. Сказал, слегка хмурясь:
– Я не знал, что и думать, где тебя искать. Ночью над лесом прошла гроза, в море штормило, ветер срывал камни с утесов.
Ярл молча поставил перед ним будущего носового дракона. А потом ответил:
– Как видишь, удача по-прежнему благоволит мне.
И улыбнулся, увидев радость на лице побратима.
В свои покои он вернулся не сразу, и войдя, остановился на пороге, не зная, чего ожидать. Но Фрейдис, увидев его, как и прежде бросилась навстречу, обняла, припала щекой к груди.
– Где же ты пропадал так долго? – с легким укором проговорила она. – Я без тебя глаз сомкнуть не могла, стосковалась тут в одиночестве. Ты же свет мой ясный, счастье мое, муж мой любимый…
Дрогнувшей ладонью Асбьерн коснулся ее волос. Хотел ласковое слово сказать в ответ, да не смог – отчего-то вдруг перехватило горло.
– А прочее – не беда,– Фрейдис заглянула ему в глаза, улыбнулась. – Мало ли сирот на свете? Соскучимся оба по детскому смеху – возьмем себе ребеночка или двух. Хоть семерых, лишь бы жить вместе и радоваться, лишь бы ты рядом был и чаечкой своей меня звал.
Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, и ярл, сбросив плащ, легко подхватил жену на руки, нашел губами ее губы, а потом шагнул к загодя разобранной постели…
И надо ли говорить, что боги в ту ночь сочли испытание их любви пройденным и достойным великой награды?

Драккары из Готланда появились в Вийдфиорде через день после того, как вернулся кнарр, посланный вождем в один из соседних фиордов. Там продавали хорошую, крепкую броню и прочные шлемы. Оружие и щиты люди Эйвинда делали сами, умельцев хватало: сам конунг не единожды стоял у наковальни, расплющивая тяжелым молотом железные заготовки и превращая их в мечи или лезвия для боевых топоров. И потому до прибытия датчан почти все приготовления к походу были закончены. Оставалось только спустить на воду новый драккар.
Эйвинд дал ему имя Хевнульв – Мстящий Волк, и велел выкрасить в сине-черный цвет. Корабль получился длинным и красивым; лишь опытный мастер мог бы найти в нем небольшие изъяны, но такового в Рикхейме не было. А Торгест гордился своей работой, хотя всем говорил, что следующий драккар обязательно выстроит лучше.
– Теперь бы проверить его в море, – сказал недоверчивый Сигурд. – Посмеются датчане, если он затонет у самого берега.
– Если боги на моей стороне, он поплывет как тюлень и выдержит даже штормовую волну, – ответил ему Эйвинд. – А датчане удивятся, что мы смогли сами, без чьей-либо помощи, построить боевой корабль.
Инрик и Харальд в первый же день пришли посмотреть на драккар. Сын Вилфреда, знавший толк в хороших лодьях, похвалил мастера, а потом стал рассказывать, как спускают на воду корабли у них на родине. Чтобы задобрить богов, нужны были щедрые жертвы, и под киль нового корабля клали нескольких пленников. Чем сильнее и крепче они были, тем больше удачи доставалось драккару. Выслушав Инрика, Эйвинд конунг сказал так:
– Это обычай викингов, но мой дед и отец делали по-другому. Они приносили в жертву быка, а если лодья была небольшой, то барана или козла. Рабами мы не разжились, воины лучше послужат мне во время битвы, а если удача потребует человеческой крови, то я подарю богам свою.
Вечером собрали пир. Датчане сидели за столом на почетном месте, напротив Эйвинда и его побратима, и Йорунн сама подсела к ним, стала выспрашивать у Инрика об отце, о том, зажила ли полностью рана у того хирдманна, Хрёрека, и о том, как живется на датском берегу увезенным с острова Хьяр словенским рабыням. Вилфредссон отвечал ей спокойно, и во взгляде его не было ни обиды, ни упрека, словно ничего между ними не произошло. Фрейдис, сидевшая рядом с мужем, прислушивалась к их разговору, а потом не утерпела – спросила про медноволосую Лив. Инрик слегка нахмурился, услышав это имя. А потом нехотя рассказал, что едва не сделал красавицу-рабыню своей женой, да только Лив, оказавшись в доме хёвдинга и увидев, что Вилфред Скала еще не очень стар и полон сил, решила заполучить в мужья отца, а не сына. Только не знала она, насколько ревнивы и мстительны женщины хёвдинга, особенно Аудбьёрг – первая законная жена и мать Инрика. Хитрость и изворотливость не помогли молодой рабыне: в середине зимы, в самые жестокие морозы она вдруг пропала, и отыскали ее только несколько дней спустя, в лесу, раздетую до тонкой рубашки и вмерзшую в сугроб… Виновных в ее смерти так и не нашли: жены все, как одна, пожимали плечами и говорили: мол, сама ушла да заблудилась, а теплую одежду растеряла, пытаясь добраться до дома в метель. Вилфред хёвдинг был тогда очень сердит, но вскоре и он, и все прочие позабыли о медноволосой рабыне, как будто ее и не было.
Йорунн и Фрейдис переглянулись и замолчали, не зная, что и сказать. А Унн, слышавшая рассказ Инрика, только вздохнула:
– Сама виновата. Как у нас говорят: что соткала, то и надела.

Эйрик Тормундссон выбрал из стада лучшего быка-трехлетку, и на рассвете на берегу моря Эйвинд конунг подарил его суровым богам, а молодой ведун Сакси начертал жертвенной кровью на бортах корабля священные руны, напоил ею грозного носового дракона, чтобы тот отгонял всякую нечисть, живущую в морских глубинах, и наводил ужас на врагов. После этого вождь закатал рукав, провел острым лезвием повыше запястья и сказал так:
– Невелика будет моя удача, если вас не будет рядом. Нынче мы все вместе вернемся на Мьолль.
И написал собственной кровью на форштевне имена отца, матери, братьев. А потом Мстящий Волк заскользил по каткам к воде, закачался на волнах и медленно поплыл по фиорду. Соленая морская вода вскоре смыла не успевшие крепко впитаться в дерево имена и обережные знаки, но все знали, что их сила никуда не исчезла и будет еще долгие годы хранить драккар от беды.

Через день конунг приказал грузить корабли.
Четыре драккара стояли на якоре возле берега, и пока их снаряжали в поход, вожди собрались на совет в длинном доме. Кроме датчан, был здесь словенский княжич Радим, пришли многоопытный Сигурд и молодой Халльдор, позвали также Лодина и Эйрика Тормундссона. Эйвинд и Асбьерн заняли самые высокие скамьи; рядом с ними, опираясь на посох, стоял всеведущий Сакси.
Эйвинд принес и бережно расправил на коленях отцовскую карту, на которой какой-то умелец нарисовал остров Мьолль, земли, которые лежали вокруг, и морские пути между шхерами. Карта была старая, потрепанная – Торлейв конунг всюду брал ее с собой, но никогда ею не пользовался: ему не нужны были карты, он и так прекрасно знал, в какой стороне находится Свеаланд, а в какой Данмёрк, и куда следует плыть, чтобы попасть к словенам или датчанам. Кусок тонкой светлой кожи, хранивший очертания родных берегов, был для него чем-то вроде оберега и пригодился только теперь, и не самому конунгу, а его сыну, который спустя много лет задумал вернуться домой.
– Что у вас говорят об Олаве и его походе к свеям? – спросил Эйвинд Инрика. – Есть новости?
– Нет, – покачал головой датчанин. – Мы целый год ничего не слышали о Стервятнике, но, думаю, это не беда. Твой ведун откроет нам то, чего мы не знаем.
Все посмотрели на Сакси, но тот и бровью не повел. А когда подступились с расспросами, лишь пожал плечами:
– Я никогда не был на острове Мьолль и не видел своими глазами Стервятника Олава. Откуда мне знать, где сейчас он и его корабли? Спросите того, кто ходит с ним по одной земле и называет его конунгом.
Датчанам не понравился такой ответ, а Эйвинд и Асбьерн обменялись задумчивыми взглядами. Они-то знали, что Сакси никогда не скажет больше, чем людям нужно услышать.
– Что ж, – Эйвинд поднял руку, и недовольные голоса тотчас смолкли, – будем надеяться на удачу. Но прежде, чем мы отправимся в путь, пусть каждый из вас даст слово, что поможет мне войти в дом моего отца не вором, не убийцей и не разбойником, а защитником и законным наследником Торлейва конунга. Пусть те, кто желают мести, помнят о справедливости. Я лишь хочу, чтобы память о Стервятнике превратилась в пыль, и ветер унес ее подальше от острова. Вот так.
Хёвдинги слушали молча, только Ивар негромко повторял сказанное по-словенски – для Радима. Княжич тут же спросил:
– Что если Олав поднимет против тебя твоих же сородичей? Биться нам с ними или нет?
– Скажи, Мстилейвссон, смог бы какой-нибудь чужеземный вождь заставить тебя сражаться с братьями? – усмехнулся в ответ Эйвинд. – Вот и люди на Мьолль вряд ли забыли, как хорошо им жилось при моем отце, и не пойдут за тем, кто предательски погубил его. А если кто и пойдет, то пусть его ждет та же участь, что и Стервятника – смерть!

Через день на рассвете четыре боевых корабля отправились в море. Накануне прощались все – отцы с сыновьями, мужья с женами, женихи с невестами. Ольва смотрела на драккары, кусая губы: ее мечты о большом походе по-прежнему оставались всего лишь мечтами. Да еще боязно было за мужа – случись с ним беда, что она скажет ребенку, который скоро появится на свет?
– Ты эти глупости брось, – весело сказал ей перед отплытием Лейдольв. – Я вернусь живой и здоровый, чтобы обнять тебя и моего маленького Оттара.
Ольва только вздохнула, но про себя посмеялась от души: Ботхильд еще в начале весны сказала ей, что родится дочь.
А юная Сванвид который день не могла сдержать горьких слез – так не хотела расставаться с мужем. Да и Халльдору тяжело было глядеть на нее, плачущую, сердце разрывалось… Кончилось тем, что пришла Унн и настрого велела приемной дочери умыть лицо холодной водой и улыбаться, что бы ни случилось:
– Ты жена будущего хёвдинга. Думаешь, он всю жизнь просидит у тебя под боком? С весны до поздней осени будешь спать одна – привыкай!

Фрейдис не плакала. Смирившись с предстоящей разлукой, молча помогала мужу собираться в дорогу, подавала нужные ему вещи или просто сидела и смотрела, как он укладывает в походный сундук чистые рубахи, теплый плащ, куртку из прочной кожи. И думалось ей о том, что дом без Асбьерна опустеет. Впереди будет много одиноких дней и бессонных ночей, и не у кого будет спросить совета, если возникнет надобность, и не с кем поделиться тем, что лежит на душе…
– Все хозяйство в Рикхейме на тебе остается, – сказал ей Асбьерн. – Справишься? Если что, Унн поможет тебе. И Эйрик Тормундссон – я его оставляю за старшего.
Фрейдис кивнула, и ярл взял ее за руку, притянул к себе:
– Ничего не бойся, чаечка. Только верь, что я скоро вернусь и расскажу тебе о победе над Олавом Стервятником. Твоя вера щитом мне будет, самым верным оберегом станет. А потом вместе поплывем на Мьолль, чтобы как следует повеселиться на свадьбе Эйвинда и Йорунн.
Фрейдис улыбнулась, а потом попросила:
– Ты себя береги. И присмотри за Радимом. А я всех богов, каких знаю, буду просить, чтобы с вами на том берегу ничего не случилось.

Совсем в сумерках у моря встретились Йорунн с Эйвиндом, и девушка отдала вождю новую рубаху, расшитую воинскими оберегами – надеть под броню. Потом долго смотрела на него, гладила по лицу теплыми ладонями, и вдруг закусила дрогнувшие губы, порывисто прижалась к любимому, всхлипнула. Как ни сдерживалась, не сумела укрыть от него свое волнение и печаль. Конунг обнял ее, погладил слегка вздрагивающие плечи.
– Плакать не надо, – сказал он. – Просто жди от нас добрых вестей. А других и не будет.

Как же пусто стало в Рикхейме, когда одна за другой четыре лодьи покинули Вийдфиорд! И Гудрун, прижимавшей к груди маленького сына, вдруг показалось, что вместо солнца встает над морем тусклая и холодная луна, и что земля под ногами остыла и ощетинилась острыми камнями, и что летний ветер стал студенее и злее. А ведь она в этот раз простилась с мужем легко и спокойно, утешив себя мыслью о том, что скоро Лодин приплывет за ней и увезет ее с детьми на остров Мьолль, который, по слухам, не знал ни одного голодного года. И там у них родятся другие дети, и будет свой дом, в котором они проживут в любви и согласии до глубокой старости, до внуков и правнуков… Молодая женщина улыбнулась. О таком не стыдно мечтать, не то что прежде грезились всякие глупости – о молодых и красивых хёвдингах из чужедальней страны.
И только Хельга смотрела в морскую даль с тоской и отчаянием. Накануне она слышала, как Сакси говорил с чужеземцем по имени Лешко – прощаясь, молодой ведун сказал, что больше он сюда не вернется, и что дом его останется пришлецу. На черно-синем драккаре уплывала прочь ее неразделенная и еще не позабытая любовь, ее несбыточное счастье. К другим берегам, в другую жизнь… навсегда!
В этот раз Йорунн не подошла к ней, не стала утешать. Она надеялась, что сумела научить Хельгу не только распознавать травы и исцелять чужие хвори. Если справится в этот раз со своей болью, доверится полностью Великой Матери – будет ждать ее тайный ведовской обряд посвящения. А может, вскоре и новая любовь постучится в сердце. Кто знает?

Корабли шли морем уже несколько дней: иногда на веслах, иногда, если дул попутный ветер, под парусом. Ночи проводили на берегу; только один раз им пришлось искать укрытия среди скал до заката – внезапно налетевший ветер поднял высокие волны, хлеставшие через палубу, и кормщик Лодин забеспокоился, как бы малоопытный Асгрейв не погубил вверенный ему драккар. Бурю переждали, а потом снова продолжили путь на юго-восток. Вскоре на горизонте стали появляться земли, нарисованные на старой карте Торлейва конунга. Некоторые Эйвинд даже вспомнил – они проплывали мимо них, когда шли с Олавом Стервятником к его несуществующему двору в Халогаланде.
Словене плыли на корабле Асбьерна, и их вождь Радим все расспрашивал ярла о том, кто учил его морскому делу и трудно ли управляться с большим кораблем.
– Я до встречи с Эйвиндом в море лишь купался, – рассмеялся Асбьерн. – А потребовалось – научился всему. Ты не бойся, Мстилейвссон, море своего быстро признает. Да и ты скоро поймешь, твое оно или нет.
– И что же? – спросил княжич. – Тебя море сразу признало?
Асбьерн усмехнулся:
– Если бы так… И дурнотой намучился, и в бурю натерпелся страху, и получил немало затрещин от Вилфреда хёвдинга за то, что путал снасти и вполсилы греб, берег стертые о весло ладони. Вволю посмеялись тогда надо мной датчане. Но во втором походе все было уже по-другому. Не потому, что я полюбил ходить на корабле, а потому, что больше не хотел, чтобы надо мной смеялись.
Радим по своему обыкновению долго молчал. Потом сказал:
– Мне, наверное, стоило родиться викингом. Потому что плыть на лодье мне нравится гораздо больше, чем ездить верхом или сидеть в княжеских палатах.

На восьмой день после памятной бури драккары обогнули скалистые острова, с которых уже можно было разглядеть вдали, у самого горизонта, вытянутое темное пятно, окутанное туманом – остров Мьолль. До него оставалось меньше дня пути на веслах, но Эйвинд конунг велел бросить якоря и укрыться среди скал. Дальше отправился только Мстящий Волк, с которого вождь велел на время снять свирепого носового дракона. Эйвинд не хотел напугать ни духов здешнего моря, ни людей, которых надеялся встретить.
День выдался ясный, море было спокойное, поэтому рыбаки не боялись заплывать далеко от острова в поисках места, где в снасти попадется побольше трески. Обычно на лодках плавали по трое-четверо, а то и пятеро, но никакого оружия с собой не брали, только железные багры, которыми глушили пойманную рыбу. Одну из таких лодок и заметили с драккара; сидевшие в ней рыбаки не успели опомниться, как внезапно появившийся из-за дальних скал сине-черный драккар оказался рядом, и просмоленный форштевень вспенил воду совсем близко от лодки, заставив ее резко качнуться. Хорошо, что успели убрать весла – боевой корабль разнес бы их в щепки… Трое мужчин – похоже, отец с двумя сыновьями – смотрели снизу вверх хмуро и встревоженно, пока с драккара не протянули весла и не крикнули:
– Привяжите лодку к веслу и поднимайтесь на борт!
Высокий светловолосый вождь со шрамом спросил их имена. Старший ответил:
– Я Арне Аудссон с острова Мьолль, а это мои сыновья, Эгиль и Бьерн. Отпусти нас, хёвдинг, мы ведь ничего плохого тебе не сделали.
Его крепкие, рослые сыновья изредка поглядывали вниз, на лодку, в которой остались тяжелые багры. Было бы больше удачи – не дали бы в обиду ни себя, ни отца.
– Я не хёвдинг, Арне Аудссон, – проговорил светловолосый вождь. – Меня зовут Эйвинд, и я сын Торлейва конунга, которого вы называли Щедрым.
Эгиль и Бьерн недоуменно переглянулись. Рыбак Арне оглядел Эйвинда с ног до головы и обидно рассмеялся:
– Стало быть, владычица Хель отпустила тебя из своих чертогов? То-то я вижу, ты успел подрасти!
Эйвинд взял со скамьи отцовский плащ, развернул его. Сверкнула на солнце начищенная до блеска памятная отцовская фибула.
– По-твоему, это тоже дала мне Хель? – спросил он.
Арне нахмурился, но промолчал. И тут он услышал знакомый голос:
– Прошло столько лет, Аудссон. Ты не узнал мальчишку, не узнал плащ своего вождя, но, может, хотя бы меня вспомнишь?
Навстречу ему вышел седобородый Сигурд хёвдинг, и хмурое лицо рыбака мгновенно переменилось. Он удивленно охнул и хлопнул себя по коленям, а потом бросился обнимать хёвдинга как родного брата. Сигурд сказал:
– Ты, верно, забыл, Эйвинд, как его сыновья собирали по всему двору твои стрелы, когда я учил тебя стрелять из лука. Да и они сами уже этого не помнят.
Эйвинд рассмеялся. Арне долго вглядывался в его лицо и потом спросил:
– Но как такое может быть? Олав конунг и его люди сказали, что Торлейв с сыновьями погибли в бою у острова Хьяр. И что перед смертью конунг отдал Олаву меч, прося занять его место и защищать свой одаль.
– Смерть пришла за Торлейвом конунгом не тогда, а четыре зимы назад, – ответил ему Сигурд. – А мы, как видишь, и не думали умирать. Присядь, Арне Аудссон, тебе еще о многом нужно услышать.

Арне и его сыновья рассказали, что сразу после праздника Сумарблот Олав со своими воинами на трех кораблях отправился к свейским берегам. Прошлым летом свеи ограбили принадлежащий ему кнарр и пустили на дно новый, купленный в Бирке боевой корабль, охранявший торговое судно. Олав не забыл причиненной обиды и пообещал, что возьмет со свеев много больше, чем сам потерял.
По привычке они все еще называли его конунгом и смущенно кашляли, заметив свою оплошность. Но Эйвинд не выказывал недовольства, а если и сдвигал брови, то не сердито, а задумчиво.
– Кто же остался на острове? – нетерпеливо спросил он. – Сколько кораблей и много ли воинов?
– Корабль всего один, и это драккар сына Олава. Гисли Олавссон хотел взять своих людей и пойти на свеев с отцом, но тот ему не позволил. Велел сидеть за закрытыми воротами и следить за морем.
– Почему? – опередив своего вождя, влез в разговор беловолосый мальчишка с пытливыми черными глазами. Арне, прищурившись, поглядел на него, потом на Эйвинда – Торлейвссон не осадил любопытного, не влепил ему положенную затрещину – и ответил:
– Потому, что одному из людей Олава перед походом снились дурные сны. Сверре всегда умел толковать сновидения, что свои, что чужие, и Олав слушал его; послушал и теперь. Сверре сказал, будто видел четыре черные тучи, ползущие к острову со стороны моря, и белые молнии, бьющие из этих туч прямо в землю и высекающие огонь. Кто-то говорил, будто этот сон сулит большую беду, а кто-то посмеялся и назвал его пустым. Может, и так, вот только Сверре почему-то в этот раз не пожелал остаться на острове и ушел в поход с Олавом.
– Он правильно сделал, если хотел остаться в живых, – сказал ему Эйвинд. – Потому что вон за теми скалами стоят еще три драккара с верными мне людьми. И молнии наших мечей разожгут такой огонь битвы, что Олав Стервятник увидит его с берегов Свеаланда. И ужаснется, поняв, что дурные сны в этот раз оказались вещими.

После разговора рыбаков отпустили и вернули им лодку, а Мстящий Волк поплыл назад, туда, где его ждали остальные корабли. Эйвинд был доволен и беседой, и новостями, которые удалось узнать. Только Сигурд хёвдинг сидел в стороне от всех и безучастно глядел на плескавшиеся за бортом волны. Перед тем, как распрощаться со старым знакомым, он не выдержал и завел разговор об оставленной на острове семье. Арне ответил честно:
– О жене твоей песню не сложат. Той же осенью вышла она за другого, и ее новый муж ввел в свой род твоих сыновей.
Сигурд молча кивнул и не стал расспрашивать дальше. И теперь то ли от порывистого ветра, то ли от обиды глаза его наполняла предательская влага. Он думал о своих выросших сыновьях, которые называют отцом чужого человека, и о жене, которая теперь принадлежит другому. И о том, как он вернется на Мьолль и что станет со всем этим делать.
И еще о Ботхильд, оставшейся в Рикхейме.

Узнав, что Олава на острове нет, Асбьерн и датчане хотели отправиться на Мьолль с первыми лучами солнца, но Эйвинд конунг не согласился с ними и велел подождать. В ответ на их недоуменные взгляды и упреки, вождь сказал:
– Нужно немного времени, чтобы Арне успел собрать верных людей и предупредить кого следует.
– Надеюсь, он не проболтается Гисли Олавссону, – хмуро проговорил Харальд. – Не хотелось бы, чтобы этот женовидный сбежал или послал за подмогой.
– Олава и его сына не любят на острове Мьолль, да и по соседним землям о них идет недобрая слава, – ответил ему Эйвинд. – Не переживай, сын Гутрума: уже скоро ты увидишь смерть своего врага!

Не только справедливые боги, но и духи морских глубин благоволили нынче Эйвинду. На следующий день море сделалось спокойным и гладким, как тканое полотно, выстеленное до самого острова. Ветер совсем стих, в воздухе появилась сухость и под солнцем Мьолль виднелся так ясно, что казалось, будто до него рукой подать. Но многоопытный Сигурд поглядел на небо и сказал:
– Скоро начнется буря. Ночью или ближе к утру.
Эйвинд вспомнил рассказ рыбака о грозовых тучах и усмехнулся:
– Это хорошо. В бурю корабли труднее заметить.
Они выждали до заката, как и было условлено, а потом, когда ветер стал усиливаться, вывели драккары из укрытия и подняли паруса. Харальд сын Гутрума стоял на носу своего корабля и неотрывно смотрел вперед, туда, где за растущими волнами скрывался остров Мьолль и та самая скала, с которой бросилась в море его возлюбленная. Да и сам Эйвинд конунг с трудом сдерживал нетерпение. Оглядывал скользящую по волнам лодью и торопил – скорее, скорее… Милее свадебной ночи казался ему час, когда, надев броню и взяв в руки меч, он сойдет с корабля на родную землю, поведет своих воинов в бой и отомстит за отца, за погибшего старшего брата Орма – славный из него получился бы вождь! Отплатит сполна за жестоко убитую мать и меньшого братишку, Хельги… Впервые за много лет Эйвинд позволил себе думать о них и почувствовал, как из глубины его сердца вместе с болью поднимается жгучая ненависть к врагам. Он не оставит ни одного в живых, вырежет до единого все это приблудное племя. Только бы скорее летел по волнам драккар, приближая час их победы!

Буря настигла их уже возле самого острова, и только мастерство опытных кормщиков не позволило кораблям разбиться о прибрежные камни. Ветер гнал лодьи прямо к выстроенному над глубокой водой причалу – теперь они не могли повернуть назад, даже если бы захотели. За пеленой мелкого дождя хорошо были видны высокие бревенчатые стены и крепкие ворота жилища, когда-то построенного еще прадедом Ульвом.
К самому причалу подходить не стали, бросили якоря чуть раньше и спустили на воду быстрые лодки. Самые нетерпеливые добирались до острова вплавь.
– А ты куда? – Эйвинд схватил за плечо вынырнувшего откуда-то Сакси – тот уже надел толстую куртку и шлем, в руке поблескивал короткий меч. – Мало тебе свейской стрелы? Останешься на корабле!
– Нет, вождь, – Сакси убрал его руку со своего плеча и пристально глянул в глаза конунгу. – У тебя свой путь, у меня свой. Тебя ведет в бой жажда справедливости и мести, а меня – моя судьба. Я неплохо умею драться, Эйвинд, не хуже твоих парней. И я должен быть там.
– Почему? – нахмурился вождь. – Смерти ищешь?
– Я же говорил тебе, что проживу долгую жизнь, – усмехнулся молодой ведун, крепче затягивая пояс с ножнами. – Но я не хочу прожить ее в одиночестве.
Эйвинд глянул непонимающе.
– Мы, ведуны, никому не служим. Я пришел к тебе, Эйвинд-конунг, потому, что ты всем сердцем стремился на Мьолль, и в этом наши желания совпадали. Ведь на этом острове ждет меня моя суженая.
Некоторое время конунг и ведун молча смотрели друг на друга. Потом Эйвинд негромко сказал:
– Береги себя.
– И ты тоже, вождь, – склонил голову Сакси.

Из-за высоких ворот доносились крики – бдительные сторожа не дремали, успели выставить лучников. Но Эйвинд осмотрелся, прислушался и велел своим людям немного обождать, не лезть под летящие со стены стрелы. Вот крики стали громче, замелькали факелы и внезапно тяжелые ворота стали медленно открываться… По знаку конунга воины, прикрываясь щитами, бросились вперед, распахнули ворота шире и увидели лежащих на земле стрелков, а чуть поодаль – бегущих прямо на них людей Гисли Олавссона. Немалую дружину оставил на острове Стервятник: бегло взглянув, Асбьерн насчитал человек сорок. Блестели в свете молний обшитые железными пластинами куртки, круглые шлемы, топоры и мечи. Эти викинги еще не знали, с кем им придется драться, но были уверены, что сумеют дать врагу достойный отпор. И победа их была бы легкой и скорой, если бы кто-то из своих не открыл чужеземцам ворота…
Оттеснить пришлецов за стены не вышло ни сразу, ни немного погодя. Их было много, и сражались они так яростно, что удивили даже бывалых воинов. Так бьются не ради поживы, не ради богатой добычи. Так бьются за отчий дом, за жен и детей, за друзей, самых верных и близких. Так бьются, когда хотят отомстить, когда требуют искупления за содеянное, и не серебром – кровью…
Харальд давно уже закинул свой щит за спину и наносил удары, держа меч обеими руками. Боги хранили его – до сих пор на нем не было ни одной раны, только небольшие царапины, на которые в бою не обращают внимания. Рядом ним сражался побратим – его топор с лязгом отбивал оружие противников и тяжело обрушивался на окованные щиты, на блестящие шлемы. И Фрейдис не узнала бы теперь своего любимого Асбьерна в воине, который словно был одержим духом смерти: в потемневших глазах его билось яростное пламя, а меч до самой рукояти окрасился чужой кровью. Не уступали ему в храбрости словенские воины и молодой княжич Радим. И люди Олавссона очень скоро поняли, что в этот раз не видать им ни победы, ни пощады.
Те, кому смелости не хватило, бросились искать укрытия в длинном доме и его пристройках. Сквозь шум дождя и ветра послышались отчаянные крики и детский плач – датчане высадили дверь женского дома, в котором засели несколько воинов. Те отбивались из последних сил, а когда поняли, что удача покинула их – попытались устроить в доме пожар, чтобы в суматохе выскользнуть наружу… Асбьерн и Эйвинд видели, как сразу из-под нескольких крыш повалил густой дым, но не остановились, прорубая себе дорогу к покоям конунга, где должен был находиться Гисли. Торлейвссон успел заметить – впереди тенью промелькнул Сакси… выскочил из темноты и снова пропал.
Из глубины длинного дома прямо на них выбежал молодой воин с факелом в руке; заметив вождей, он испуганно попятился, выкатил глаза… Эйвинд ударил почти не глядя, но не острием, рукоятью меча. Всюду следовавший за ним Халльдор наклонился, чтобы связать оглушенного погодка – пригодится, если конунг захочет о чем-нибудь разузнать. А датчанин Харальд быстрее всех оказался у запертой двери, которую защищали двое крепких, рослых воинов. С размаху ударил мечом – и один из стражей с хриплым стоном повалился на бок, выронив оружие. Второй продержался дольше, но тут подоспели Эйвинд и Асбьерн. Против троих вождей не выстоял бы даже могучий Тор.
Покои конунга оказались пустыми, и Эйвинд двинулся дальше, за перегородку, туда, где когда-то было спальное место его старшего брата Орма. Мужчине и будущему вождю не годится спать вместе с младшими братьями, решил отец и выделил для Орма отдельные покои рядом со своими. Видимо, Олав не стал ничего менять: Гисли, его сын, оказался именно там. Растерянный и полусонный, он стоял возле смятой постели и держал в руках дорогую кольчугу, которую не успел надеть. В углу за кроватью тихо всхлипывала молоденькая рабыня в одной лишь нижней рубашке.
Асбьерн накинул ей на плечи свой плащ и вытолкнул девчонку за дверь. Ей совсем не годилось видеть то, что должно было здесь произойти.
– Вы кто и откуда? – чуть дрогнувшим голосом спросил Гисли Олавссон. Он был немного моложе Эйвинда, невысокий, темноволосый, с бесцветными невыразительными глазами, совершенно не похожий на Олава. Прав был мальчишка-вольноотпущенник: сын Стервятника больше напоминал зажиточного бонда, чем воина. Такого мужчину Йонна никогда не смогла бы полюбить.
– Я сын Торлейва конунга, хозяина здешней земли, – ответил ему Эйвинд. – Тот, кого вы считали давно погибшим. И я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву.
– А я Харальд, сын Гутрума хёвдинга, – с трудом сдерживая ярость проговорил молодой вождь датчан. – И Йонна, дочь Торкиля Сигдана, была моей невестой!
Упоминание о Торлейве конунге оставило Гисли равнодушным, но услышав имя погибшей девушки и заглянув в лицо Харальду, он побледнел и отступил на шаг.
– Я не виноват в ее смерти, – дрожь в его голосе стала еще заметнее. – Я не хотел, чтобы с ней так вышло. Это отец велел наказать ее, сам бы я ни за что не позволил над ней надругаться.
– Что? – словно ослышавшись, переспросил Харальд. – Что ты сказал?
Должно быть, Гисли растерялся настолько, что не услышал в его словах ни отчаяния, ни мгновенно вспыхнувшей ярости. Он тихо ответил:
– Конунг решил, что она чересчур горда и приказал своим воинам поубавить ей спеси. Я просил пощадить ее, потому что она мне нравилась…
Хрипло и страшно вскрикнув, Харальд взмахнул мечом и ударил. Ни Эйвинд, ни Асбьерн не успели остановить его: Гисли выронил кольчугу, покачнулся и упал на забрызганный кровью дощатый пол. Только губы еле слышно прошептали:
– Вернется отец…
Некоторое время они молча стояли над его телом. Потом Эйвинд сказал:
– Хорошо, что ты отомстил за свою Йонну. Но плохо то, что ты убил безоружного и осквернил его смертью мой дом. Думается мне, не к добру это.
Харальд ответил не сразу. И голос его был глухим и безжизненным:
– Месть моя будет полной, когда Олав Стервятник отправится вслед за сыном. Не сердись на меня, Торлейвссон. Вряд ли ты сделал бы лучше, если бы они погубили твою невесту.

Буря утихла перед самым рассветом. И когда солнце поднялось над землей, все было кончено. Над крышами домов висела пелена дыма, всюду лежали мертвые тела, слышались стоны раненых, плач детей и причитания женщин. Вспыхнувшие пожары удалось потушить, и никто не погиб в огне, хотя многие наглотались дыма и едва не задохнулись. Оставшиеся в живых люди Олава попытались уйти вглубь острова через лес, потаенными тропами, о которых не знал даже Сигурд хёвдинг. Но кто-то из рабов выследил беглецов и помог воинам Эйвинда догнать их. Вернувшись, они принесли хорошие вести: из тех, кто был верен Стервятнику, не уцелел ни один.
Эйвинд конунг стоял посреди широкого двора, который теперь не казался ему таким уж огромным, и, прищурившись, смотрел на солнце. Его плащ и броня были мокрыми от дождя и бурыми от чужой крови, светлые волосы потемнели и слиплись. Но он встречал рассвет нового дня победителем. И радовался тому, что вернулся домой.
– Я сделал это, отец, – почти беззвучно произнес он. Мертвым не нужно громких речей, они лучше слышат те слова, что идут из самого сердца. – Я сдержал данную тебе клятву, и стою на земле, которая снова принадлежит нам. И при всех обещаю, что больше никому и никогда не позволю ее у себя отнять. Клянусь, что дом, который выстроил прадед Ульв, в котором родился ты, я и мои братья, будет домом для твоих внуков и правнуков. Я отстрою здесь все, что было разрушено и верну людям спокойную жизнь, такую, какой она была при тебе…
Он не заметил, что голос его становится громче и громче, и что рядом собираются его хёвдинги, его воины и остальные вожди – одни слушают, опустив головы, другие шепотом дают похожие обеты.
Асбьерн стащил помятую броню и крепко обнял побратима, а потом обернулся к подбежавшему воину, взял из его рук сверток и накинул алый плащ победы на плечи Эйвинда. Ярким золотом вспыхнули узоры, вышитые рукой Йорунн… Асбьерн поднял к небу потемневший от вражеской крови меч, и из груди его вырвался торжествующий крик, который подхватили все воины. Истинный конунг вернулся на Мьолль!
Эйвинд оглядел своих людей и вдруг встревожился:
– Кто из вас видел Сакси? – спросил он. – Найдите ведуна!
Несколько воинов бросились искать по округе. И вскоре нашли, проводили к вождю. Сакси шел, слегка прихрамывая; шлема на нем уже не было, меч тоже исчез, железные пластины доспеха на плече были разбиты и ворот рубахи окрасился алым. Но он, казалось, не замечал этого. Молодой ведун нес на руках белокурую девочку лет пяти, бережно прижимал ее к себе. Сакси подошел к Эйвинду, поставил малышку на землю и сказал с улыбкой:
– Вот и моя Сигрун.
Воины, ничего о нем не знавшие, долго не могли понять, отчего так веселится Эйвинд конунг, самое малое время назад произносивший суровую клятву.
– Ты с женитьбой-то не спеши, – сказал вождь, отсмеявшись. – Позволь своей суженой в куклы наиграться.
А Сакси ничуть не обиделся. Тоже рассмеялся и хлопнул Эйвинда по плечу здоровой рукой. Синеглазая Сигрун пугливо схоронилась за спиной молодого ведуна. Теперь у нее есть заступник, сильный, смелый, сумевший найти ее в кромешном дыму и вынести из горящего дома. Вот он какой, даже грозного вождя не боится!

Люди стали потихоньку выходить из своих укрывищ, и вскоре во дворе уже собралась толпа. Все смотрели на Эйвинда, на седобородого Сигурда, и удивленно перешептывались, не понимая, как получилось, что эти двое восстали из мертвых… Не пришла только одна женщина, и Сигурд хёвдинг знал, почему. Да и ему самому все эти взгляды были в тягость. Он повернулся к Эйвинду и сказал:
– Вернусь на корабль. Нужно приготовить драккар к отплытию в Рикхейм.
Эйвинд не стал его удерживать. Все, что нужно знать людям, он расскажет сегодня сам. И щедро вознаградит Арне Аудссона, который помог им выиграть битву, открыв ворота.
Рыбака Арне принесли на носилках его сыновья. Если бы на нем была крепкая броня, возможно, лезвие топора соскользнуло бы или вошло не так глубоко, и он остался бы жив. Старший из братьев, Эгиль, хмуро сказал:
– Отец приказал нам остаться в доме, и мы его послушали, а зря! Чем мы хуже тех рабов, которых он взял с собой? Они даже не смогли его защитить.
– Он знал, что мы идем на верную смерть, от которой хотел уберечь вас, неразумных, – послышался откуда-то сзади знакомый голос. Асбьерн медленно обернулся, уверенный, что сходство ему померещилось. Эйвинд конунг смотрел на двух идущих к ним рослых темноволосых мужчин и не мог поверить своим глазам…
Когда-то давно они называли своим господином хьяльтландского эрла Рейберта, а потом принесли клятву верности молодому Артэйру, с которым крепко сдружились. Их звали тогда Бирк и Стин Фарланы. Когда же Артэйр стал побратимом северянина Эйвинда Торлейвссона и собрался уйти с ним на остров Хьяр, они, не колеблясь, последовали за ним. На севере их стали звать Бёрк и Стейн; там же они прослыли могучими воинами и отчаянными храбрецами. И не менее храбрым считался третий, самый младший из братьев, которого сейчас не было с ними.
– А где же Рауд? – спросил Асбьерн, едва разжав дружеские объятия. Бёрк и Стейн обменялись взглядами, и старший из братьев ответил:
– Его мы похоронили там, у словен… на берегу, под высоким деревом, когда на рассвете пришли в себя. Кроме нас двоих не выжил никто; и я какое-то время думал, что Стейн тоже умрет от ран. Я нашел лодку, хотел догнать драккар, но заплутал в чужом море и в конце концов попал на торговый корабль, который вез рабов в Бирку. Нас не выбросили за борт только потому, что мы, даже раненые, голодные и ослабевшие, показались купцу хорошим товаром… Дальше рассказ будет скучным, Эйдерссон. Вряд ли ты захочешь его слушать.
– Сейчас мы войдем в длинный дом, очистим его и зажжем новый огонь в очаге, – сказал ему Асбьерн. – Уложим в теплые постели наших раненых и скажем женщинам, чтобы позаботились о них. Соберем тела погибших и похороним их с честью, которую они заслужили. А потом сядем у огня, выпьем пива и будем рассказывать друг другу истории, которые многие назвали бы небылицами. Весь вечер, всю ночь, до самого рассвета, пока не будет сказано последнее слово!

Людей Эйвинда конунга погибло пятеро, словен двое, датчане потеряли семерых человек. Многие были тяжело ранены в бою, и в их числе молодой Хаук, которого нашли истекающим кровью. Но Сакси приложил ладони к его груди, что-то прошептал, коснулся пальцами холодного лба юноши и уверенно сказал, что тот будет жить. Под пристальным взглядом ведуна кровь переставала течь, запекалась в ранах, а боль становилась менее мучительной. Только душевную боль не могли облегчить колдовские слова… Ходил по палубе корабля Сигурд хёвдинг и неотрывно смотрел на родной берег, где все эти годы никто не ждал его возвращения. До самого рассвета сидел в одиночестве на вершине прибрежной скалы, на самом краю обрыва, молодой датский вождь, Харальд сын Гутрума. А внизу, у самого моря, два брата-рыбака прощались со своим отцом, снаряжали для него легкую погребальную лодку и все никак не могли простить ему то, что он не взял их с собой…

Через несколько дней Эйвинд конунг позвал к себе побратима и сказал ему:
– Середина лета не за горами. А ближе к осени корабли Стервятника, с добычей или без, вернутся из Свеаланда. Нынешняя победа была легкой, но настоящее сражение еще впереди, потому хочу попросить тебя… Возвращайся в Рикхейм и привези мне мою Йорунн.
– Ты бы не торопился, – помолчав, сказал ему ярл. – Покончим со Стервятником, тогда и соберем свадебный пир.
– Сам-то ты слушал меня, когда собрался жениться? – припомнил ему Эйвинд и покачал головой: – Нет, брат. Я исполнил обещанное, и теперь буду делать то, что велит мне не долг, а сердце. Слишком долго я этого ждал. Мы оба ждали…

Перед отплытием Сигурд хёвдинг пришел к своему вождю попрощаться.
– Может, другие в мои годы мечтают умереть в бою с оружием в руках, но мне нынче хочется не славы, а покоя, – сказал он. – Там, в Рикхейме, подрастает немало мальчишек, и родятся еще… Кто-то должен обучать их воинскому искусству и рассказывать им о тех, кто давным-давно жил и сражался на этой земле.
– А как же мои сыновья? – спросил Эйвинд конунг, и Сигурд почувствовал горечь в его словах. – Кто будет учить их, если ты, многомудрый, покинешь остров?
Хёвдинг лукаво прищурился, крепко обнял молодого вождя, которого вырастил и воспитал как родного сына, а потом сказал:
 – Ты сделаешь это лучше меня, Эйвинд Торлейвссон. Вот увидишь.

Братья-хьяльтландцы, Бёрк и Стейн, не стали ждать, пока их раны полностью заживут и ушли на драккаре вместе с ярлом. После всего случившегося за последние две зимы, они не хотели надолго разлучаться с Асбьерном; к тому же им было любопытно увидеть Вийдфиорд и Рикхейм, где поселился их друг и вождь. Еще с ними отправились те, кому нужно было перевезти жен и детей на Мьолль. Датчанин Харальд вызвался сопровождать их на своем корабле, и Эйвинд конунг отпустил его, потому что знал: оставаться на острове для Харальда было сущим мучением, как для него самого когда-то – спать в покоях умершего отца.
 
 Каждое утро Йорунн просыпалась с одной только мыслью – не случилось ли какой беды с Эйвиндом? Видит ли он, как пробуждается этот день, или на глаза его легла темная пелена смерти?.. Но сны ей каждую ночь снились добрые, и молодая ведунья корила себя за дурные мысли. Не отвернутся боги от конунга, отведут от него и меч, и стрелу, не позволят недругам одолеть его и приведут к долгожданной победе. Светлые думы думались легче и радостней, а руки между тем делали привычную повседневную работу. Придет зима – ей не скажешь: мол, погоди, недосуг было, по милому скучала.
А в свободное от дел время Йорунн продолжала осваивать удивительный дар, открывшийся по воле Великой Матери. Летала возле дома пестрой птичкой, бегала по лесу проворной белкой, иногда, развеселившись, пугала старую Смэйни, выскочив у нее из-под ног серенькой мышкой. Но этого ей казалось мало; молодой ведунье уже давно хотелось оказаться в теле более крупного зверька, и Йорунн выбрала кошку. Очень любопытно ей было, как пушистые охотницы чуют, где прячется мышь, как пробираются в самые укромные уголки и легко запрыгивают на балки под самой крышей. И вообще, каким они видят этот мир и людей?
Йорунн часто угощала одну из местных кошек то рыбкой, то мясом, и черно-белая кошка охотно позволяла девушке взять себя на руки, почесать за ушком. Может, потому ведунье не составило труда представить себе, как ее душа вливается в тело кошки, и разум зверя словно пододвигается, ненадолго уступая место человеческому духу.
Некоторое время Йорунн привыкала к тому, как изменился мир – он вдруг стал плоским, лишенным красок. Зато наполнился огромным количеством звуков и особенно запахов. Некоторые из них казались такими приятными, аппетитными… запах теплого мышиного гнезда, или свежих рыбьих потрохов, или легкий аромат, исходящий от забытого кем-то кувшина с молоком… Но среди них были и те, что вызывали отвращение – вонь от горящего дерева, доносящийся отовсюду запах псины… Молодая ведунья в пушистой шубке фыркнула и тряхнула головой, а потом помчалась через двор к женскому дому, едва не угодив под ноги пришлецу по имени Лешко. С высоты кошачьего роста мужчина показался ей великаном, а звериное чутье вмиг уловило то, что и раньше тревожило Йорунн. Теперь она ясно видела, какая сила оставила на нем свою незримую печать. Эта сила немного пугала ее, а вот сам Лешко – ни капельки. Кошки лучше людей понимают, кто таит в себе зло, а кто нет.
С непривычки неловко отпрыгнув в сторону, Йорунн проскочила в открытую дверь и забралась под лавку. В женском доме готовили ужин, и Сида, жена Эйрика Тормундссона, заводила тесто для хлеба. Она тоже заметила проходящего по двору чужеземца.
– Закрой дверь, Турид, – велела она помощнице. – У этого человека темная душа и недобрый глаз. Боюсь, если заглянет в дом, прокиснет тесто.
Никто не усовестил, не одернул злоязычную. Турид молча поднялась и спешно захлопнула дверь. Кошка под лавкой насторожилась, почуяв витающее в воздухе раздражение.
– Асбьерн ярл позволил ему жить здесь, а ведун Сакси принял его у себя в доме, – негромко сказала одна из женщин. – Значит, они не увидели в нем зла.
– Сакси еще слишком юн, чтобы хорошо знать людей, – отмахнулась Сида. – А что до ярла… он сделал это по слову своей жены. Все знают, что чужеземец ей родня.
Йорунн показалось, что в голосе Сиды стало больше злости, едва она заговорила о Фрейдис.
– Хватит попусту раскрывать рты, – оборвала их болтовню Унн. – Человека судят по делам, а мы до сих пор ничего дурного от Лешко не видели.
Она распахнула дверь и вышла во двор. Сида хмуро посмотрела ей вслед, а потом принялась яростно месить тесто.
– Не видели, так увидите, – проворчала она. – Береги свою внучку, Уинфрид. Как бы колдун не навел на нее порчу.
Кошка незаметно выскользнула прочь из женского дома. Крошечное ее сердечко испуганно колотилось, но тревожилась Йорунн не за жителей Рикхейма, а за пришлеца. Холод и мрак смерти не утаишь, его даже не владеющие Даром чувствуют. И боятся.
А страх всегда плохой советчик.

В этот же вечер молодая ведунья заглянула к подруге. Фрейдис сидела возле светца, перебирая разноцветные нитки, и Йорунн заметила, что она за последние дни сильно осунулась, похудела. Да и улыбалась устало, совсем не так, как прежде.
– С тех пор, как Асбьерна нет, кусок в горло нейдет, – вздохнула она почти виновато. – И спится в одиночестве плохо… до рассвета уснуть не могу, а едва солнце встанет – глаза смыкаются, на ходу засыпаю. Тоскую я по нему, Любомирушка. Все думаю: как он там?
– Да ты не заболела ли? – Йорунн внимательно оглядела подругу, взяла ее за руку. Великая Мать научила ее распознавать едва только зародившиеся недуги и хвори, но сейчас она не почувствовала ничего. Может, и правда тоска Долгождану изводит?
– Нет, что ты! – покачала головой подружка. – Я вот поясок взялась плести к празднику. И узор придумала, да только под вечер одолела слабость, пальцы не слушаются. Завтра доплету.
Молодая ведунья задумалась. Она шла сюда, чтобы рассказать Фрейдис обо всем, что случайно услышала в женском доме, но теперь пожалела ее, не захотела расстраивать на ночь глядя. Только все равно спросила:
– Скажи, для чего твой муж привез сюда Лешко? Он ведь не воин, и не умелец какой-нибудь, проку от него – чуть.
Фрейдис не стала от нее ничего утаивать. Рассказала и про злосчастную судьбу наделенного Даром родича, и про уговор с Надёжей. А потом спохватилась:
– Никак случилось что?
Йорунн посмотрела на нее долгим взглядом, размышляя, стоит ли открыть подруге всю правду, предупредить о том, что злая недоля Лешко вновь напомнила о себе… но вместо этого беспечно улыбнулась и сказала:
 – Ничего. Просто мне любопытно стало.

Нынешний праздник Мидсуммар обещал быть не таким веселым, как прошлогодний, хотя угощение готовили богатое, и подраставшие в Рикхейме юные воины собирались устроить настоящие сражения на деревянных мечах, чтобы перед богами показать свою силу и храбрость. Каждый раз проходя по двору, Йорунн с улыбкой смотрела в сторону мальчишек, которые готовились к праздничной потехе и без устали молотили своих противников палками по игрушечным щитам. Улыбалась и вспоминала день летнего солнцестояния на острове Хьяр… Асбьерна с летающими мечами… проворного Хаука… ловкого Халльдора… могучего, не сломленного временем Сигурда. Кто знает, может когда-нибудь и из этих мальчишек вырастут славные воины и вожди, на которых враги будут смотреть со страхом, а женщины – с восхищением.
Для праздничного пира варили свежее пиво и коптили рыбу. Сидеть у коптильни поручали Лешко – работа была не трудная, но довольно скучная и грязная. Впрочем, молчаливый пришлец брался за нее охотно и ничем не показывал недовольства. Спасибо и на том. Ходить в море за рыбой его давно уже не звали – многие рыбаки чувствовали себя неуютно, находясь с ним в одной лодке. Лешко хотел было уйти с пастухами на сетер, но Эйрик Тормундссон велел ему остаться. Сказал: мол, незачем хромоногому прыгать по камням да лазить по скалам. Вот и сидел Лешко почти целый день возле дымной коптильни, чистил и укладывал в нее рыбу, вынимал готовую да подбрасывал в огонь можжевеловые веточки. Тихий, неприметный и почти всегда задумчивый…

Крик разнесся по двору в самый разгар предпраздничной суеты. Отчаянно кричала женщина, почти срываясь на визг. Все в женском доме мигом побросали работу и выбежали наружу. И увидели Лешко.
Он стоял, крепко держа за плечи обмякшего, испуганного мальчишку лет пяти, а в двух шагах от него на земле, уже не крича, а громко охая, сидела мать мальчика, Нанна, растрепанная, с выбившимися из-под платка косами.
– Он ударил меня! – простонала она, когда женщины стали поднимать ее. – Он хотел убить моего сына!
– Нет, – покачал головой Лешко. Язык северян он понимал хорошо, а говорил плохо, с трудом подбирая слова. – Не ударил… я не хотел.
Нанна кошкой бросилась на него, вцепилась в рубаху, потом в волосы. Мальчишка отшатнулся от них обоих, заревел в голос, и по его подбородку потекла слюна, смешанная с кровью.
– Он хотел задушить его! – кричала обезумевшая мать. – Я все видела! Хотел принести его в жертву своему темному богу!
– Я же говорила! – воскликнула Сида. – От этого человека не жди добра.
Растаскивать дерущихся не стали. Лешко не отбивался, просто прикрывал руками лицо, которое Нанна старалась исцарапать.
Людей вокруг становилось все больше.Прибежали Йорунн и Хельга. Молодая ведунья мигом все поняла и тут же что-то шепнула на ухо помощнице. Девчонка живо помчалась к длинному дому.
– А ну, перестань! – Йорунн попыталась встрять между разъяренной женщиной и пришлецом, заслонить собой Лешко. Но собравшиеся возмущенно зашумели и стали плотнее смыкать круг… чья-то рука уже подхватила с земли увесистый камень.
– Остановитесь! – звонко крикнула Йорунн. – Во имя Великой Матери!
Большой крутобокой лодьей проплыла сквозь взволнованную толпу Ботхильд Гудмундсдоттир, и женщины расступались перед ней, мгновенно затихая. Ни говоря ни слова, одной рукой повитуха схватила за ворот и оттащила в сторону Нанну, другой прижала к себе плачущего мальчишку, погладила по спутанным волосам. Потом наклонилась к нему, внимательно осмотрела лицо и шею. И нахмурилась.
Лешко медленно выпрямился. Рубаха на нем была разорвана, на щеке проступал свежий синяк. Он опустил руки, но кулаки не разжал, словно понимал, что пощады ему не будет.
– Жена ярла идет! – крикнул кто-то из девчонок. – Дайте дорогу госпоже!
Не пришла – прибежала запыхавшаяся Фрейдис. Огляделась не столько сурово, сколько растерянно, пытаясь угадать, что же тут произошло. Нанна с плачем кинулась к ней, прося справедливого суда и защиты:
– Госпожа, этот человек хотел убить моего сына! Я шла к женскому дому и увидела, что он схватил его за горло и собирается задушить!
– Мальчишки стащили немного копченой рыбы, – попытался объяснить Лешко, но его голос заглушили сердитые крики и брань.
– Мой сын вырывался из последних сил, – всхлипнула Нанна. – А когда я подбежала и стала его отбивать, чужеземец ударил меня, и я упала…
– Я не ударил, – Лешко впервые за все время посмотрел Фрейдис прямо в глаза, и она ощутила, как по спине у нее пробежал холодок. – Я оттолкнул.
– Он во всем признался, госпожа, – вышла вперед Сида. – Пусть воины, которых оставил тебе ярл Асбьерн, свяжут его и посадят в яму. И если он доживет до возвращения вождя, пусть по его слову убирается прочь, откуда пришел!
Йорунн заметила, что Сида смотрит на Фрейдис, словно на несмышленую девчонку, вырядившуюся в одежды взрослой, и закусила губу. Жене Эйрика Тормундссона совсем не нравилось то, что с приходом Асбьерна в Рикхейм она потеряла положение старшей. И если сейчас она покажет всем, что может заставить жену ярла слушаться, слова Фрейдис уже никогда никому не будут указом.
– Не нужно решать за меня, и тем более за ярла Асбьерна, – спокойно, но твердо ответила ей Фрейдис. И повернулась к Ботхильд:
– Что скажешь, матушка?
– На шее следов нет, но во рту у мальчишки кровь, – отозвалась повитуха. – И он так напуган, бедный, что весь дрожит.
Фрейдис помолчала немного. Потом взглянула на Лешко.
– Ты хотел убить его за то, что он стащил у тебя рыбу? – спросила она.
Лешко опустил голову, и в какой-то миг Фрейдис показалось, что ему уже все равно, посадят ли его в яму или прикажут взять лодку и уплыть подальше от Рикхейма. Этот человек выглядел измученным и усталым, как загнанный зверь. Зверь, который устал от своей судьбы…
– Мне не жалко рыбы, – тихо проговорил он. – Я пожалел ребенка.
Он разжал кулак, и Фрейдис и все остальные увидели на его ладони длинную и острую рыбью кость, перепачканную в крови.
– Вот оно что, – протянула Ботхильд. А Нанна только еле слышно охнула и закрыла лицо руками. Женщины столи молча, и многим из них было стыдно смотреть друг другу в глаза. И тогда в тишине заговорила Йорунн:
– Этот человек несет на своих плечах груз, который сломал бы многих, – голос девушки был не столько строгим, сколько печальным. – Все боги, и светлые, и темные, ищут себе помощников среди людей. Но не каждый осмелится пойти против своей судьбы, против воли избравшего его бога. А Лешко осмелился. И вместо того, чтобы служить богине Смерти, он использует свой дар, чтобы прогонять ее.
Ведунья обвела взглядом собравшихся и замолчала. Ей нечего было больше добавить.
– Твой сын мог умереть, подавившись этой костью, – сказала Фрейдис, обращаясь к Нанне. – Но Лешко спас его, не остался сидеть в стороне, и за это ты перед всеми поклонишься ему до земли и скажешь спасибо. И сошьешь ему две новые рубахи – одну простую, другую праздничную. А вышить ее помогут все, кто повели себя недостойно.
Йорунн улыбнулась, глядя на подругу. Это было мудрое и справедливое решение, и никто не посмел оспорить его. Даже Сида.
Женщины вернулись к своим делам. Хельга увела за собой несчастного мальчика, чтобы напоить его целебным отваром. Во дворе остались только Йорунн, Фрейдис и Лешко.
– Спасибо, – негромко сказал он, не поднимая глаз. – И тебе, госпожа.
Фрейдис кивнула. Напряжение уже отпустило ее, сменилось усталостью.
– Я пойду, – проговорила она. – Что-то душно здесь...
Молодая женщина сделала несколько шагов в сторону длинного дома и вдруг покачнулась, стала падать.
Йорунн и Лешко едва успели ее подхватить.

В доме все переполошились, когда жену ярла привели под руки, беспомощную и бледную. Йорунн помогла подруге раздеться и лечь, послала за своим ларцом с ведовскими зельями, а заодно велела позвать Унн и Ботхильд. Кажется, ей стало ясно, что происходит с Фрейдис. Странно только, что та сама не догадалась об этом.
– Видно, от рыбного духа тебя замутило, – улыбнулась повитуха, положив ладонь на живот Долгожданы. – Радуйся, госпожа: нынче зимой подаришь наследника ярлу Асбьерну.
 Девчонки, стоявшие за дверью, услышали ее слова и наперегонки бросились во двор – пересказывать хорошую новость. Унн вознесла хвалу и северным, и хьяльтландским богам за то, что не лишили род МакГратов удачи, а Йорунн обняла любимую подругу, расцеловала в обе щеки. Фрейдис смотрела ни них отрешенно, словно не понимая, чему они все так рады.
– А ты не ошиблась, матушка? – спросила она повитуху. Ботхильд в ответ только рассмеялась:
– Не веришь мне – сама убедишься, когда дитя шевелиться начнет.
На лице молодой женщины ничего не отразилось. Опытные жены наперебой принялись давать ей советы: что можно, чего нельзя; Фрейдис слушала их и, казалось, не слышала.
– Оставьте меня, – наконец, тихо попросила она.
Женщины понимающе переглянулись и одна за другой вышли. А Йорунн словно не заметила просьбы подруги. Притворила двери поплотнее и снова села рядом с ней.
– Никак не пойму, что с тобой такое творится, – проговорила ведунья. – Счастье пришло в твой дом, а ты и не рада. Хоть бы улыбнулась разок!
Фрейдис вздохнула, прикрыла глаза. Сглотнула комок, подступивший к горлу.
– Велико счастье, – горько усмехнулась она. – Чему радоваться, если боги меня погубить решили? Ты ведь не знаешь ничего, потому и понять не можешь.
Пришлось рассказать подруге о том, о чем они с Асбьерном готовы были молчать до скончания дней. Йорунн выслушала ее и всплеснула руками:
– Глупая, тебе не обижаться на богов, благодарить их надо! Они явили великое чудо – за вашу любовь, за верность друг другу…
– Думаешь, Асбьерн поверит в чудо? – всхлипнула Фрейдис. – Он решит, что пока его не было в Рикхейме, я, бесстыжая… с кем-нибудь с другим…
Она отвернулась и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Йорунн некоторое время сидела в задумчивости, а потом обняла подругу за плечи:
– Те, кто знают тебя и любят, никогда не подумают о тебе плохо. Это страх нашептывает дурные мысли, лишает радости. А чего бояться или стыдиться, если ты перед мужем чиста?
Фрейдис перестала всхлипывать, вытерла мокрое лицо ладонью. И правда, чего она так испугалась? Кто сказал, что Асбьерн рассердится, узнав о ребенке? Кто внушил ей, что он не поверит жене, которая ни разу не позволила ему усомниться в своей любви?
– Никто не вправе решать за тебя, и тем более за ярла Асбьерна, будь то охочая до власти сплетница или пустой, бессмысленный страх, – проговорила Йорунн и улыбнулась: – Это слова не мои, а одной мудрой и сильной женщины, с которой нам всем следует брать пример.

Вскоре после праздника середины лета погожим солнечным утром дозорные сообщили, что в Вийдфиорде появились два драккара. А вскоре с моря донеслось протяжное пение рога – так с кораблей давали знать, что поход был особенно удачным.
 – Это идет Асбьерн Эйдерссон, а следом за ним датчанин Харальд! – кричали мальчишки, успевшие подняться на скалы и вернуться обратно. – И песня, которую они поют, рассказывает о славной победе!
В Рикхейме поднялась суматоха: бросились топить баню, собирать угощение, поставили свежее пиво. Жены и девушки доставали наряды из сундуков, прихорашивались, надевали свои лучшие украшения. Йорунн тоже прибежала было в дом, вытащила праздничное платье, яркие ленты… и опустилась на скамью, уронила руки на колени. Старая Смэйни хлопотала вокруг нее, о чем-то расспрашивала – она не слышала ее и отвечала невпопад. А потом поднялась и вышла из дома в чем была, не надев ни бус, ни очелья. Ноги сами понесли ее на берег, к которому уже подходили драккары.
Вот, наконец, причалили, и Асбьерн, как обычно, не стал ждать, пока принесут сходни – пробежал по веслу, спрыгнул на песок и крепко обнял жену, шагнувшую к нему навстречу. А потом взглядом отыскал в толпе Йорунн и громко сказал:
– Отныне земли острова Мьолль принадлежат Эйвинду конунгу, сыну Торлейва!
Люди на берегу восторженно закричали, воины, сошедшие с кораблей принялись громко стучать мечами о щиты. Асбьерн подождал, пока шум утихнет и добавил:
– И теперь Эйвинд конунг послал нас сюда за своей невестой.
Собравшиеся удивленно оглядывались, и только Фрейдис, радостно вскрикнув, бросилась обнимать растерянную и смущенную подругу:
– Вот и ты дождалась своего счастья, Любомирушка!
Новость была неожиданной. Толпа загудела, женщины перешептывались и с любопытством поглядывали на Йорунн, словно видели ее в первый раз. Асбьерн подошел к ней и сказал с лукавой усмешкой:
– Что же ты стоишь как вкопанная? Беги, собирай свои вещи, ведунья!
Йорунн от волнения впервые не нашла, что ответить. Стоявшая рядом Фрейдис рассмеялась:
– Зачем собирать? Вот она вся… а больше вождю ничего и не надо!

Пока все смотрели на невесту Эйвинда, Лейдольв искал в толпе свою Ольву, да так и не нашел. А когда стал спрашивать о ней, услышал от женщин радостную новость – накануне его жена благополучно разрешилась от бремени и теперь ждет его в доме. Лейдольв полетел туда словно на крыльях, желая поскорее взять на руки сына… Ольва как раз кормила ребенка грудью, и младенец показался ему крепким, упитанным. Вырастет славный воин, весь в отца!
– Наш маленький Оттар, – Лейдольв осторожно погладил темноволосую головку малыша. Ольва опустила сияющие глаза, улыбнулась:
– Я дала ей имя Эрис. Так звали мою мать, которую я очень любила.
Потрясенный Лейдольв долго молчал. Ольва увидела, как он огорчился, и ее улыбка тоже померкла. Но неожиданно муж сказал:
– Эрис хорошее имя. Но здесь, на севере, нашу дочь будут звать Сигфрид – в честь победы, которую мы одержали на Мьолль. И она вырастет самой красивой на свете.
Молодая мать прижалась щекой к его плечу, вздохнула:
– Тогда ей понадобится брат по имени Оттар – чтобы прогонять со двора неудачливых женихов.

А Сигурд хёвдинг и Ботхильд ничего не сказали друг другу, когда встретились на берегу. Женщина все поняла, едва заглянув ему в глаза, а Сигурду достаточно было того, что Ботхильд вышла к нему принаряженная и согрела его сердце ласковой улыбкой… С того дня он поселился в маленьком домике повитухи и стал называть ее женой, а юную Халлу дочкой. Не раз уговаривали их остаться в Рикхейме, обещали выделить лучшие покои в семейном доме – не захотели…

Фрейдис едва дождалась, когда они с мужем останутся наедине, без посторонних глаз и ушей. Соскучившийся по жене Асбьерн прижал ее к себе и тут же отпустил, пригляделся:
– Да ты здорова ли, чаечка? Исхудала совсем: каждую косточку прощупать можно…
У Фрейдис от волнения пересохло в горле. Словно наяву чужой настойчивый голос принялся уговаривать: промолчи, глупая! промолчи или солги!
– Не пойму, как так вышло, – глядя на него широко раскрытыми глазами, прошептала она. – До сих пор сама поверить не могу…
С лица Асбьерна мигом слетела улыбка, сменилась тревогой. Наверное, успел перебрать все самое худшее, что могло с ней случиться, не зная, какой еще беды ожидать. Для Фрейдис видеть его таким было невыносимо, как и знать, что причиной всему ее глупый, надуманный страх. И тогда она шагнула ближе, положила руки ему на грудь, доверчиво улыбнулась:
– Радость нежданная растет во мне. В середине зимы белый свет увидит.
В первый миг Асбьерн отшатнулся. Таким растерянным Фрейдис видела мужа только в тот злополучный вечер, после разговора с Сакси. Он смотрел на нее и не мог понять, послышалось ему или нет.
– Это правда? – спросил Асбьерн, и собственный голос показался ему хриплым и чужим. Фрейдис ответила:
– Не слыхала, чтобы Ботхильд хоть раз ошибалась.
Он хотел еще что-то сказать, но вместо этого судорожно вздохнул, обнял жену, уткнулся лицом в ее волосы… Все получилось не так, как себе представляла Фрейдис: не было ни упреков, ни подозрений, ни восторгов, ни вознесений хвалы богам. До глубокой ночи они просто сидели вдвоем, обнявшись, не произнося ни слова, словно боялись спугнуть свое невозможное и такое долгожданное счастье.
– Проси что хочешь за эту новость, – утром сказал ей ярл. – Любой подарок привезу, все моря обойду, из-под земли достану.
Фрейдис улыбнулась и обещала подумать.

Вернувшиеся в Рикхейм корабли надолго не задержались. Уже через день Асбьерн ярл отдал приказ грузить кнарр и готовиться к отплытию на Мьолль. Путь предстоял неблизкий, а времени оставалось не так уж много: никто не знал, в какой именно день корабли Олава повернут назад к острову и как скоро прибудут туда. Но все понимали, что к этому времени Эйвинду конунгу и его людям стоило снова собраться вместе.
Перед тем, как покинуть Рикхейм, Йорунн провела обряд посвящения для юной Хельги, чтобы оставить вместо себя не просто помощницу, а истинную служительницу Великой Матери. Рано утром, еще до рассвета они вдвоем отправились в лес, к заветному озеру, развели на его берегу костер. И едва лучи восходящего солнца позолотили верхушки деревьев, обе распустили косы, сняли с себя всю одежду и медленно зашли в прохладную чистую воду.
– Матушка! – подняв к посветлевшему небу руки, проговорила молодая ведунья. – Ты указала мне на эту девушку и помогла разбудить в ней священный Дар. И сегодня я привела ее сюда, чтобы она получила твое благословление и стала Посвященной.
Йорунн велела Хельге трижды окунуться с головой, а потом спросила:
 – Клянешься ли помогать всем, кто нуждается в помощи, от чистого сердца, не причиняя вреда и не ища для себя выгоды?
Хельга, не раздумывая, ответила:
– Клянусь!
Йорунн надела ей на шею ведовской оберег – знак Макоши, вывела на берег и протянула девушке чистую, ни разу не надетую рубашку:
– Пусть отныне свет, тепло и любовь ко всему сущему переполняют твое сердце. Служи людям, неси добро и милосердие в этот мир, и Великая Мать отплатит тебе сторицей.
А потом, словно прочитав мысли Хельги, добавила:
– И не думай, что слишком юна для ведуньи. В день моего Посвящения я была много моложе тебя.

Унн и ее дочери в три голоса отговаривали Фрейдис плыть вместе с мужем на Мьолль, боялись, что в море ей станет хуже. Когда увещевания не помогли, стали пугать ее предстоящей битвой с Олавом: а ну как не выстоит Эйвинд, не удержит за собой остров? Что будет ждать ее и дитя?
Фрейдис упрямо отвечала: не бывать этому, и продолжала собираться. Тогда Унн отправилась вразумлять Асбьерна. Ярл выслушал ее и велел позвать жену.
– Осталась бы ты дома, чаечка, – сказал он. – Поберегла бы себя. Сейчас не лучшее время для дальних походов.
– Я хотела быть с Йорунн в день ее свадьбы, – проговорила Фрейдис. – Хотела повидать брата. Другие мужья забирают на Мьолль своих жен и детей, даже Сванвид, которой пора разродиться.
– Удел жены – следовать за своим мужем, – пожал плечами Асбьерн. – Там, на острове их дом, а наш с тобой здесь, в Рикхейме. Тебе хозяйничать в нем и растить наших детей, а мне – быть вам опорой и защитой. Послушай меня, оставайся дома, а Унн о тебе позаботится. Всем спокойнее будет.
Фрейдис, не привыкшая перечить мужу, молча кивнула и вышла. Сидевший неподалеку от ярла Бёрк посмотрел ей вслед.
– Госпожа очень красива, – похвалил он. – Жаль, что твои слова, Эйдерссон, ее огорчили.
Перед отплытием собирали прощальный пир, и со двора в дом то и дело забегали молодые девушки. Вот промелькнули неразлучные подружки Хельга с Халлой; Бёрк не заметил ни их улыбок, ни нарядных платьев, зато Стейн Фарлан проводил одну из девчонок задумчивым взглядом и надолго запомнил ее серебристый задорный смех.

В день, когда корабли уходили из Рикхейма, Лешко пришел на берег и попросил Асбьерна:
– Возьми меня с собой в поход, ярл. Не в битве, так после нее я тебе пригожусь.
– Нет, – покачал головой Асбьерн. – Живи себе тихо и спокойно, раз уж мои люди тебя терпят. Разве не этого ты хотел?
Лешко не стал его уговаривать. Только перед тем, как уйти, пристально поглядел на стоящего неподалеку датчанина Харальда и негромко сказал ярлу:
– В бою держись подальше от этого человека. Он хороший воин, но судьба его решена, и Морана уже обнимает его за плечи.

Для Йорунн эти дни прошли словно во сне. Никак не верилось, что таиться больше не нужно, и что скоро свидится она со своим возлюбленным, станет ему женой, а он ей мужем.
Старая Смэйни не могла нарадоваться, все повторяла, что с первого дня не желала Эйвинду лучшей жены. Йорунн каждый раз опускала глаза, то смущенно, то растерянно, а однажды вдруг обняла старушку и расплакалась. Смэйни гладила ее по голове, приговаривала:
– А и поплачь, поплачь, дитятко… Если не от горя, а от радости, отчего ж не поплакать?
Говорила, пряча в уголках губ ласковую улыбку. Немного погодя девушка успокоилась, умыла заплаканное лицо, а потом полезла в сундук, достала оттуда самый нарядный платок и с поклоном вручила старушке:
– Ты меня как родную приняла, ничем не обидела, тебе и на свадьбе моей заместо матери быть, невесту к жениху подвести, как у нас принято. Не откажи, будь добра, матушка Смеяна Глуздовна!

В назначенный день многие пришли попрощаться с Йорунн. Приносили подарки, говорили добрые слова, благодарили за доброту и заботу. Девушки обнимали ее и желали счастья, умудренные опытом жены давали советы, дети забирались к ней на колени и просили не уезжать. Ботхильд на прощание подарила ей материнский оберег – защиту для новорожденных, и сказала так, чтобы никто не слышал:
– Детей у тебя будет много, но первым родится сын.
Но больше всего удивилась Йорунн, когда к ней подошел Лешко и протянул на ладони подвеску из черненого серебра – крошечную Перунову секиру.
– Прими в дар, ведовица, – проговорил он с поклоном. – Она сильнее Громового колеса и отгоняет смерть от того, кто ее носит. Я сам ее сделал… давно.
Девушка бережно взяла подвеску. Поклонилась в ответ и сказала:
– Спасибо тебе, Лешко. И пусть благословит тебя Великая Мать.

Кнарр уже принял всех женщин и детей, когда последней по сходням на его палубу поднялась Фрейдис. Двое мальчишек несли за ней сундучок с вещами.
– Это еще что? – сердито спросил с берега Асбьерн. Молодая женщина вскинула голову:
– Ты говорил, что удел жены – всюду следовать за мужем, и я запомнила эти слова, – услыхав это, братья Фарланы переглянулись и рассмеялись. – А еще, – чуть тише добавила Фрейдис, – ты обещал мне подарок. Любой, какой пожелаю.
И пошла устраивать себе место поудобнее. Ярл только вздохнул и велел убирать сходни… Позже, когда корабли уже вышли в пролив, Стейн Фарлан сказал:
– Госпожа Фрейдис не только красива, но и умна. Хорошая жена досталась тебе, Эйдерссон!

В этот раз большую часть пути до Мьолль шли на веслах – середина лета выдалась жаркой и безветренной, легкий ветер надувал паруса только ближе к вечеру. Опасения Унн были напрасны: в море Фрейдис почувствовала себя лучше, ожила и перестала отказываться от еды. А Йорунн напротив – чем ближе они подплывали к острову, тем сильнее охватывало ее волнение и изматывала бессонница. Подруги удивлялись, спрашивали, не разлюбила ли она конунга? Не передумала ли замуж идти?
– Нет, что вы! – устало улыбалась молодая ведунья. – Просто раньше я понять не могла, отчего вы, замужние, перед свадьбой робели, ни есть, ни пить не могли. Теперь понимаю. Лишь о встрече подумаю – сердце заходится. То смеяться хочу от радости, то укрыться от всех и слезы лить…
Фрейдис слушала ее и тихонько поглаживала лежавшую под скамьей Снежку. Волчица тоже казалась взъерошенной и жалкой – ее подросшие щенки остались в Рикхейме, их взяли себе пастухи, уходившие на сетер; Варда держали на другом корабле, а подруга-человечица уже который день была сама не своя. Ничего, улыбалась про себя молодая женщина, потерпите, ждать осталось совсем недолго. День, другой, третий – а там и до счастья рукой подать.

И вот наконец пришел день, когда кормщик Асгрейв, сидевший у рулевого весла на кнарре, приподнялся и, щурясь от солнца, громко сказал:
– Вижу остров Мьолль! Нынче вечером будем пировать в доме конунга!
Самые любопытные перебрались на нос корабля, высматривать землю, которая пока едва виднелась вдали, самые разумные принялись прихорашиваться, и только Йорунн не двинулась с места, неотрывно глядя на плывущие впереди драккары. Смэйни захлопотала вокруг нее, принесла цветные ленты и дорогие зеленые бусы, подарок Унн. Но девушка покачала головой:
– Лучшие украшения уже на мне, – она показала руку с колечком и дотронулась до висевшей на шее бусины. – Других мне не нужно.
Старушка только руками всплеснула. И ведь не поспоришь, так и есть!
Гребцы усерднее налегли на весла, и кнарр понемногу стал догонять остальные лодьи. Йорунн сидела и смотрела на приближающийся остров. Ждала, вдруг покажется на берегу приметный алый с золотом плащ.
Мьолль действительно чем-то напоминал Вийдфиорд – и отличался от него. Здесь не было высоких гор, только округлые зеленые холмы, похожие на пышные женские груди. Это был остров-женщина, прекрасный, плодородный, с мягкими изгибами берега, густыми лесами, голубыми глазами-озерами. Только теперь Йорунн поняла, почему с таким упорством Эйвинд и его люди стремились вернуть эту землю, хотя вокруг было немало красивых, утопающих в зелени островов. Мьолль для каждого был вроде суженой, единственной и желанной, без которой невозможно на свете жить и радоваться.

Первыми к берегу подошли два драккара. Бросили якоря, и люди стали выходить на причал, где их уже ждали. У ворот собралась целая толпа – все знали, что нынче Эйвинд конунг встречает ту, чей расшитый золотом подарок лежит на его плечах.
– Я привез тебе невесту, побратим, – сказал Асбьерн. – Она сейчас будет здесь, твоя Йорунн!
Вождь улыбался. То ли потому, что хорошие вести услышал, то ли оттого, что имя любимое прозвучало.
Вскоре причалил и кнарр. Расторопные хирдманны принесли сходни, и женщины на палубе расступились, давая дорогу ведунье. Эйвинд подошел ближе и протянул руку:
– Здравствуй, нареченная!
Глаза его смеялись. Йорунн улыбнулась в ответ:
– Здравствуй, Эйвинд конунг! – и медленно сошла к нему, такая красивая в своем простом светлом платье, с заплетенной по словенскому обычаю косой, спускавшейся ниже пояса. Вождь не утерпел, подхватил любимую, поднял над землей, осторожно прижал к себе… Так и стояли бы долго, если бы кто-то любопытный не выкрикнул из толпы:
– А свадьба-то когда будет?
– Моя бы воля была, – ответил Эйвинд, – я бы взял ее в жены сегодня. Но люди веселья хотят, праздника, да и невеста устала с дороги. Пусть вновь прибывшие отдохнут, обживутся немного, а уж потом соберем свадебный пир.
Йорунн ответила ему сияющим взглядом и вдруг, засмущавшись, спрятала лицо у него на груди.

Когда закончили разгружать драккар, Асбьерн сразу же отправился к Сакси. Молодой ведун теперь жил в доме конунга, в покоях, где на стенах висели не оружие и щиты, а звериные шкуры и тканые ковры с вышивкой, изображавшей путешествия Одина на Скидбладнире и битву асов с ванами. Ярл долго рассматривал рисунки, не зная, с чего начать разговор, и тогда Сакси заговорил первым:
– Знаю, зачем ты пришел, и хочу развеять твои сомнения. Не наказать тебя боги хотели, лишь вразумить и испытать, а с испытанием вы оба справились. Потому счастливым стал для тебя день, когда прогремела над Вийдфиордом первая гроза.
– Тогда на рассвете я увидел дракона, – проговорил Асбьерн. Молодой ведун лукаво улыбнулся:
– Это был знак того, что удача к тебе вернулась. Она будет с тобой и дальше, если ты останешься храбрым воином, справедливым вождем и преданным другом. И если не будешь давать опрометчивых клятв.
Ярл усмехнулся. Потом потянулся было к висевшему на поясе кошелю:
– Позволь отблагодарить тебя за мудрый совет…
– Погоди, – остановил его Сакси. – Мне твое серебро без надобности. Лучше пообещай, что когда твой сын подрастет, ты отдашь его на воспитание мне, а не Эйвинду. Ведуна из него не выйдет, но хитроумием своим он превзойдет многих. Я стану учить его, если позволишь.
Асбьерн, прищурившись, поглядел на Сакси. На мгновение представил похожего мальчишку, умного, дерзкого… только темноволосого, и с глазами голубыми, как у матери. Не такой судьбы он хотел для наследника рода МакГратов. Но если будут у него еще сыновья…
– Хорошо, – поразмыслив, ответил ярл. – Если такова воля богов, я выполню твою просьбу.

На острове Мьолль жило больше людей, чем в Рикхейме, и домов здесь стояло больше. И работали по хозяйству, пасли скот и возделывали посевы не свободные жители, а рабы, многие из которых еще помнили Торлейва конунга. При Олаве им жилось несладко: Стервятник кормил только тех, кто мог выполнять работу, вынуждая немощных и больных голодать. Ему было проще избавиться от них и привезти на остров молодых и сильных, купленных на торгу, таких, как Бёрк или Стейн. Непокорных быстро усмиряли, нерадивых жестоко наказывали, бесполезных морили голодом, а детей, рождавшихся у рабынь, с которыми забавлялись люди Олава, чаще всего выносили в лес. Потому возвращение сына Торлейва Щедрого стало для трэлей нежданным подарком судьбы.
Переселенцы из Рикхейма потихоньку обживались, привыкали к новым домам, к незнакомым людям, к местным обычаям. А тем, кто начал свой путь сюда с острова Хьяр, было уже не привыкать.
Снежка в первый же день с перепугу убежала в лес, но вскоре вернулась. На Мьолль не держали собак, а к волкам всегда относились с особым почтением, как к хранителям рода вождя. Потому она без всякой боязни могла ходить по двору и лежать где ей вздумается, чаще всего под боком у Варда. Или играть с ним вдали от жилища, у подножия холмов, где шумели высокие сосны, а на полянах цвел вереск.
– Хорошо тут, – сказала как-то Йорунн Эйвинду. – Как ни красив Вийдфиорд, а здесь все же лучше. Эта земля прекрасна, как сама Великая Мать.
– Мьолль и есть наша Великая Мать, – ответил конунг. – Многие поколения моих предков считали себя ее детьми. Ее материнской любви хватит на всех живущих ныне, и на тех, кто будет жить после нас, на наших внуков, и правнуков.
Щеки девушки слегка порозовели. Она улыбнулась:
– Вижу, крылья твои на этой земле широко раскрылись.
Эйвинд привлек ее к себе. Проговорил тихо:
– Это так. Но без тебя мне не взлететь…

Вечером накануне дня свадьбы они с Эйвиндом условились встретиться на берегу и прогуляться по острову. Йорунн немного припозднилась, стараясь закончить до заката узорную вышивку на свадебном платье, но когда пришла, вождя не увидела, зато встретила Сакси. Молодой ведун сидел на земле и любовался морем. Неподалеку у самой воды играли дети. Среди них была и белокурая девочка в длинной рубашонке, она что-то сосредоточенно лепила из мокрого песка.
– Солнце садится, – сказал юноша, заметив Йорунн. – Как твои дела, конунгова невеста?
– Хорошо. А как ты поживаешь? Эйвинд сказал мне, что ты был ранен. И что судьбу свою синеглазую нашел.
– Моя Сигрун, – кивнул Сакси, показывая на перемазанную в песке девочку. – Маленькая еще, долго ждать. Гораздо дольше, чем тебе, – он усмехнулся. – А раны в конце концов заживут. Здесь у земли огромная целебная сила.
– Я это чувствую, Сакси, – отозвалась Йорунн.
– Он ждет тебя вон там, – юноша махнул рукой вдоль побережья. – Хочет побыть вдвоем, без посторонних глаз.

Эйвинд услышал легкие шаги, обернулся. Увидел, как вечернее солнце медовыми искрами играет в распущенных волосах идущей навстречу девушки.
– Давно ждешь? – улыбнулась Йорунн. – А я с Сакси словом перемолвилась да на суженую его поглядела, – и покачала головой: мол, надо же, как бывает…
– Маленькая еще, – повторил Эйвинд слова ведуна. – Долго ждать. Лет десять, не меньше… Пойдем, я хочу показать тебе те места, где я бегал еще мальчишкой. Ничего не изменилось с тех пор. Почти ничего…

Эйвинд повел ее по берегу моря, а потом вдоль ручья в глубь острова. Они шли, слушая птичьи крики и журчание воды, и вскоре увидели среди деревьев каменный бок холма, с которого вниз, в крошечное озерцо, срывался небольшой водопад. Лес вокруг был пронизан лучами вечернего солнца. Эйвинд лег в густую траву, закинул руки за голову, Йорунн опустилась на колени рядом с ним.
– Красиво здесь, – тихо проговорила она, протягивая руку. Крошечные белые и голубые бабочки закружились возле нее. Одна села ведунье на ладонь, две или три опустились на плечи, запутались в волосах.
– С детства меня любят, – улыбнулась девушка, поворачиваясь к жениху. Эйвинд смотрел на нее задумчиво и ласково.
– Тебя невозможно не любить, Йорунн.
Он дотронулся до бусины, висевшей на шее девушки и сказал:
– Знаешь, как мой отец встретил свою суженую? Это было очень давно, когда седобородому Сигурду было меньше зим, чем мне сейчас. Моя мать только что надела одежду взрослой девушки и получила в подарок от своего отца пол-марки серебра – на это можно было купить у приезжих торговцев красивые серьги, платок из заморской ткани или дорогие янтарные бусы. Она долго смотрела и выбирала, но ни одно украшение не тронуло ее сердце, пока один из торговцев не показал ей эту бусину на шнурке и не сказал: «Смотри, это слеза Ледяного Великана, у которого украли возлюбленную». И моя мать отдала за эту бусину все серебро, которое у нее было, и носила ее потом, не снимая… А отцу тогда уже исполнилось семнадцать, и он был наследником, но пока что у него было больше гордости и бесстрашия, чем серебра и шлемов. Мой дед и его хёвдинги часто смеялись над ним, но однажды Торлейв собрал таких же, как он, молодых и отважных воинов, и собрался уйти в долгий поход к неведомым землям. Провожая его на берегу, дед со смехом сказал: далеко не уплывешь, испугаешься первого же шторма и вернешься! Мой отец ответил: это ты испугаешься за меня, когда я не вернусь после первого шторма, а я поплыву туда, куда задумал, и вернусь с богатой добычей. Дед снова рассмеялся и сказал: твою добычу по дороге растащат чайки, рабы околеют с голоду, а все серебро ты потратишь, чтобы заделать дыры в лодье. Отец на это ответил: мои враги околеют от зависти, когда я привезу столько рабов, сколько им и не снилось, а если мой корабль и начерпает воды, то лишь оттого, что просядет под тяжестью сундуков с украшениями, которые я подарю своей невесте. Дед захохотал и сказал: глупый мальчишка, ты вернешься на остров нищим, и ни одна девушка не пойдет за тебя. Тогда из толпы, собравшейся на берегу, вышла моя мать и громко сказала: я пойду за него! Даже если вернется домой без добычи – все равно пойду, потому что он самый храбрый на свете!
Тогда мой отец посмотрел на нее и сказал: вот эта девчонка станет моей женой, когда я вернусь. Дед усмехнулся и спросил: как же ты узнаешь ее, ведь до твоего возвращения может пройти несколько лет? А отец ответил: я узнаю ее вот по этой стеклянной бусине…
И он ушел в море, а мать стала ждать его. И через три года, когда отец со своей дружиной вернулся из похода на корабле, нагруженном рабами и серебром, он нашел мою мать и женился на ней. Они оба очень любили рассказывать эту историю нам, своим сыновьям. Хорошо, если ее запомнят те, кто продолжит наш род.
Йорунн выслушала его и негромко сказала:
– Так и будет. Но чаще всего нам придется рассказывать детям о том, как однажды на далеком, забытом богами острове встретились молодой конунг и словенская ведунья…

Следующий день вроде бы ничем особенным не отличался от предыдущих. На рассвете небо всплакнуло редким и теплым дождиком, а потом в светло-серых облаках появились просветы ясного неба. К полудню солнце уже вовсю сияло над зелеными вершинами холмов. И только Йорунн нынче все вокруг казалось удивительным, только для нее каждый миг отпечатывался в памяти, потому что в этот день сбывалась ее самая заветная мечта. В этот день перед людьми и богами ей предстояло стать женой конунга Эйвинда Торлейвссона, человека, которого она любила всем сердцем.
Свадебный пир на Мьолль собирали охотно и радостно. Пока готовили угощения, подруги помогали невесте причесаться и надеть нарядное платье. Гудрун подарила ей красиво вышитое очелье, Фрейдис – длинный, украшенный кистями пояс с игольничком, старая Смэйни вплела ей в косу новую шелковую ленту. Зорянка-Сванвид тоже хлопотала возле Йорунн, несмотря на то, что с самого утра ее понемногу прихватывало – приближались роды. Старшая сестра просила ее поберечь силы, но Зорянка беспечно улыбалась в ответ:
– Ничего, уж до свадьбы я дотерплю!
Столпившиеся у дверей маленькие девчушки с восхищением глядели на красавицу-невесту, то и дело выглядывали во двор – не появился ли жених. Наконец, снаружи донесся шум множества голосов, громкий стук оружия о деревянные щиты и радостные крики воинов, приветствующих вождя. Побледневшая от волнения Йорунн поднялась со своего места. Хотела что-то сказать подругам – и не смогла… Смеяна Глуздовна поклонилась ей по словенскому обычаю, а потом взяла девушку за руку и вывела во двор.
Там уже собрались все жители Мьолль, от мала до велика, и те, кого здесь считали гостями.А Йорунн видела одного лишь Эйвинда в красивой вышитой рубахе, стоявшего рядом с побратимом и хёвдингами и смотревшего на нее… Нарочно не торопясь, Смэйни подвела невесту к вождю, вложила ее руку в его ладонь и согнулась в низком поклоне.
– Будет тебе, – негромко сказал Эйвинд, обнимая за плечи старую няньку. Он наклонился и поцеловал ее в морщинистую щеку, а потом легко подхватил Йорунн на руки и понес ее к длинному дому. Старушка, улыбаясь сквозь слезы, глядела им вслед.
В доме их уже ждали накрытые столы. Жениха и невесту усадили на почетное место, над которым возвышались потемневшие от времени и копоти фигуры предков, хранителей рода Ульва. Повезло им уцелеть, как и Эйвинду – не поднялась у Стервятника рука на деревянных Богов, побоялся согнать их с места, накликать себе неудачу. И все равно это мало ему помогло…
Когда расселись все, даже рабы, поднялся Сакси, и вмиг в огромном доме повисла тишина. Молодой ведун поглядел с лукавым прищуром на Эйвинда, на Йорунн, и сказал:
– Эти двое так долго ждали дня свадьбы, что не стоит томить их долгими речами. Эйвинд сын Торлейва выполнил клятву, данную отцу, и теперь готов дать новый обет своей невесте. Говори, вождь, и да услышат тебя люди и боги.
Эйвинд повернулся к Йорунн, заглянул ей в глаза и сказал просто:
– Я буду любить и оберегать тебя так же, как предки мои любили и оберегали эту прекрасную землю.
Ведун посмотрел на девушку, и Йорунн ответила:
– А я обещаю, что буду любить тебя, как саму жизнь, и любовь моя никогда не угаснет. Да будет свидетельницей тому Великая Мать и все боги, которых почитают собравшиеся здесь люди.
Более она не добавила ничего. Да и не нужно было – все остальное сказали ее сияющие глаза и дрожащий от волнения голос.
По здешнему обычаю на голову невесте накинули легкое покрывало, а на колени ей и жениху положили символ Тора – молот. Это значило, что их клятвы услышаны и скреплены богами.
– За конунга! – громко сказал Асбьёрн, высоко поднимая наполненный пивом рог.
И начался свадебный пир. В самый разгар веселья пришло время для напутственного слова ведуна. Сакси встал, опираясь на посох, сидящие рядом хёвдинги передали ему кубок, наполненный сладким медом – после посвящения юноша хмельного не пил.
– Что сказать вам, нареченные, чтобы не соврать? – усмехнулся он и коснулся того места на шее, где остался след от стрелы. – Жизнь ваша будет светлой, но не безоблачной. А у вождей и их жен иначе не бывает. Но ваша любовь согреет в разлуке, исцелит и подарит новую жизнь. И помните: смерти нет. Есть бесконечная жизнь в бесконечных мирах, где любящие души встречаются вновь и вновь, чтобы разделить одну судьбу на двоих…
Молодой ведун подмигнул Йорунн и отпил из кубка. Последние его слова мало кто понял, но все одобрительно загудели – предсказание было добрым. Девушка опустила глаза. И снова ей показалось, что сказано было не просто так. Но думать о его словах сегодня не хотелось. Голова слегка кружилась, сердце замирало… Йорунн настолько была не в себе, что и не заметила, как вскоре Халльдор и Гудрун под руки вывели из-за стола Зорянку, судорожно сжимавшую широкий подол платья. Две женщины постарше вышли за ними следом – помочь принять младенца, который вот-вот должен был появиться на свет.
А праздник шел своим чередом. Вставали со своих мест славные хёвдинги, поднимали над священным огнем кубки с вином и пивом, говорили хвалебные речи о вожде. Не забывали и о невесте: Лейдольв сказал красивую вису о том, что люди на острове Хьяр и в Рикхейме любили молодую ведунью не только за красоту и ум, но и за доброе сердце; Инрик Вилфредссон припомнил, как вылечила Йорунн одного из людей его отца. Датчанин пил и веселился вместе со всеми, лишь иногда пристально поглядывая в сторону невесты и жениха. И тогда сквозь хмельное веселье проступала в его взгляде неодолимая тоска… Впрочем, чем чаще поднимали кубки, тем реже он искал глазами Йорунн. А потом усадил к себе на колени хорошенькую рабыню и вообще забыл обо всем.
Его побратим тоже пил много, но не хватал красивых девчонок за руки, не тянулся поцеловать, не просил сесть с ним рядом и попробовать сладкого меда. А когда пришла его очередь пожелать удачи Эйвинду конунгу и его нареченной, Харальд поднялся и сказал:
– Пусть вам никогда не придется терять самое дорогое.
А потом сел и, не глядя ни на кого, осушил свой рог.

Как и полагалось, Йорунн первой проводили в покои вождя. Прислуживавшие ей девушки помогли невесте раздеться и снять украшения, расплели косу и расчесали ее длинные волосы, а потом поклонились и ушли. Йорунн села на край постели, огляделась, прислушалась. Скоро за дверью раздадутся знакомые шаги, и Эйвинд войдет к ней уже не как жених, а как муж… Обо всем остальном трудно было даже подумать без волнения и трепета. Девушка поправила прядь волос и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Ох, Матушка, скорее бы это случилось… а лучше не сейчас, потом, потом…
Тихо скрипнула дверь, и в покои вошел Эйвинд. Молодая ведунья медленно поднялась, и конунг приблизился к ней, обнял и крепко прижал к себе.
– Моя Йорунн, – негромко сказал он. – С этого дня – и до самой смерти…
Он хотел что-то еще сказать, но передумал, просто наклонился и приник к ее губам нетерпеливым поцелуем. Его ладони заскользили по спине девушки, пальцы запутались в ее волосах. Йорунн обвила его шею руками, и Эйвинд чувствовал, как постепенно девичья застенчивость уступает место страсти.
…Они еще слышали доносящийся издалека шум праздника, но с каждым мгновением им все больше и больше становилось не до него. Но неожиданно шаги и тревожные голоса послышались совсем рядом, и Эйвинд поднял голову, напряженно вглядываясь в полумрак. Мысль пронеслась как удар ледяного ветра: дозорные заметили корабли…
Йорунн увидела, как изменилось его лицо.
– Что там? – еле слышно спросила она.
Эйвинд зашарил рукой по постели, нашел рубаху и стал ее надевать. За дверью робкий женский голос тихонько позвал:
– Йорунн…
Девушка сразу узнала подругу. Тот, кто пришел вместе с Фрейдис, громко кашлянул, и чужим от смущения голосом проговорил:
– Брат… тут такое дело…
Эйвинд поднялся, в одно мгновение превратившись из ласкового мужа в рассерженного вождя, подошел к двери, отодвинул засов. Йорунн поправила рубашку и села, прислушиваясь. Асбьерн рассказывал торопливо, словно он сам был виноват в том, что случилось:
– Жена Халльдора только что родила сына. Роды были трудными: мальчишка оказался слишком большим для своей матери. Да еще пуповина туго обвилась вокруг шеи… Халльдор принес щедрую жертву богам, но они отказались его услышать.
– А я-то чем помогу? – нахмурился вождь.
– Не ты… Сванвид просила позвать Йорунн.
Эйвинд медленно закрыл дверь. Обернулся к жене – та уже соскочила с постели и принялась живо связывать в узел волосы. А потом на мгновение приникла к нему, заглянула в глаза, прошептала:
– Прости, желанный мой. Не своей я волей живу. Потерпи немного, я скоро...
Он сжал ее в объятиях, потом отпустил. Йорунн метнулась было к дверям, но строгий голос мужа заставил ее замереть:
– Стой! Куда?
Девушка растерянно обернулась. Неужели оставит, не позволит помочь?.. Эйвинд смотрел на нее, сдвинув брови, но глаза его улыбались:
– Платье надень.

В доме, где была роженица, царил настоящий переполох. Йорунн бегом прибежала туда и первым делом выставила за порог тех, от кого толку было мало. Остались только Фрейдис и Гудрун, не отходившая от сестры. А та все пыталась подняться с широкой лавки и с плачем тянула руки к неподвижному, обмякшему тельцу, которое тормошила местная повитуха.
– Халльдор! – громко позвала Йорунн, и когда дверь приоткрылась, не попросила – приказала: – Неси скорее холодной воды!
А сама торопливо вытащила из прихваченного в спешке ведовского ларца оберег, подарок Ботхильд, и надела его на шею мальчика. Ребенок не дышал, хотя был еще теплым. Йорунн прижалась ухом к его груди, но ничего не сумела расслышать. Тут как раз распахнулась дверь, и перепуганный Халльдор поставил полное до краев ведро на утоптанный пол.
Йорунн осторожно взяла ребенка на руки…
Матушка, Мать Великая, не своей волею приступаю, с твоего позволения! Услышь меня, помоги мне, родимая! Вода-водица, словом живительным заклинаю – отгони от безвинного погибель, дай ему силу, вдохни в него жизнь!
 …и опустила ненадолго в холодную воду.
Так учила ее еще матушка Велена, и Ботхильд рассказывала: если дитя чуть задохнулось – вода поможет. А если нет – значит Морана-Смерть цепко держит его за шею. Тут уже не пугать, воевать с ней надо.
Младенец не шевелился. Не помогла целительница-вода. Значит, все же Морана… Ох, Лешко, вовек не забуду твоей доброты, до самой земли поклонюсь при встрече! Йорунн опустила мальчишку на лавку, взяла заговоренную Перунову секиру и стиснула ее в руке. Почудилось или нет, но в тот же миг словно что-то холодное и чужое отскочило от новорожденного, забилось в темный угол… Тогда девушка вдохнула побольше воздуха и принялась вдувать его в рот ребенка, то надавливая пальцами ему на грудь, то резко отпуская.
Волей Матери, Силой даденной, гневом Перуновым, велю тебе, Морана-Смерть: убирайся на семи ветрах, на черных волках за быстрые реки, под холодные горы! Прочь от Живы беги без желанной добычи, до срока начертанного, до часа назначенного! Прочь! Прочь! Прочь пошла!
Последние слова она не проговорила мысленно – прокричала почти в исступлении. От резкого порыва ветра хлопнула дверь, заставив притихших женщин вздрогнуть. Снаружи, откуда-то из-под крыши, тяжело взлетела устроившаяся было на ночлег птица, и почти сразу же мальчишка зашевелился, судорожно всхлипнул и запищал… сперва тоненько и жалобно, а потом так громко, что, наверное, слышно было даже в длинном доме.
Матушка, милая, родная, спасибо тебе! Батюшка Перун, поклон тебе низкий!
Йорунн передала его в руки матери, и заплаканная, но уже улыбающаяся Сванвид осторожно приложила сына к груди, согрела своим теплом. Счастливый Халльдор все тянулся то потрогать малыша, то подержать в ладони его крошечную ручку.
– Оберег пусть останется с ним, – вытирая взмокший лоб, проговорила молодая ведунья. – И теперь ничего не бойтесь: Великая Мать держит его на своих ладонях, Перун-охранитель рядом на страже встал.
Гудрун бросилась обнимать ее, зашептала на ухо благодарственные слова. Сванвид тоже силилась что-то сказать, но вместо этого снова расплакалась. А Халльдор посмотрел на Йорунн и сказал:
– Сейчас я жалею, что у меня не родилась дочь. Я бы дал ей твое имя.
Девушка опустила крышку ларца и устало ответила:
– Не гневи духов рода, пославших тебе удачу. Лучше назови сына в честь старшего брата – Эйвиндом…

Прежде чем вернуться к мужу, Йорунн зашла в чуть теплую баню и вылила на себя три ведра чистой воды. Потом растопила очаг и наскоро высушила волосы. В маленькое окошко у самой крыши было видно, что солнце давно уже село, и на небе загораются первые звезды. Понемногу затихало и веселье возле длинного дома.
– Ну, что там? – спросил Эйвинд, когда девушка вернулась в покои. Йорунн подошла, опустилась рядом на край постели, прижалась щекой к его плечу. Не такой представлялась ведунье ее свадебная ночь. Да и конунгу, ожидавшему ее в одиночестве – тоже.
– Обошлось, – улыбнулась она, распуская волосы. – Завтра утром Халльдор возьмет чашу и меч и при всех даст наследнику имя. А когда мальчишка вырастет, расскажет ему, что тот, едва появившись на свет, сражался со Смертью и победил.
Эйвинд молча кивнул, и ей показалось, что он все еще сердится. Тогда она взяла его лицо в ладони, развернула к себе, коснулась губ легким поцелуем:
– Ты бы потом себе не простил, если бы сын Халльдора умер, – прошептала она, глядя в любимые глаза. – Да и я бы всю жизнь этот камень на сердце несла.
Вождь усмехнулся. Совсем не сердито, скорее даже весело.
– Я знал, кого в жены беру. И ждать привык за долгие годы… Вот только боюсь, как бы еще кто не захворал, пока мы тут с тобой сидим да беседуем.
Йорунн тихонько рассмеялась. А потом, опустив взгляд, стала неловкими от смущения пальцами распускать завязки на платье…

Едва небо на востоке окрасилось в розовый цвет, молодая ведунья тихо вышла из дома и направилась к морю. Постояв немного у самой воды, она отправилась дальше, по берегу, до знакомого ручья и поляны, возле которой шумел водопад. Там Йорунн отыскала подходящее место, раздвинула мокрую от росы траву и опустила в ямку засохший кусочек дёрна. Крохотную частицу родимой стороны, еще весной привезенную со словенского берега, из леса, где стоял маленький домик, в котором она родилась.
– Живи-приживайся, родная землица, пускай глубоко свои корни, – приговаривала она, – чтобы в сердце моем сплелись воедино прежняя родина, лежащая за морем, и эта земля, хозяин которой Эйвинд Торлейвссон, правнук славного Ульва. Муж мой любимый...
Йорунн подняла голову. Занималось утро, и солнце вовсю золотило верхушки сосен. Начался новый день, и новая жизнь; долгая ли, короткая, счастливая или нет – кто знает…

Последний месяц лета выдался солнечным, но прохладным, и листва на деревьях рано стала желтеть. Поговаривали, что осень будет пасмурной и дождливой, а зима на редкость суровой – слишком уж теплые дни стояли нынче с самой весны. Не бывает здесь, в северных краях так, чтобы холода и непогода не взяли свое: погрелись, порадовались, и будет.
Каждый день после полудня Сакси поднимался на высокий утес и долго смотрел куда-то в морскую даль, слушал шепот волн и пение ветра. Иногда вместе с ним поднимался и Харальд хёвдинг. Стараясь не мешать ведуну, он садился поодаль и ждал. Может, надеялся, что Сакси что-нибудь скажет ему, но Посвященный молчал.
Люди на острове тоже проводили дни и ночи в ожидании. Мало кто говорил об этом, но все знали, что совсем скоро Эйвинд конунг отдаст приказ насаживать на форштевни свирепых носовых драконов. Поэтому заранее приготовили оружие и броню, сложили катки возле корабельных сараев, проверили оснастку. Кормщики осмотрели днища каждого из пяти драккаров, прошлись где надо смолой. Корабль, раньше принадлежавший Гисли Олавссону, был неплохим. Теперь его называли словенским, а еще чаще Радимовым.
– Я думал, ты отдашь его мне, – однажды упрекнул старшего брата молодой Халльдор. На что Эйвинд ответил:
– В одиночку ты не управишься с кораблем. У вождя словен есть свой хирд, а у тебя еще нет.
И как бы ни было обидно Халльдору, он согласился, что решение вождя было справедливым. Ничего, рассудил он, пройдет немного времени, подрастут на острове юные храбрецы, и лучших из них он возьмет под свою руку. А потом отправится с ними в поход и в честном бою добудет себе любой корабль, какой пожелает!

В тот день со стороны моря ощутимо дохнуло холодом, и Сакси увидел в этом недобрый знак. Он не стал ничего высматривать у горизонта, а сразу спустился вниз и отправился к Эйвинду.
– Олав Стервятник плывет сюда, – сказал он, глядя прямо в глаза конунгу. – Его драккары еще далеко, но я слышу, как северный ветер расправляет их паруса, и как люди под ними поют победную песню.
 – Как скоро они доберутся до острова? – спросил Эйвинд. Лицо вождя оставалось спокойным, словно речь шла не об Олаве.
Сакси задумался. Потом честно ответил:
– Море переменчиво в эту пору, и даже мне не известно, в какую сторону завтра подует ветер. Но день или два на сборы у тебя есть.
– Мы выйдем раньше, – решительно проговорил Эйвинд. – И встретим корабли Олава задолго до того, как он сможет увидеть Мьолль. Я не желаю, чтобы Стервятник коснулся моей земли даже взглядом.
Сакси пожал плечами – мол, делай как знаешь. А потом попросил:
– Возьми меня с собой, конунг. Тебе может понадобиться мой совет.
– В бою мне советы выслушивать некогда, – отрезал вождь. – Был бы ты воином, я бы еще подумал, а так… Останешься здесь, долечивать раны да за невестой приглядывать.
Он усмехнулся и хлопнул ведуна по плечу. Сакси ничего ему не ответил. Молча проглотил обиду, повернулся и ушел. С вождями не спорят. Особенно если и спорить не о чем.

Корабли уходили на следующий день. Перед тем, как спустить на воду боевые лодьи, Эйвинд конунг подозвал к себе побратима и сказал ему:
– Оставь свой драккар на острове. Пойдешь с Радимом на его корабле. Все равно словене одни с ним не справятся.
Его решение не понравилось Асбьерну. Ярл привык к своему драккару, пусть не такому большому и грозному, как другие, и не хотел отправляться в поход под чужим парусом.
– Если людей не хватает, пусть на острове остается словенский корабль, – ответил он конунгу. – А Радим с дружиной поплывут на моем. Я не ходил на лодье, принадлежавшей Олавссону, я не знаю ее и, по правде сказать, у меня не лежит к ней душа. Я бы согласился испытать ее в море, но только не теперь, когда нас ждет бой.
– Я тоже не знаю, хорош или плох этот корабль, – отозвался Эйвинд. – Но я знаю тебя, Асбьерн. Мне нужен этот драккар, и я верю, что ты сумеешь справиться с ним. Не зря же тебя называют Счастливым.

Корабли приготовили быстро – поставили мачты, убрали под палубу оружие, луки и стрелы, повесили на борта щиты. Те, у кого были семьи, прощались с родными, обнимали жен и детей.
Из воинов только Хаука не брали в поход. Он еще не окреп, раны его полностью не затянулись, и толку от него в бою было бы мало. Так сказал Эйвинд, и Хаук не посмел перечить вождю. Невеста, рыжеволосая Гуннхильд, привела его на берег, и теперь он с завистью поглядывал на друзей, сновавших туда-сюда по сходням. Они будут сражаться за конунга в битве, которую тот ждал четырнадцать зим… а его оставляли на острове с женщинами, стариками да малыми детьми. Вот неудача!

Йорунн приделала к Перуновой секире шнурочек и надела оберег на шею мужу.
 – Носи его, не снимая, – попросила она. – Он пригодится тебе в бою. И возвращайся с победой.
– Обещаю, – Эйвинд ласково коснулся ее щеки. – А ты ничего не бойся. У нас четыре драккара, у Стервятника три. Вряд ли нынче ему улыбнется удача.
Йорунн знала, что накануне конунг ходил в святилище и принес щедрые жертвы Одину и Ньёрду, и не сомневалась в том, что боги и теперь будут благоволить Эйвинду. При мысли о разлуке не закипали слезы в глазах, не сжималось от боли вещее сердце. Это был добрый знак.
Датчане первыми подняли якоря и отошли от берега. Потом Асбьерн громко крикнул: «Снимаемся!», дружно плеснули весла, и пестрый драккар медленно поплыл прочь от острова. Фрейдис неотрывно смотрела ему вслед, стоя почти у самой воды. Старая Смэйни накинула ей на плечи шерстяной плащ, чтобы госпожа не простудилась. Ветер нынче и правда был слишком холодным.
Наконец пришла очередь Мстящего Волка. Эйвинд поднялся на его палубу одним из последних. Нашел взглядом стоящую на берегу Йорунн, махнул ей рукой. И только потом, повернувшись, заметил на своем корабле Сакси.
– Я же велел тебе остаться! – рассердился вождь. – Когда ты научишься слушать, что тебе говорят?
– Я пришел только чтобы пожелать вам удачи, – ответил ему молодой ведун. – Хорошие времена настанут, когда Стервятник умрет, и когда меч Торлейва конунга вернется на Мьолль. Пусть он не дрогнет в твоей руке и сделает то, что должно.
– Так и будет, – ответил Эйвинд и дал знак, чтобы ведуна проводили на берег. На сходнях Сакси обернулся:
– Запомни мои слова, вождь. Он должен умереть. Иначе не будет покоя ни живым, ни тем, за кого ты собираешься отомстить.
Эйвинд молча кивнул. Длинные весла ударили по воде, и корабль стал разворачиваться. Сакси провожал его взглядом и кусал губы.
Вскоре четыре драккара скрылись из виду, и люди на берегу разошлись по своим делам. Теперь оставалось самое трудное – ждать…

Ветер с самого утра надувал паруса, словно берег силы людей. Драккар Асбьерна и Радима шел первым, остальные держались чуть позади. Ярл уже успел побороть свою досаду: чужой корабль оказался хорошим. Да и вряд ли Олав Стервятник позволил бы своему сыну ходить в море на никудышной лодье.
Гребцы сидели на скамьях под растянутым парусом, прячась от ветра под кожаными плащами. Сегодня им не удавалось погреться, работая веслами. Кто-то от скуки перебирал в чехлах стрелы, кто-то в сотый раз проводил точильным камнем по острому лезвию меча или секиры.
– Асбьерн! – крикнул стоявший на носу вождь словен. – Я вижу вдалеке корабли!
Все разговоры мгновенно смолкли. Люди вставали и выглядывали вперед, туда, где у самого горизонта показались две темных точки. Нет, не две. Три.
Ярл быстрыми шагами направился на нос, впился взглядом в морскую даль. Потом подозвал к себе бывшего раба, крепкого парня, получившего от Эйвинда свободу и меч, и спросил:
– Это они?
Вольноотпущенник долго всматривался, а потом ответил:
– Впереди идет черный драккар Олава, его не спутаешь с другими. Чуть позади два корабля его хёвдингов… а четвертый мне не знаком. Я его раньше не видел.
– Четвертый? – резко обернулся Асбьерн. Радим тоже внимательно пригляделся и выругался сквозь зубы. Трудно не ошибиться, когда корабли очень далеко и идут не под парусом, а на веслах.
Мстящий Волк плыл совсем рядом, и ярл видел, что от этой новости у Эйвинда тоже поубавилось радости. Силы были равны. Что ж, тем лучше: немного чести победить врага, уступающего по силе! Гораздо почетнее встретиться в бою с равным и вырвать у него победу.
– Боги рассудили справедливо! – крикнул побратиму Асбьерн. – Это сражение надолго запомнится!
Он отдал приказ, и его воины живо надели под плащи крепкую броню, приготовили луки и стрелы. Шлемы и оружие попрятали под скамьи, но так, чтобы их можно было легко достать. На других кораблях делали то же самое.
Темноволосый и самый малорослый из воинов набросил на плечи дорогой светло-синий плащ, который обычно носил Гисли, и встал на носу. Олав догадается, что его обманули, но не раньше, чем исполнится задуманное Асбьерном.
Драккары Стервятника приближались. Они шли тяжеловато – было похоже, что в трюмах полно рабов и добычи. Четвертый корабль, скорее всего свейский, взятый в бою, сидел в воде глубже остальных. Такой не будет особенно проворным в бою, да и от погони вряд ли уйдет.
 – Готовьте крючья и багры! – велел своим людям ярл. – И сидите тихо, пока не услышите пение рога!
Черная боевая лодья была уже совсем близко, и викинги Олава все пытались рассмотреть, кто же идет вместе с кораблем его сына. Вряд ли они понимали, что происходит, но хвататься за оружие не спешили. И это было хорошо.
На мгновение ветер переменился, и на пестром драккаре услышали хриплый окрик:
– Эй, Гисли! Кто это с тобой?
Эйвинду голос показался знакомым. Он внимательно пригляделся к стоящему возле форштевня могучему викингу, чьи белые волосы у висков были заплетены в длинные косы. Олав Стервятник почти не изменился за эти годы. Только полностью поседел.
Расстояние между кораблями уже равнялось полету стрелы. Эйвинд стремительно прошел на нос Мстящего Волка, и молодой Халльдор подал ему ясеневое копье.
– Я Эйвинд, сын Торлейва конунга, которого ты предал! – скозь шум ветра и волн донесся яростный голос. – И я пришел отомстить!
Он поднял тяжелое копье и с силой метнул его в сторону черного корабля. Так издревле вожди начинали бой, чтобы прославить Одина и заручиться его поддержкой. Копье вонзилось в изонутую шею носового дракона – совсем рядом с головой Олава.
Один за другим пропели два боевых рога. На лодье Олава воины кинулись к висевшим по борту щитам.
– Ветер попутный и нам, и смерти, – одними губами прошептал Асбьерн и махнул рукой. Целая туча стрел поднялась над морем и обрушилась на черный драккар. Послышались крики раненых и отборная брань – викинги в спешке надевали кожаные брони и шлемы. И полетел в ответ вопль, полный ненависти и злобы:
– Один раз тебе повезло, безродный щенок! Другого раза не будет!

Олав не зря кормил своих воинов: даже когда их застали врасплох, они не струсили и приготовились отразить неожиданную атаку. Многие из них, должно быть, ничего не знали о Торлейве конунге, и о том, что случилось на острове Хьяр. А если и слышали, то только слова самого Олава. Вряд ли Стервяник стал бы рассказывать им правду.
Драккар одного из его хёвдингов ринулся наперерез Мстящему Волку. Гребцы изо всех сил работали веслами – заслонить корабль вождя, не подпустить к нему чужака. Но Лодин по приказу Эйвинда резко повернул руль и увел Мстящего Волка в сторону, пропуская вперед драккар Инрика. Две боевые лодьи столкнулись бортами, накрепко сцепились когтями багров. На обеих палубах закипел бой.
Корабль Эйвинда описал полукруг и снова стал приближаться к черному драккару. С другой стороны к нему уже шел драккар Харальда, но Олав привык сам выбирать, с кем сражаться. Весла в гребных люках заходили быстрее, и корабль Стервятника хищной птицей полетел вперед, целясь укрепленным форштевнем в бок пестрой лодьи, когда-то принадлежавшей Гисли.
Третий его драккар шел рядом, не отставая; четвертый не спешил вступать в бой и держался поодаль, хотя воины на нем вооружились и приготовили луки. Быть может, Стервятник и его хёвдинги решили, что одолеют противника и без его участия. Или боялись потерять добычу, заполнявшую его трюм.
Асбьерн, сам вставший к рулевому веслу, не мог допустить, чтобы окованный медью форштевень черной лодьи врезался в борт его корабля и расколол его. Но и уйти он уже не успевал… Переложив руль, он все же сумел сделать так, что удар пришелся вскользь, и едва успел прикрыться щитом – лучники Олава били в упор. Крючья и багры подтащили драккары вплотную друг к другу, викинги, размахивая секирами, перепрыгивали через борт. Асбьерн видел, что люди Радима, не привычные к морскому бою, растерялись и готовились лишь защищаться. И что корабль Харальда и Мстящий Волк еще только сбросили паруса и разворачиваются в их сторону. И подумал, что Олав не зря нацелился именно на его лодью – матерый, опытный хищник почуял здесь легкую добычу.
Но он ничего не знал ни о самом Асбьерне, ни о верных ему братьях-хьяльтландцах, вновь получивших свободу.
Бёрк и Стейн сражались с яростью берсерков, и измотанные длительной греблей викинги падали под ударами их мечей, чтобы больше уже не подняться. Асбьерн крушил чужие щиты и отбрасывал в стороны копья. Когда разлетелся в щепки его собственный щит, ярл подхватил еще один меч, выпавший из руки умирающего врага. Поглядев на него, словене воспрянули духом и перестали жалеть о том, что под ними шаткая палуба, а не твердая земля. Бились они так, что к ним боялись соваться: один удар – одна жизнь!

И тут пестрый корабль содрогнулся – в другой его борт ударил деревянной скулой еще один драккар Олава, а в того уже вцепился мертвой хваткой Мстящий Волк. С корабля Харальда воины перепрыгивали на Стервятникову лодью, не дожидаясь, пока борт вплотную притянут к борту. Корабельные палубы превратились в сплошное поле боя, на котором Эйвинд конунг и вождь датчан с разных сторон пытались пробиться к Олаву. А тому было все равно, кого убивать. Лишь бы лилась кровь во славу Одина, дарующего победу!
Асбьерн заметил его первым. Увидел, как Стервятник несколькими взмахами меча расчистил себе путь – несмотря на то, что он многим годился в отцы, сил у него было еще много. Вот Олав наклонился и поднял с окровавленной палубы смятый светло-синий плащ. Бесцветные глаза под густыми бровями мигом обшарили все вокруг, и хриплый крик заглушил даже лязг оружия:
– Где мой сын?
– Ждет тебя в сумрачном царстве Хель, в пучине холодной реки Слид, где трусу самое место! – ярл смело шагнул вперед. Олав выпрямился и сжал рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев.
– Да кто ты такой? – прорычал он, подбираясь, как зверь перед прыжком. – Другой женовидный наследник Торлейва?
Асбьерн с трудом сдержался, чтобы не броситься на Стервятника и не обрушить на него всю свою ярость. Нет, это был не его бой. Олав не предавал его отца, не отнимал его землю, не мучил его любимую. Потому и убить Олава должен был не он, а Эйвинд. Или Харальд – кому повезет.
Не дождавшись ответа, Стервятник взмахнул мечом, но ярл был готов и отбил удар. Потом еще один. И еще. Несколько раз он мог ранить Олава, но не позволил себе даже такой малости. Это был не его бой. И не его право.
– Оставь его! – услышал он громкий голос Харальда, но так и не понял, к кому обращался датчанин. Олав медленно обернулся и брезгливо поморщился:
– Еще один сосунок!
Харальд хёвдинг сквозь зубы ответил:
– Это лучше, чем быть стариком, крадущим чужих невест для своего слабосильного сына!
Олав расхохотался:
– Стало быть, ты – тот самый Харальд, о котором твердила девчонка из Готланда? Быстро же она забыла тебя в обьятиях моих хирдманнов!
Датчанин метнулся к нему, занося для удара боевой топор. Его противник был выше ростом и крепче, он видел немало битв и из многих выходил победителем. Но на стороне Харальда сейчас сражалась жгучая как огонь ненависть: это она придавала хёвдингу сил, легко отражала и наносила удары. И это она помогла ему на мгновение опередить Олава и полоснуть широким лезвием топора по дорогой кольчуге, защищавшей плечо.
Стервятник охнул от неожиданности и увидел, как разбитые звенья окрасились кровью. Улыбка Харальда напоминала оскал. Рана была не опасна, но бой не закончился. То ли еще будет впереди!
– Харальд! – Эйвинд пробивася к ним сквозь гущу сражавшихся. – Остановись!
Датчанин упрямо мотнул головой и снова набросился на Стервятника. Под его натиском тот отступил на шаг… и пропустил еще один скользящий удар по бедру. Харальд коротко и зло рассмеялся. Боги благоволили ему сегодня!
– Старый падальщик, лишенный удачи! – крикнул он. – Я заберу твою жалкую жизнь, а тело отправлю на корм рыбам!
Кто-то крепко схватил его за плечо. Хёвдинг сердито рявкнул и попытался вырваться, но не смог – хватка у Эйвинда была железная.
– Оставь его мне, – раздельно проговорил конунг. – Это не твоя битва.
– Месть моя будет полной, только когда Стервятник умрет! – стиснув зубы, ответил Харальд. – И он умрет от моей руки!
Олав поглядел на них, опустил меч и ухмыльнулся:
– Поглядите-ка, два недоноска сейчас перережут друг другу глотки за право убить меня. А ведь я могу запросто прикончить обоих!
Эйвинд поглядел на него без всякого выражения. И в последний момент перехватил поднявшийся было топор датчанина:
– Не многовато ли ты берешь на себя, Харальд сын Гутрума? Отправил в Хель Олавссона – и будет с тебя.
Харальд яростно дернулся, вырвал топор из рук Эйвинда, и в глазах его на мгновение вспыхнула злоба. Но в это самое время Олав Стервятник с ревом выхватил из-за пояса тяжелый боевой нож и пустил его в убийцу своего сына. Если бы Харальд смотрел в его сторону, он бы увернулся или закрылся щитом. Или отбил летящее жало широким лезвием топора…
Ни Эйвинд, ни стоявший неподалеку Асбьерн не успели ничего сделать. Нож вошел в шею Харальда по рукоять, кровь брызнула во все стороны и рекой потекла по чешуйчатой броне. Лицо датчанина побелело. Он запрокинул голову, пошатнулся и выронил топор. Одними губами прошептал: Йонна… И упал.
– Один готов! – прохрипел Олав. – Теперь возьмусь за другого!
Эйвинд встретился с ним взглядом… и впервые за долгое время Стервятнику стало не по себе. В глазах молодого Торлейвссона он увидел свою судьбу, и она показалась ему безрадостной. Холодные волны с осколками льда, острия мечей в мутном потоке – или тесные клети, сплетенные из ядовитых змей. Что уготовит ему неподкупная владычица Хель?
– Я не убью тебя в битве, – проговорил конунг. – Ты не умрешь, как подобает воину, и не отправишься пировать в Вальхаллу. Я лишь заберу у тебя отцовский меч. Он должен вернуться домой.
– А не боишься, что этот меч отправит тебя к праотцам? – прорычал Олав. Он все еще надеялся, что его хёвдинги придут к нему на помощь.
Эйвинд ответил:
– Бояться – удел трусов, таких, как ты.
Два меча с лязгом отскочили друг от друга. Теперь Олаву было не до насмешек: светловолосый вождь оказался опасным противником. И ярость не ослепляла его, не превращала в берсерка – она была холодной, как лед, и оттого пугающей до дрожи.
Одному из хёвдингов Олава все же удалось пробиться к своему вождю. Но на пути рыжебородого великана встал Асбьерн, и его мечи приняли на себя удар секиры. Теперь ярлу уже не нужно было себя сдерживать, и вскоре хёвдинг, захлебываясь криком, тяжело упал между скамьями и затих.
Под натиском Торлейвссона Олав вынужден был отступать. Шаг, другой – и вот он оказался прижатым к борту корабля. Долгая схватка измотала его, помощи ждать было неоткуда. Всюду лежали тела погибших, и больше половины из них были его людьми... Кажется, боги отвернулись от него, но Олав упрямо не хотел в это верить.
– Один! – взревел он и, собрав последние силы, нанес удар. Меч, выбитый из руки Эйвинда, перевернулся в воздухе и с тихим плеском упал в воду.
– Передай отцу, что он вырастил никчемного сына! – прохрипел Олав и замахнулся снова. Но Торлейвссон чудом ушел от свистящего лезвия и при этом успел подхватить с палубы брошенный кем-то топор. А потом не острием – обухом, крепко ударил Стервятника в висок.
…Мир рухнул, и темные воды реки Слид накрыли Олава с головой. Скользкие холодные змеи обвили и сжали его шею…
Эйвинд конунг бережно поднял отцовский меч, выпавший из рук поверженного врага, вложил его в ножны. И, подозвав своих воинов, указал на бесчувственное тело:
– Свяжите его и отнесите на мой корабль.

 Сражение понемногу затихало. Кое-где на Стервятниковых лодьях добивали тех, кто упорно сопротивлялся, но большинство кораблей уже были очищены. Хуже всех пришлось, как ни странно, Инрику – пока датчане рубились с людьми Олава на первом втянувшемся в бой драккаре, их начали обстреливать лучники с четвертого, стоявшего в стороне корабля. Многие были ранены и убиты; но неожиданно поток стрел прекратился. Уже потом Инрик узнал, что драккар этот был немецким, недавно захваченным, и в трюме его сидело десятка три пленных саксов. Они-то и выбрались потихоньку во время боя, похватали оружие и живо расправились с викингами, которых оказалось вдвое меньше числом.
– Они поступили храбро, и я вернул им свободу и их корабль, – рассказал Вилфредссон. – Пусть уплывают. Нам хватит другой добычи.
– Мудрое решение, – согласился с ним Эйвинд. – Иначе тебя ждал бы еще один бой.
Весть о гибели побратима опечалила Инрика. Но когда он увидел, как связанного и еще живого Стервятника волокут и бросают в трюм, скорбь уступила место гневу.
– Почему ты не убил его? – набросился он на Эйвинда. – Для чего оставил трусу его никчемную жизнь?
Конунг ответил:
– Потому, что я хотел для него бесславной смерти. А не такой, что ведет по небесной дороге прямо в обитель богов.
И более ничего добавлять не стал. Сейчас его больше заботил не Олав, не пленники и не добыча, а воины, храбрость которых принесла ему победу.

Редкая битва обходится без потерь. Так бывает, если викингам попадается торговый кнарр, на котором идут не воины, а купцы, не умеющие сражаться. Но когда встречаются несколько боевых кораблей, полных отчаянных бойцов, многие хирдманны гибнут во время схватки или чуть погодя умирают от полученных ран. В этот раз неудача постигла воинов Олава – со всех четырех драккаров собрали чуть больше двадцати пленных, способных перенести дорогу. Но и на кораблях, шедших с острова Мьолль, опустели скамьи…
Радим потерял одного из дружины; другой из последних сил боролся за жизнь. Сам вождь словен передвигался с трудом, волоча искалеченную в бою ногу… Люди Асбьерна были ранены все до единого, даже могучий Бёрк и проворный Стейн, а души шестерых его воинов уже направлялись к воротам Вальхаллы. Сам ярл не нашел у себя ни одной царапины, которую можно было назвать настоящей раной. По крайней мере, он так сказал.
На палубе Мстящего Волка в ряд лежали двенадцать погибших, и Эйвинд, проходя мимо, застыл на месте, узнав в одном из них Лодина. В груди кормщика торчал обломок копья. Молодой Халльдор сидел на палубе возле него, чуть покачиваясь и низко склонив перепачканную в крови голову.
– Что случилось? – спросил конунг у Лейдольва, прижимавшего к груди перебитую руку. Тот ответил:
– Мы никого не подпускали к Лодину, но так вышло, что два воина оттеснили Халльдора на корму и рассекли ему лоб ударом меча. Кровь полилась и помешала ему  увидеть, что сбоку в него готовятся метнуть копье. У Лодина не было в руках щита, и он прыгнул вперед, закрыв собой Халльдора… Какое-то время он еще жил, и даже успел на прощание что-то сказать твоему брату.
– Он сказал, что я обязательно должен вернуться к сыну, – с невыразимой мукой в голосе проговорил Халльдор. – Как будто у меня одного есть сын!
Эйвинд промолчал. Потом еще раз оглядел тела погибших, пересчитал раненых, сидевших вдоль борта. И приказал:
– Лодьи Стервятника освободить от груза. Перетащите на них мертвецов, служивших предателю – в отличие от него, они не были трусами и хорошо сражались. И отправьте их всех на дно; пусть Эгир сам решает, что с ними делать.

Убитых в бою датчан – и людей Инрика, и его побратима – ждал последний поход. Им предстояло отправиться морем в обитель богов и проводить туда славного хёвдинга, Харальда сына Гутрума.
Вечером, когда немного стемнело, тело Харальда, завернутое в красивый плащ, перенесли на принадлежавший ему драккар и усадили на носу. В руки хёвдингу вложили меч, рядом оставили боевой топор и лук со стрелами, чтобы он мог прийти в Вальхаллу во всеоружии и достойно предстать перед Отцом Богов. Умертвили шестерых рослых и сильных пленников, чтобы они после смерти служили ему, как своему хозяину. Оставили на корабле часть добычи, а потом отпустили лодью в море и подожгли. Инрик долго смотрел, как над палубой поднимается огненный парус, и в треске горящего дерева слышал голос своего побратима, отдающий приказы. И хмурился, потому что ему уже рассказали, как погиб Харальд.
 – Я не хочу с тобой ссориться, Торлейвссон, – сказал он Эйвинду. – Но думается мне, если бы ты не помешал тогда Харальду, мой побратим был бы жив.
– Харальд сам виноват в том, что случилось. И мне жаль, что ты считаешь иначе, – ответил ему Эйвинд. – Я тоже не хочу с тобой ссориться, Инрик. Забери себе людей Харальда и часть добычи, доставшуюся ему по праву. Хочешь – возьми всех оставшихся пленников, мне они не нужны.
– Отдай мне Стервятника, – вскинул голову хёвдинг. – И мой побратим уйдет в Вальхаллу отмщенным!
Эйвинд ответил коротко:
– Нет.
Инрик помрачнел еще больше. Он долго молчал, а потом проговорил, глядя в сторону:
– Отсюда мой драккар пойдет прямо в Готланд, к отцу Харальда. Я поставлю памятный камень в честь побратима, а потом отправлюсь домой. Вилфред Скала не одобрит, если я проболтаюсь до поздней осени невесть где.
Эйвинд конунг ничего ему не сказал, и Инрик вернулся на свой корабль. Переночевав вместе со всеми в шхерах, датчане ушли, едва рассвело. И не особенно долго прощались.

Утро выдалось пасмурным, безветренным, над морем стелился туман. В воздухе висела холодная морось, и раненых приходилось укутывать в несколько одеял, чтобы не коченели. Эйвинд конунг сидел у рулевого весла и правил в узком проливе между шхерами. Проплывали мимо большие серые скалы, на которых порой не росла даже трава.
– Куда теперь? – спросил его Асбьерн. Ярл оставил пестрый корабль Радиму и велел тому идти точно по следу Мстящего Волка. Не помешает словенскому вождю поучиться вести свой драккар, прежде чем отправиться в дальний путь к родным берегам.
Эйвинд поглядел по сторонам и указал на самую дальнюю шхеру, похожую на голову страшного великана, торчащую из воды вдалеке от других:
– Плывем туда.
Корабли не стали подходить близко, встали на якорях. С Мстящего Волка спустили легкую лодку, и Олава Стервятника бросили на ее дно. Шестеро гребцов сели на весла, и лодка направилась к шхере. Асбьерн присматривал за пленником, Эйвинд стоял на носу, высматривая место, где можно пристать.
Здесь, как и на острове Хьяр, властвовал мертвый камень. Не было видно даже птичьих гнезд.
– Хорошее место для поединка! – откашлявшись, прохрипел Олав. – Полно обломков, которыми я завалю твое тело, Торлейвссон!
Эйвинд не ответил. Лодка остановилась, и по приказу конунга пленника вытащили на берег, но развязывать не стали. Один из хирдманнов поднял тяжелый топор, и Олав встревоженно завертел головой:
– Неужели ты посмеешь убить безоружного, Торлейвссон?
Конунг смерил его ледяным взглядом:
– Я тебя не убью.
По знаку вождя двое воинов навалились на пленника, а третий обухом топора раздробил ему кости на обеих ногах. Когда вопли Стервятника затихли, Эйвинд сказал:
– Это за двух моих братьев, которые были опорой нашему роду.
Он велел развязать Олава, а потом вынул из ножен отцовский меч и одним взмахом отсек ему правую руку.
– А это – за отца.
Больше он не стал ничего говорить. Повернулся и ушел со своими людьми, оставив Стервятника с воем корчиться на камнях и истекать кровью. Лодка быстро побежала по волнам, и Асбьерн негромко спросил побратима:
– Может, стоило дождаться, когда он умрет?
– Старуха Хель встретит его еще до заката, – отозвался Эйвинд. – И я не хочу больше ни видеть его, ни слышать, как он вопит.
Асбьерн не стал спорить, хотя думал и сделал бы иначе. Вскоре корабли обогнули шхеру и двинулись в обратный путь, к острову Мьолль.

Ранним утром со стороны моря послышалось протяжное пение рога. Драккары возвращались домой. На берег высыпали все жители, и Йорунн прибежала одной из первых. Увидев на носу Мстящего Волка знакомую фигуру в алом плаще, она облегченно вздохнула. Одно лишь тревожило – почему кораблей было только два? Куда подевались лодьи датских хёвдингов?
Люди радостно закричали, замахали руками, приветствуя своего конунга. На втором корабле разглядели Радима и Асбьерна, и у Фрейдис отлегло от сердца – слава богам, все самые близкие живы. Рядом с ней горько плакала Сванвид, уткнувшись в плечо сестры – Халльдора нигде не было видно. Гудрун гладила ее по голове, утешала: мол, погоди немного, сейчас драккары пристанут, и он невредимый сойдет на берег, обнимет тебя и сына…
Сакси стоял в стороне, опираясь на посох, и выражение его лица было совсем не радостным. Многие недоуменно косились в его сторону и все гадали: отчего невесел ведун? Что рассказали Посвященному боги о встрече заклятых врагов?
Наконец, корабли причалили, и воины потихоньку стали сходить на берег. Вот спустился по сходням Лейдольв, и счастливая Ольва бросилась в его объятия, а потом принялась ощупывать туго перевязанную руку – проверять, хорошо ли наложили лубки… Вот Асбьерн поднял над землей свою Фрейдис, расцеловал и крепко прижал к себе… Вот показался Халльдор, и Сванвид бегом побежала ему навстречу. Не старая еще рабыня с маленьким Эйвиндом на руках едва поспевала за ней.
Мертвых выносили на самодельных носилках и кожаных плащах, и складывали во дворе в ряд, чтобы жены и матери могли с ними проститься. Горестный плач поднялся над островом – так бывает всегда, когда в бою не обходится без потерь.
Сакси не стал дожидаться, пока вождь сойдет на берег. Он вдруг развернулся и ушел. Но конунг этого не заметил – он и еще трое воинов выносили на плаще с корабля тело Лодина. «О, Великая Мать!» – взмолилась про себя Йорунн, узнав погибшего. «Дай Гудрун сил пережить эту потерю!»
– Готовьте погребальные костры. Нужно с честью проводить героев в Последний чертог, – негромко приказал Эйвинд. – А как сядет солнце, устроим богатый пир и будем до утра петь песни о доблести храбрых и о нашей победе.
Он поискал глазами в толпе Сакси и, не найдя, отчего-то нахмурился.
А Гудрун уже шла к своему Лодину, и лицо ее было белым, а губы дрожали. Когда тело мужа опустили на землю, она вскрикнула и упала ему на грудь, сотрясаясь в рыданиях. А потом поднялась, обезумевшая от горя, и бросилась в ноги вождю:
– Положите меня вместе с ним! – молила она, захлебываясь слезами. – Положите меня с ним на костер, потому что мне нет без него жизни!
Воля законной жены священна. Но Эйвинд конунг встретился глазами с Йорунн и медленно покачал головой. А стоявший неподалеку Бёрк вдруг шагнул к ним, бережно поднял с земли плачущую женщину и спокойно сказал:
– Глупая ты. Дети твои остались без отца. Хочешь, чтобы не стало у них и матери?
Гудрун всхлипывала, уткнувшись лицом в его куртку. А Бёрк смотрел на ее косы, выпавшие из-под платка, но так и не решился прикоснуться к ним ладонью.

Когда стемнело, погибших воинов положили в лодки и с почестями проводили в чертоги Одина. На самой большой из них, сидя у руля, как и полагается кормщику, отправился к Отцу Богов Лодин… Потом в длинном доме собрали пир. Эйвинд конунг сидел на почетном месте – нарядный, в алом плаще, но на душе у него лежали сумерки, и это было видно сразу. Прочие же веселились и пили, не зная меры – так велика была их радость. Умевшие складывать висы возносили хвалу богам и вождям, рассказывали о битве, и о том, как падали враги, сраженные их мечами. Поначалу Эйвинд пил немного, но потом, слегка захмелев, тоже развеселился, и глаза его заблестели.
И тут появился Сакси. Он вошел и остановился возле дверей, оглядывая пирующих.
– Я вижу, вы тут празднуете, – проговорил он, и звук его голоса заставил всех повернуться в его сторону. – Видимо, есть достойный повод для пира.
– Разве ты не знаешь? – удивился кто-то из старших. – Мы в честном бою победили людей Стервятника, а его самого отправили в Хель! Вот, погляди, на стене висит кольчуга Олава, которую Харальд хёвдинг разрубил топором. И его воинский пояс с ножнами, в которых он прятал украденный у Торлейва конунга меч.
Сакси подошел ближе, посмотрел, потрогал кольчугу. И сказал:
– Хороший доспех. Красивый пояс. Но я не вижу здесь самой ценной добычи.
– Какой? – нахмурился Эйвинд конунг.
– Где же голова Олава Стервятника? – громко спросил Сакси, и глаза его блеснули золотом. – Почему я должен поверить в то, что ты, конунг, говоришь правду о его смерти?
Хирдманны возмущенно загудели. Один из воинов подал голос – мол, все видели, как Стервятника вытаскивали на шхеру, все были свидетелями расправы и запомнили, как Олав извивался на камнях, окровавленный, беспомощный, жалкий… Асбьерн молчал. Эйвинд сузил глаза, отставил в сторону кубок с вином и поднялся во весь рост – молодой ведун был ему как раз по плечо:
– Хочешь сказать, что я лгу? Да за такую дерзость тебе следует всыпать как следует!
Сакси бесстрашно глянул ему в глаза и очень нехорошо усмехнулся:
– Уговор, Эйвинд конунг. Пошли свою лодью на шхеру, пусть привезут мертвое тело Стервятника. И тогда делай со мной, что пожелаешь.
– Уговор, – сквозь зубы сказал Эйвинд. Хмельное веселье слетело с него, как будто его и не было.
– Быть тебе битым, ведун! – рассмеялся кто-то из воинов. – Через три дня корабль вернется и привезет смердящий труп, который мы зароем там, где встречается море с землей!
Сакси повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Пир продолжался, но довольно скоро Эйвинд под благовидным предлогом тоже вышел наружу. Йорунн, не долго думая, тайком последовала за ним. Молодая ведунья не понимала, что происходит, но чувствовала, что все это не к добру.

Она услышала их приглушенные голоса за длинным домом и подобралась как можно ближе. Вождь и ведун рычали друг на друга, словно охрипшие псы – почти беззвучно, боясь, что кто-то может услышать.
– …выжить невозможно! Я оставил его одного, на голой холодной скале, истекающего кровью, со сломанными ногами! Я отомстил за свой род, сделав так, чтобы вор и предатель умер позорной смертью! Чем ты недоволен?
– Отомстил? Эйвинд Великодушный! Твой отец сожалеет о том, что у него вырос такой сын! Твоему брату стыдно признаться, что он был твоим братом!
– Замолчи, или я…
– Лучше послушай, что я расскажу тебе, Эйвинд конунг. Может, ты и забыл, но среди людей Олава был человек по имени Сверре. Когда он понял, чем закончится битва, то спрятался под свернутым парусом на хорошо знакомом ему драккаре, принадлежавшем Гисли. Я был там сегодня и чувствовал его след. И пока все смотрели, как ты расправляешься с Олавом, он выбрался из укрытия, спустился с корабля в воду и поплыл в сторону шхеры, бесшумно, как рыба. Вы ушли, а Сверре остался со своим вождем, унял бегущую кровь, вправил кости и разорвал на повязки единственную рубаху. Очень скоро они вдвоем уплывут с этой шхеры, и я не особенно удивлюсь, если им помогут нерпы или тюлени…
– Не может такого быть! – вырвалось у Эйвинда. – С чего ты взял, что это ему под силу?
В голосе Сакси послышалась горечь:
– С того, вождь, что я не единственный сын у Локи.
Они оба замолчали, и Йорунн почувствовала, как у нее задрожали колени, и стало труднее дышать… Конунг проговорил совсем тихо:
– Я не мог убить беззащитного, Сакси. Даже если он – Стервятник.
– Ты слишком добр к людям, Эйвинд, – прошептал в ответ молодой ведун. – Приказал бы своим воинам убить Олава… почему ты этого не сделал? А я ведь предупреждал тебя! Теперь вместо покоя в твоей душе поселится страх; пройдет много лет, и страх будет только расти. Ведь кому как не тебе знать, на что способны ненависть и жажда мести. Еще много лет ты не будешь спать, Эйвинд-конунг, терзаясь мыслями о своей оплошности!
– Я пошлю самую быструю лодью… они не успеют уплыть далеко, – решительно проговорил вождь. – Я должен привезти людям тело Стервятника, понимаешь?
– Понимаю, – ответил Сакси. – Но боюсь, что ты опоздал.
Эйвинд его уже не слышал. Судя по звуку шагов, он направился в длинный дом.
– Они не найдут его, – тихо вздохнула Йорунн, выходя из тени. Все равно Сакси чувствовал, что она рядом. – Ты ведь знаешь это, правда?
– Твой муж – хороший человек, Йорунн, – в темноте глаза ведуна светились мягким золотистым светом. – Но этого мало, чтобы быть хорошим вождем. Кажется, боги перестали благоволить Эйвинду. Его ошибка погубит многих и многих людей… а потом убьет и его самого.
– Как знать, Сакси. Может, ему зачтется то, что он не стал таким, как Стервятник, – проговорила Йорунн. – Я не верю, что боги отвернулись от Эйвинда. Но даже если так… я буду рядом с ним. Всегда. Здесь или за чертой – не важно.
Она вернулась в дом и села у светца, ожидая мужа. Слишком поздно вспомнились позабытые вещие слова: то, что казалось благом, оборачивается бедой… Йорунн хотелось плакать, но молодая женщина хорошо знала, что слезы ничего не изменят, никого не утешат и от беды не спасут.

На пороге длинного дома Эйвинд столкнулся с Асбьерном – ярл спешил, на ходу затягивая воинский пояс. Следом за ним из-за столов нехотя поднимались его хирдманны. Ни словом, ни взглядом не упрекнул он вождя. Только сказал:
– Я возьму свой драккар, потому что старый морской конь слушается меня гораздо лучше, и с ним мы быстрее доберемся до шхеры.
– Олав там не один. С ним тот, кто способен спасти его, – проговорил Эйвинд и нашел в себе силы признать: – Зря я тебя не послушал.
Он хотел еще что-то сказать, но ярл остановил его:
– Отчаиваться рано. Посмотрим, у кого из нас с Олавом больше удачи.
Он повернулся к сидящей за столом жене – та смотрела на них непонимающе и немного испуганно – и махнул ей на прощание рукой. Фрейдис, конечно же, огорчится, когда поймет, что муж ее, не успев вернуться, снова ушел в море. И, может быть, даже обидится. И будет переживать, зная, сколько повязок скрыто у него под одеждой… Но потом она поймет, что он сделал это не только ради побратима, а еще ради нее, ради спокойствия их будущих детей.

Эйвинд пришел в свои покои очень поздно – видимо, провожал драккар, посланный за Стервятником. Посмотрел на жену и сказал:
– Ложись спать. Не до утех мне сегодня.
Йорунн отложила рукоделье, подошла к нему и коснулась ладонью его щеки. Проговорила тихо:
– Не казни себя за единственный промах. Все могут ошибаться, даже боги. А ты не бог, ты человек…
– Я вождь, – глухо ответил Эйвинд. – А неудачливых вождей, навлекших беду, люди испокон веков приносили в жертву. Я думал, боги благоволят мне, и позволял им судить своих врагов. Вспомни, как было с Ормульвом… Почему же теперь они пощадили Стервятника?
– Я слышала, – помолчав, сказала Йорунн, – что Олав чтил Тора и Одина, и всегда приносил щедрые жертвы Ньёрду. Видно, богов тоже можно подкупить. Но гадать бессмысленно… Лучше приляг, отдохни. Не терзай себя мрачными думами.
Эйвинд упрямо мотнул головой, отвел в сторону обнимавшие его руки любимой и вышел за дверь… Когда он вернулся, ему показалось, что Йорунн спит, и он облегченно вздохнул. Но ведунья лишь притворялась спящей. Всю ночь до рассвета она просила Великую Мать о помощи и умоляла совершить еще одно, последнее и самое главное чудо…

Чуда не произошло.
Через три дня вернулся драккар, посланный за телом Стервятника, и привез нерадостные вести: Асбьерн и его воины обыскали всю шхеру, а потом обошли все проливы, осмотрели соседние скалы, но Олава ни живого, ни мертвого не нашли. Сакси только усмехнулся – не быть ему прилюдно поротым! А Эйвинд собрал своих хирдманнов и, ничего не скрывая и не оправдываясь, рассказал им о том, что Стервятнику удалось не только выжить, но и бежать. И это означало, что спокойной жизни у них не будет еще очень, очень долго.
– Прав был Сигурд: никудышный из меня вождь, – проговорил он. – Может, было бы лучше, если бы я стал кузнецом.
– Каждый становится тем, кем ему предначертано стать, – заметил кто-то из старших. – Наверное, есть на свете вожди, которые не совершают ошибок, но мы поклялись следовать до огня и костра за тобой, Эйвинд Торлейвссон, и другого вождя нам не нужно.
– Как бы то ни было, Олав не скоро задумается о мести, – сказал Асбьерн. – Если вообще когда-нибудь посмеет выйти в море на боевом корабле.
– Не удивлюсь, если этот трус все оставшиеся ему годы просидит, поджав хвост, при дворе какого-нибудь богатого хёвдинга! – рассмеялся Лейдольв, и прочие воины согласно закивали. Эйвинду тоже хотелось в это верить, но он понимал, что правда сейчас важнее, какой бы горькой она ни была. Поэтому он повернулся к Сакси и прямо спросил:
– Скажи, какую судьбу приготовили Олаву вещие Норны?
Сакси взял в руки воинский пояс, принадлежавший Стервятнику, и долго задумчиво смотрел в огонь. А потом ответил так:
– О прошлом рассказывать легче, потому что оно застыло как камень. Будущее же клубится словно туман и способно меняться… Одно я вижу точно: этот человек не успокоится, он переполнен ненавистью и злобой. Пройдет год, может быть, два, и он начнет собирать людей для большого похода, склонять на свою сторону лестью, подкупом, ложью… Найдется немало хёвдингов, жаждущих славы и новых земель; он расскажет им, как красив и богат остров Мьолль, и они сами захотят в этом убедиться. Однажды ты проснешься, вождь, и увидишь вдалеке корабли… а что будет потом – даже вещие Норны не знают.
Некоторое время все сидели молча, обдумывая услышанное. Наконец, молодой Халльдор сказал:
– Я слышал, что Олав успел поссориться кое с кем из соседей. Многие его не любили, а некоторые боялись. И если он будет заключать военные союзы, то почему нам не сделать то же самое? Но даже если соседи откажутся, придут по первому зову Асбьерн, Инрик…
– Инрик не придет, – хмуро отозвался Эйвинд. – Да и звать его я не стану.
Более он ничего не сказал о датчанах. И не вспоминал о них еще очень долго.

Вскоре пришла пора расставаться. Осень уже убирала с деревьев листву, солнце проглядывало все реже и реже и, как было предсказано, зарядили дожди. Начиналась пора зимних штормов, когда в море поднимались волны величиной с утес, а ветер срывал с кораблей паруса вместе с мачтами. Едва люди Асбьерна немного оправились от ран, ярл велел готовить драккары к отплытию в Рикхейм. Он спешил не только потому, что беспокоился за жену – ему еще предстояло проводить княжича Радима домой, в Радонец, и вернуться.
Йорунн и Фрейдис понимали, что теперь расстаются надолго. Уже не прибежишь поутру к любимой подружке, не поделишься новостями, не позовешь с собой в лес за травами. Холодное море и долгие дни пути пролягут между ними, привыкшими жить бок о бок, теми, кого даже невзгоды и плен не смогли разлучить. А вот жизнь в конце концов развела.
Но зато теперь рядом будут любимые мужья, чуть позже появятся дети. Хорошим хозяйкам тосковать да печалиться некогда, они обе знали это, и все равно долго стояли на берегу, обнявшись, и плакали, не считая это зазорным.
Вождь и его побратим тоже прощались невесело. Эйвинд вздохнул:
– Вряд ли я когда-нибудь привыкну к тому, что тебя, Эйдерссон, больше нет рядом.
Асбьерн положил ему руку на плечо:
– Мы с тобой так долго жили под одной крышей, на двоих делили беды и радости. Ты для меня был и старшим братом, и лучшим другом. И, сколько бы зим ни прошло, для меня ничего не изменится, брат.
Он вынул из-за пояса и протянул Эйвинду свой боевой нож с рукоятью, украшенной хъяльтландскими рунами, приносящими удачу. Конунг молча отдал ему свой, выкованный еще в Рикхейме – с бегущим по лезвию волком. С тем и расстались.
Так началась у них новая жизнь – вдали друг от друга…

…Соленый ветер гнал по небу низкие свинцовые тучи, взбивал белую пену, швыряя волны о прибрежные камни. Продувал насквозь теплый плащ, трепал полы платья и грозился выпростать волосы из-под платка. Йорунн зябко повела плечами и прикрыла слегка покрасневшие глаза. Шесть долгих лет – не шесть дней; сколько всего случилось за это время – не перескажешь… И все же теперь ей казалось, что годы лебединой стаей пролетели над ее головой, промелькнули и исчезли, как летние зарницы. В памяти всплывало то одно, то другое: пережитое – и знакомое только по рассказам, недавнее, но припоминаемое смутно – и далекое, но запомнившееся навсегда…

…как одним холодным и дождливым осенним вечером она подошла к мужу, который не улыбался с той памятной ночи, когда Сакси открыл ему правду о Стервятнике, взяла его за руку и, смущаясь, шепнула на ухо несколько слов. Эйвинд медленно поднял голову и посмотрел на нее… она до конца своих дней будет помнить этот взгляд, полный нежности и надежды.
– И когда же? – тихо спросил он. Йорунн стала загибать пальцы, считая месяцы.
– В начале будущего лета, – наконец, сказала она. И, чуть погодя, добавила: – Может, как раз в тот самый день, когда мы с тобой повстречались на острове Хьяр… помнишь?
Эйвинд улыбнулся, глаза его потеплели. Суровая складка между бровями разгладилась, и Йорунн сердцем почувствовала, что это надолго. Муж обнял ее за плечи, прижал к себе, легко коснулся губами выбившейся у виска прядки:
– Помню.

…как жители Рикхейма встречали лодьи, вернувшиеся с острова Мьолль – кто-то радовался очередной победе, не зная еще о неудаче Эйвинда, кто-то горевал по погибшим в бою родным, кто-то обнимал немного уставшую Фрейдис и расспрашивал ее о свадьбе вождя и Йорунн. Ботхильд стояла в стороне, вместе с приемной дочерью, которая высматривала кого-то среди прибывших. Вот спустились на берег братья-хьяльтландцы, Бёрк и Стейн, и щеки Халлы мгновенно раскраснелись, а руки потянулись поправить на шее нарядные бусы. Мудрая Ботхильд спросила с улыбкой:
– Это он?
Халла смущенно кивнула, а потом одернула платье и пригладила волосы. Ботхильд потрепала ее по щеке:
– Ты у меня красавица… Ну, иди к нему. Иди, не бойся.
Хьяльтландец сразу узнал смешливую девчонку, лицо которой он часто видел во сне. И прервал на середине разговор с Сигурдом, чтобы спросить, как ее зовут. Седобородый хёвдинг сердито поглядел на него и покачал головой:
– Много удачи понадобится тебе, Стейн Фарлан, если надумаешь заговорить с ее отцом о свадьбе!
Молодой воин беспечно махнул рукой:
– Я скажу ему, что у себя на родине, в Хьяльтланд, я был героем. И что у меня там осталось много земли и рабов. И что Асбьёрн ярл скоро сделает меня своим хёвдингом и подарит корабль…
Сигурд молча слушал его. Только глаза лукаво щурились под густыми бровями.

…как ближе к ночи, в конце зимы, во время затянувшейся метели, когда несколько дней подряд в воздухе клубилась снежная мгла, и все дома в Рикхейме стали похожи на большие сугробы, у Фрейдис неожиданно начались схватки.
Все случилось гораздо раньше намеченных сроков, поэтому Ботхильд в доме ярла не было. Асбьёрн отправил за повитухой кого-то из младших; быстрые мальчишки унеслись к лесу на лыжах и не вернулись – видимо, заплутали в поисках маленького занесенного снегом домика… Ярл послал следом троих опытных воинов, а потом, не выдержав ожидания, схватился за лыжи сам, оставив страдающую жену с Унн и Халлой, которая после свадьбы осталась жить в Рикхейме. И пока Асбьерн пробивался сквозь метель к дому повитухи, пока помогал ей собираться в дорогу, пока на обратном пути вытаскивал из оврага одного из потерявшихся мальчишек, именно Халла приняла одного за другим двух крикливых темноволосых малышей, решивших появиться на свет этой ночью. Когда ярл, наконец, возвратился в свои покои, Фрейдис, совсем обессилевшая, с трудом приподняла голову и улыбнулась ему. Неподалеку умница Халла ворковала над новорожденными, и Асбьерн впервые увидел своих сыновей – похожих на него и друг на друга. Только один был покрупнее, потолще, а второй поменьше. Больший недовольно морщился и собирался с силами, чтобы закричать. Меньший дремал и задумчиво сосал пальчик.
– Кажется, знаю, кто к ведуну в науку пойдет, – негромко сказал Асбьерн. Он осторожно взял сыновей на руки и посмотрел на жену:
– Не думал я, что вдвойне удачлив. Кому же из них повезло родиться первым?
– Кто из них первым родился, знаем только я и Халла, – ответила Фрейдис. – И будем об этом молчать до поры, чтобы никому из мальчишек власть заранее не сулили. Пусть себе растут, а там посмотрим, кто из них лучше себя покажет.
– Мудро, – согласился ярл и, подумав немного, сказал: – Одному я дам имя Торлейв, в честь славного конунга Торлейва Щедрого, отца моего побратима.
– А другого через много-много зим люди станут называть Эйнар Счастливый, – улыбнулась Фрейдис. – Сакси сказал…

…как после вьюг и морозов пришла на Мьолль теплая, солнечная весна, принесла с собой ясное синее небо да звонкую капель. Йорунн шила крошечные рубашонки, расшивала их цветными узорами и с нетерпением ждала того дня, когда сможет взять на руки своего сына. Она помнила слова Ботхильд и не сомневалась в том, что родится мальчик. Эйвинд выбрал для первенца красивое имя – Рагнар, и все говорили, что оно достойно будущего вождя.
Маленький Рагнар появился на свет ровно через месяц после праздника Сумарблот. Уже стемнело, когда в доме раздался крик младенца, и старая Смэйни тут же выбежала к ожидавшему во дворе Эйвинду, чтобы сообщить радостную весть.
– Я помню день, когда впервые взяла тебя на руки, – сказала она вождю. – И помню, какой ты был. Он похож на тебя, только волосы чуть темнее.
Эйвинд обнял старую няньку, поцеловал ее в лоб. Потом спросил:
– А как Йорунн?
Смэйни ответила, что все благополучно. А потом поглядела вокруг и тихо ахнула:
– Луна-то сегодня так и сияет! И звездами небо точно в праздник усыпано!
– Праздник и есть, – ответил конунг. – Сын у меня родился. Наследник…

…как каждое лето на Мьолль приходили драккары ярла Асбьерна и его хёвдингов – Бёрка, Стейна и Хьярти. Мастер Торгест со временем научился строить боевые лодьи не хуже, чем это делали его отец и братья. Его звали к себе хёвдинги из соседних фиордов, обещали за работу немало серебра, но Торгест соглашался только если Асбьерну не было надобности в его мастерстве. В Рикхейме жилось ему хорошо, все его уважали, а Ивар Словенин даже надумал отдать за него свою дочь, травницу Хельгу. Сперва Йорунн, услышав об этом, перепугалась – а ну как глупая девчонка снова кинется в море? Кто будет ее спасать?.. Но потом узнала, что Хельга не стала противиться воле отца. То ли повзрослела да поумнела, то ли разглядела в Торгесте своего суженого, способного подарить ей не меньше радости, чем когда-то дарил Сакси. А может, насмотрелась на лучшую подругу Халлу, которая каждый год радовала мужа то сыном, то дочерью.
Старший из братьев Фарланов выбирать жену не спешил. Дома, в Рикхейме, ни с одной из девушек не ходил на берег любоваться закатом или смотреть, как восходит луна. Но всякий раз, оказываясь в гостях у Эйвинда конунга, он просил Сванвид передать подарки ее сестре, которая все еще тосковала по погибшему мужу. И всякий раз Гудрун порывалась сказать ему, что он напрасно старается, что душа ее умерла в тот день, когда Лодина вынесли с корабля на плаще, и что ни ей, ни детям ее от него ничего не нужно… Но едва она встречалась с ним взглядом, как язык отнимался и ноги начинали дрожать. Бёрк тоже молчал и стоял как каменный. Только дети его не боялись – лезли на руки с писком и визгом, выпрашивали угощение, прятались друг от друга в его плаще.
– Взял бы ее, – сказал как-то хёвдингу Асбьерн. – У вдовы судьба незавидная, да и детям нужна отцовская рука.
Бёрк ответил:
– Ее муж был героем, и она до сих пор любит его. О таких верных женах слагают песни. Зачем я ей?
Йорунн тоже бывало заводила при Гудрун разговоры о Бёрке, уговаривала подругу быть с ним поласковей. Пеняла ей, что из светлой Весны превратилась она в студеную Зиму… Гудрун еле слышно вздыхала:
– Он красив, удачлив и смел, у него есть дружина и свой корабль. Такие женятся на дочерях вождей. Зачем я ему?
А время шло, дети подрастали. Отца они знали только по рассказам матери и порой с завистью поглядывали на сверстников, которые с радостными криками бежали на берег встречать корабли...

… как поздней осенью Эйвинд конунг и его брат Халльдор возвращались из долгих походов не только с хорошей добычей, но и с вестями из соседних и дальних земель. Про Олава Стервятника и колдуна Сверре пока ничего не было слышно, но многие из живших неподалеку вождей помнили их и обещали Эйвинду в случае надобности прислать своих воинов и корабли. Некоторые приходили на Мьолль погостить, были среди них и те, кто помнил Торлейва Щедрого и считал его своим другом. И здесь им оказывали достойный прием. Уезжая, они хвалили и двор конунга, который со временем стал богаче, чем был при Торлейве, и жену Эйвинда, относившуюся справедливо и с добротой ко всем, даже к рабам. А один из седобородых хёвдингов как-то сказал:
– Такой была твоя мать, Эйвинд.
Йорунн, услышав это, мысленно поблагодарила за все Великую Макошь. Для нее не существовало лучшей похвалы...

…как однажды к празднику середины лета Асбьерн привез на Мьолль жену и детей. Фрейдис и Йорунн, не видевшие друг друга несколько лет, сначала обнимались и плакали от радости, а потом болтали без умолку до самого вечера – столько всего хотелось вспомнить, стольким поделиться… Ярл показал побратиму своих сыновей-трехлеток. Более рослый и крепкий Торлейв отличался спокойным нравом, а Эйнар, уступавший брату в сложении и силе, напротив, рос отчаянным задирой, и потому Торлейв слушался его и даже порой признавал над собой старшим.
Эйвинд велел привести своего сына. Маленький Рагнар действительно был очень похож на отца – такой же светловолосый, только глаза как у матери, серые. Йорунн смотрела на него и улыбалась. Дочь Альвдис, которую она в начале зимы подарила мужу, была темноволосая и зеленоглазая.
– Ну, идите, поиграйте вместе во дворе, – ярл подтолкнул мальчишек друг к другу. А потом повернулся к Эйвинду: – Ты слышал новости о Вилфредссоне? Говорят, прошлой осенью Инрик женился на одной из дочерей датского конунга. На свадьбу съехались гости со всей Готланд. Были и халейги, и даже кто-то из Вестфольда. Я думал, сын Вилфреда пригласит и тебя.
– Я уже давно не видел ни Вилфреда, ни его сына, – сдержанно ответил конунг. –Думаю, и они не очень-то хотят меня видеть.
На этот раз Асбьерн не промолчал:
– А я думаю, что ваша размолвка не приведет к добру. У Стервятника память цепкая. И если вместе нас всех он победить не смог, то порознь раздавит одного за другим.
– За Инриком теперь стоит сам готландский конунг, – усмехнулся Эйвинд. – Вряд ли Олав осмелится его тронуть.
Но от слов, сказанных побратимом, на душе у него стало тревожно…

…как в самом начале следующей весны Сакси стал собираться в дальний путь. Целых семь лет он не видел мать, и пришла пора вспомнить о первом гейсе. Покидать Мьолль ему не хотелось, да и Эйвинд не обрадовался, узнав, что ведуна все лето не будет на острове. Но уговаривать его остаться конунг не смел. Слишком хорошо помнил, что бывает с теми, кто нарушает данные когда-то обеты.
Он хотел, чтобы Сакси отправился домой на боевом корабле, но ведун отказался.
– Тебе самому воины пригодятся, – хмуро сказал он. – А мне хватит и крепкой лодки. Возьму с собой только двоих рабов помоложе, чтобы было кому грести и с кем поболтать в дороге. И постараюсь вернуться скорее.
Провожать его пришли юная невеста Сигрун и Йорунн. Жене конунга Сакси на прощание сказал так:
– Из всех жителей Мьолль ты одна владеешь божественным Даром. Теперь вся надежда только на тебя.
Далеко не сразу Йорунн поняла, о каким именно даре он говорил...

…как удивительно меняется мир, когда находишься в теле птицы! Давным давно, в самый первый раз, измученная жаждой Йорунн думала только о том, как бы поскорее скинуть оберег к ногам датчанина, и ничего более не заметила. Но когда спустя несколько лет ей снова удалось поместить свою душу в тело чайки и поглядеть на мир ее глазами, она увидела удивительную картину, непривычно яркую и четкую. Какие восхитительные переливы и оттенки красок открылись ее взору! Не было и, наверное, никогда не будет в человеческом языке слов, чтобы описать их. Чего стоило одно только солнце голубого цвета!
С огромной высоты молодая ведунья наблюдала за рыбами, скользящими под водой. А на земле могла разглядеть не то что людей – каждый камушек, каждую травинку. Каким хрупким и маленьким виделось все оттуда, где царили солнце, ветер и свобода!
Как захватывало дух от быстрого полета, когда чайка камнем падала вниз, чтобы поймать серебристую рыбку! А как изумительно было скользить по воздушным потокам, время от времени взмахивая крыльями!
Но Йорунн использовала свой дар не ради забавы и удовольствия. Постепенно она училась направлять птицу туда, куда ей было нужно, и перестала быть просто молчаливой гостьей в ее теле. Она уже могла различать крики чаек и крупных бакланов, знала, когда они тревожатся и предупреждают своих сородичей об опасности, а когда радостно сообщают им о большом косяке рыбы. И старалась использовать эти знания, чтобы научиться разговаривать с ними.
Люди на острове знали, что жена конунга любит морских птиц и были уверены, что она понимает их язык – крылатые духи моря слетались к Йорунн по первому зову и не боялись брать угощение из ее рук. И все говорили, что молодая ведунья принесла удачу этому острову, и хвалили Эйвинда за разумный выбор...

…как однажды, справившись с делами, Йорунн решила немного развеяться и чайкой взлетела со скалы в синюю высь неба. Помчалась над морем на быстрых крыльях, чтобы проверить, как далеко от острова сможет унести ее птица.
Смэйни, сидевшая с маленькой Альвдис, всполошилась, когда Йорунн вдруг резко поднялась с постели и, еще толком не придя в себя, бросилась вон из дома. Эйвинд с кем-то из старших был во дворе, когда подбежавшая к нему молодая женщина схватила его за руку и прошептала, задыхаясь от подступавших рыданий:
– Я видела плывущие к острову корабли!
Пальцы ее были холодны, как лед. Эйвинд посмотрел в заплаканные глаза жены и спросил:
– Сколько их, и далеко ли они от Мьолль?
Чужеземных лодей было девять. Дозорные заметили бы их на рассвете следующего дня.

В этот раз желающих сразиться с Олавом было больше, чем мест на драккарах. Все понимали: если он победит и вернет себе остров, выжившие позавидуют мертвым.
– Морские кони не смогут нести слишком много людей, – покачал головой Эйвинд конунг. – А если вдруг случится так, что все мы погибнем, и корабли Стервятника подойдут к Мьолль, кто-то должен будет встать на защиту жилища. Чтобы женщины и дети успели хотя бы убежать в лес.
Мстящий Волк и драккар молодого Халльдора, названный Ястребом, уже были готовы к отплытию, когда вернулись гонцы от ближних соседей. Вести были хорошими: хевдинги пообещали прислать лодьи и людей. Но Эйвинд все равно хмурился, глядя на горизонт. Даже если у них будет пять боевых кораблей, выстоять против Олава и его союзников им вряд ли удастся… Он сожалел лишь об одном – о том, что не успеет позвать на помощь Асбьерна. Славная была бы битва – много песен сложили бы скальды о силе и отваге двух побратимов! И славная смерть – с оружием в руках, почетнее которой нет для вождя и воина.
– Эйвинд, – Йорунн надела на шею мужу заветный оберег, взглянула в его глаза. – Ты жизнь моя, любовь бесконечная… Я буду молить богов, посылающих удачу, чтобы они не оставили тебя. И сама буду рядом – всеми мыслями, всей душой!
– Я вернусь, – конунг поцеловал жену, подержал на руках сына, потом прижал к себе свою любимицу, Альвдис, зарылся лицом в ее теплые, пушистые волосы. После отдал дочку Йорунн и направился к своему кораблю. Как всегда, не оборачиваясь…

Ненависть всегда жила в сердце изгнанника по имени Олав. Сперва он ненавидел более удачливых братьев, забравших себе все отцовские владения и оставивших его ни с чем. В те времена его называли Олав Безродный... Потом удача принесла ему крепкий корабль и хороший хирд, с которым он добывал столько серебра, сколько мог пожелать – тогда его прозвали Беспощадным за свирепый и безжалостный нрав. Но серебра ему было мало. Ненависть к тем, кому судьба уготовила больше, не давала покоя, и однажды, обманув доверие человека, который считал его другом, Олав стал конунгом и хозяином острова Мьолль. Но люди стали называть его Олав Стервятник. Не слишком хорошее прозвище для вождя… Тогда Олав стал ненавидеть тех, кто думал и говорил о нем плохо, кто вольно или невольно становился у него на пути. И расправлялся с обидчиками без всякой жалости, будь то живший по соседству бонд, или свейский хёвдинг, или готландская девчонка…
До тех пор, пока на его пути не появился молодой вождь по имени Эйвинд.
Теперь Олава звали Одноруким, и ни своего хирда, ни серебра, ни земель у него больше не было. Оставалась только всепоглощающая, жгучая ненависть к тем, кто осмелился бросить ему вызов, тем, кто победил его, унизил и искалечил. Он и жил все эти годы только ради того, чтобы отомстить – уничтожить злополучного потомка Торлейва конунга, а потом расправиться с его родными и близкими. Ради этого он искал жаждущих поживы сэконунгов, уговаривал их заключать выгодные ему военные союзы, клеветал, изворачивался, лгал… Хитроумный Сверре был по-прежнему рядом и помогал когда дельным советом, когда каплей яда или ударом ножа. Он не искал ни богатства, ни славы, не жаждал мести – ему просто нравилось одурачивать, плести заговоры и убивать. Пожалуй, он был единственным человеком, которого Олав Однорукий немного побаивался. И которого все никак не решался убить…
Наконец, пришло время большого похода на Мьолль. Олав знал, что на этот раз ни датчане, ни словене не встанут на сторону Эйвинда. И верил, что победа его будет быстрой и легкой.
Но, видно, всемогущие боги решили иначе.

Однажды рыбаки из Рикхейма вернулись домой раньше обычного. Они привезли с собой человека, в груди которого глубоко засела стрела. Раненый был еще жив, несмотря на то, что пробыл в воде всю ночь, и травнице Хельге удалось привести его в чувство своими отварами. Когда стрелу вытащили и раны закрыли повязками, раненый заговорил. Речь его была путанной и бессвязной; разобрали лишь отдельные слова на языке данов и тогда решили позвать Асбьерна.
– А ведь я где-то видел этого человека, – задумчиво проговорил ярл. – Его лицо мне знакомо. Не приходил ли он когда-то с Вилфредом хёвдингом к нам на Хьяр?
К утру сознание датчанина прояснилось, и он рассказал, что его корабль погиб недалеко от Вийдфиорда. Несколько чужеземных лодей разорили и пустили на дно драккар, принадлежавший Вилфреду Скале.
– А что стало с хёвдингом? – тревожно спросил седобородый Сигурд.
Раненый ответил:
– Вилфред всю зиму страдал от застарелой болезни, и летом ему не стало легче. С нами пошел его молодой племянник, и теперь его тело на дне, там же, где и драккар.
– Чьи люди напали на вас? – нахмурился Асбьерн. Недобрые вести поселили в сердце ярла предчувствие гораздо большей беды. И он понял, что не ошибся, когда услышал в ответ:
– Эти викинги шли на юго-восток за богатой добычей. И вел их человек, у которого не было правой руки.
Стоявшая неподалеку Фрейдис увидела, как изменилось лицо ее мужа. Асберн ничего не сказал, только резко поднялся и вышел, хлопнув дверью. Вскоре во дворе послышался шум и топот множества ног – ярл приказал своим хёвдингам грузить боевые лодьи.
Когда на драккарах подняли мачты и люди сели на весла, ожидая команды к отплытию, к Асбьерну подошел Лешко.
– Возьми меня с собой, ярл, – попросил он. – Я тебе пригожусь.
Асбьерн, как и в прошлый раз, ответил:
– Мне пригодился бы воин, а не хромой ведун. И без твоих предсказаний ясно, что нынче Смерть не уйдет без хорошей поживы.
Взгляд у Лешко стал тяжелым, на скулах заходили желваки, и он тихо, но внятно проговорил:
– Пусть я не умею сражаться, но грести могу не хуже других. И если бы ты не считал меня бесполезным, многие судьбы сложились бы иначе. Но на этот раз я не отступлю. Если ты не позволишь мне подняться на борт, я возьму лодку и поплыву следом за кораблями.
– Посмотрел бы я, далеко ли ты уплывешь, да не до того сейчас, – проворчал Асбьерн, удивленный его решимостью. – Поднимайся, сгодишься вычерпывать воду из трюма, если случится шторм.

Едва впереди показались чужеземные лодьи, Эйвинд конунг оставил Асгрейва у рулевого весла и перешел на нос своего корабля, где следовало находиться вождю. Ветер хлестнул его по лицу, отбросил назад густые светлые волосы. Вдалеке словно хищные птицы на крыльях парусов летели к Мьолль девять драккаров, и на каждом готовились к битве не меньше тридцати воинов. Эйвинд выглядел спокойным, хотя за ним шло вдвое меньше людей, и помощи ждать было неоткуда. И мало кто мог представить, что творилось у вождя на душе.
Где-то в вышине пронзительно вскрикнула белокрылая чайка.
Эйвинд поднял голову, проследил за ее полетом… и заметил у горизонта едва различимые силуэты трех кораблей. И долго еще смотрел на них, не смея поверить в увиденное.
– Это драккары Асбьерна! – крикнул с Ястреба молодой Халльдор. – Асбьерн ярл идет сюда!

В этот раз Йорунн не смогла просто сидеть и ждать, гадая, чем закончится битва. Она сердцем чувствовала, что должна быть там, что должна увидеть все своими, или почти своими глазами. Ей было страшно, как еще никогда не бывало в жизни – до дрожи в руках, до холодного пота. Но молодая ведунья сумела заставить себя позабыть о страхе. Она попросила Смеяну Глуздовну посидеть с детьми и заперлась у себя в покоях. Стараясь успокоиться, рассуждала так: если Олаву улыбнется удача, она первая узнает об этом и предупредит тех, кто остался на Мьолль. В корабельном сарае остался кнарр… они успеют вывезти с острова хотя бы детей.
Вскоре Йорунн чайкой взлетела в синюю высь неба и, догнав корабли Эйвинда, стала кружить над ними, зорко глядя по сторонам. И радостно закричала, когда увидела знакомые паруса – три драккара из Рикхейма спешили на помощь! Это был добрый знак: боги по-прежнему благоволили конунгу и его побратиму. Только бы удача не покинула их в бою!

Она видела, как началась битва. Как корабли стремительно сошлись, сцепились когтями багров и крючьев, как с криками воины перелетали через борта, занося для удара мечи, топоры и копья, как в воздухе потемнело от смертоносных жалящих стрел… Йорунн смотрела вниз и чувствовала, как от ужаса у нее разрывается сердце. Тела погибших устилали палубы, звон оружия перекрывал громкие крики и стоны раненых. Смерть и боль царили повсюду… Не в силах остановить происходящее и не имея возможности помочь, белокрылая чайка горько плакала, кружа над драккарами.
Матушка, милая, да что же это? Для чего боги научили людей быть жестокими и позволили им убивать друг друга из ненависти, злобы и алчности? На земле места много, отчего не жить всем в ладу и мире, храня самое священное из дарованного богами – жизнь…
Сил у нее уже почти не осталось. Йорунн знала, что и тело ее, неподвижно лежащее в доме далеко отсюда, постепенно немеет и остывает, и возвращение в него будет мучительным, возможно, даже опасным. Но уйти она не могла, словно что-то держало ее здесь, рядом с Эйвиндом…

Крепкий щит и обшитая железом куртка уберегли конунга от глубоких ран в самом начале боя. Но потом случайная стрела впилась ему в предплечье, а топор одного из противников оставил кровоточащий след на бедре. Эйвинд успел увернуться от летящего прямо в него тяжелого копья, но не заметил брошенный кем-то дротик – тот лишь по счастливой случайности ударил вскользь, распоров ему кожу на виске. Кровь заструилась по щеке, потекла за ворот куртки, но вождь не обращал внимания на раны. Он видел, как смерть настигает тех, кто поклялся идти за ним до огня и костра, и это причиняло ему гораздо больше боли. Впрочем, об этом Эйвинд тоже старался не думать. Он поил отцовский меч кровью чужеземцев и искал среди них Олава и Сверре…
Зоркие глаза Йорунн нашли конунга в толпе сражавшихся, и на мгновение на душе у ведуньи стало легче – ее муж был жив. И тут же боковым зрением она заметила человека, незаметно для всех спрыгнувшего за борт одного из чужеземных драккаров. Вначале ей показалось, что он попросту струсил и пытается бегством спасти свою жалкую жизнь… но нет. Человек этот вынырнул, огляделся и бесшумно поплыл к Мстящему Волку.
Чайка сделала круг, спустившись чуть ниже. Этот человек не был воином, на нем не было ни шлема, ни брони, но он плыл, держа в зубах длинный боевой нож – похожий когда-то был у Ормульва хёвдинга. Вот он нашел свисающий с кормы обрывок веревки, уцепился за него и кое-как влез на палубу. Странное дело: никто не заметил его появления – воины пробегали мимо него, словно мимо пустого места. И тогда Йорунн, заставив послушную птицу подлететь еще ближе, вгляделась в его лицо…
Наверное, его можно было назвать красивым. Но Йорунн увидела то, что скрывалось за правильными чертами и таилось в глубине черных, как ночь, глаз. Все дети Локи были чем-то похожи друг на друга, но если Сакси казался ей милым и славным, то лицо его сводного брата вызвало у нее отвращение. Этот человек не знал, что такое любовь и долг, не считал священной чужую жизнь и никогда не раскаивался в содеянном. И сейчас, пользуясь своим колдовским даром и отводя всем встречным глаза, он пробирался в самую гущу сражения. Туда, где был Эйвинд конунг…
Разгадав его замысел, белокрылая чайка с пронзительным криком бросилась вниз, ударила клювом, захлопала крыльями над головой колдуна. Сверре, оскалившись по-волчьи, отмахнулся – но Великая Мать хранила свое дитя, и острый нож лишь срезал несколько перьев. Птица метнулась в сторону, а потом снова кинулась на врага, не переставая кричать, и крики ее привлекли внимание воинов. Морок спал, и Лейдольву, заметившему Сверре одним из первых, хватило мгновения, чтобы послать ему в спину одну за другой две стрелы. Охрипшая от криков чайка медленно кружила над кораблем, наблюдая, как умирающий колдун бьется в агонии, захлебываясь собственной кровью. Когда у богов кончается терпение, не спасает ни происхождение, ни сила, ни дар…
Однако праздновать победу было еще слишком рано. Чужеземные воины оказались храбрыми и могучими бойцами, и потому им сопутствовала удача. И их было больше, много больше, чем тех, кто сражался за Эйвинда конунга. В этот раз пленных не брали и не щадили раненых: бились не ради рабов и добычи – насмерть!
Но Йорунн больше ничего не успела увидеть. Время ее истекло, и обессиленная душа сама по себе выскользнула из птичьего тела, отпустив на свободу перепуганную и уставшую чайку. А через самое малое время вернулась в холодное, застывшее тело ведуньи и с огромным трудом заставила его сделать вдох, потом другой… Йорунн в кровь искусала губы, чтобы не закричать от боли, беспощадно терзавшей ее. А после забылась глубоким сном, и проснулась только тогда, когда старая Смэйни тронула ее за плечо и тихо сказала:
– Корабли возвращаются, госпожа…

Позже ей рассказали, как люди Асбьерна полностью очистили и отправили на дно два чужеземных драккара, и как викинги с уцелевших лодей стали забрасывать Мстящего Волка и корабль Халльдора горящими стрелами. Как вспыхнул парус на Ястребе, а потом загорелись снасти и мачта, и как воины прыгали за борт, чтобы спастись от огня. Рассказали, что молодой Халльдор остался лежать на палубе – он был тяжело ранен, и сил у него хватило только на то, чтобы приподнять голову и крикнуть:
 – Скажите моему брату, что мы славно сражались сегодня! И если у Сванвид родится сын, пусть назовет его Ульвом…
Рассказали, что Эйвинд конунг услышал его слова и, разметав налетевших на него воинов, бросился в воду, чтобы добраться до гибнущего корабля и вытащить Халльдора. И это ему удалось. Вот только он не заметил, как в воде с его шеи сорвался оберег, который дала ему Йорунн. Должно быть, развязался намокший узел, и Перунова секира, соскользнув со шнурка, исчезла в морской глубине…
Когда Эйвинд, крепко держа Халльдора, уже плыл назад к Мстящему Волку, путь ему преградила чужая лодья, и знакомый хриплый голос окликнул его:
– Эй, Торлейвссон! Помнишь меня? А ведь я не умер, хоть ты на это надеялся!
Эйвинд поднял голову. На носу лодьи, обнимая уцелевшей рукой резного дракона, стоял Олав Стервятник. А возле него – трое лучников, уже готовых стрелять.
– Вижу, ты не удивлен, – нахмурился Олав. Он почти не изменился за прошедшие годы, ничуть не одряхлел и казался таким же крепким и сильным, как и прежде. – Я мог бы вытащить тебя, как щенка, из воды, вызвать на поединок и убить в честном бою. Но ты сделал все, чтобы лишить меня этой удачи, – он приподнял обрубок правой руки и криво усмехнулся: – Теперь поглядим, хватит ли везения тебе самому!
Эйвинд ответил:
– Будь у тебя десять рук, ты бы все равно струсил. А так хоть похвалишься тем, что убил безоружного.
Олав дал знак, и стрелы вошли в воду совсем рядом с Эйвиндом. Халльдор увидел это и прошептал:
– Оставь меня… Один ты сможешь спастись, если нырнешь поглубже…
Эйвинд ничего не сказал. Он увидел, что лучники целятся снова и едва успел закрыть собой Халльдора. Стрелы ударили в упор, пробили куртку, смертоносным жалом вонзились в тело.
Олав Стервятник хрипло рассмеялся…

Йорунн плохо помнила, как вышла из дома и отправилась на берег. Все вокруг казалось ей продолжением сна – и радостные женские голоса, и суетившиеся у причала люди, и силуэты пяти кораблей, медленно, слишком медленно подходивших к острову. Она сперва не заметила, что среди них нет Ястреба, и не сразу узнала драккары Асбьерна и его хёвдингов – все ее мысли и чувства словно оцепенели. Ольва тормошила ее, что-то взволнованно говорила... Йорунн почти ничего не слышала. Только смотрела, как устало поднимаются и опускаются весла на Мстящем Волке, и как кто-то очень знакомый машет рукой, стоя на носу. Там, где обычно всегда стоял Эйвинд...
Корабли причалили, к ним поднесли сходни, и вскоре по ним стали спускаться уцелевшие воины и те из раненых, кто мог идти сам. Йорунн ждала… Вот стали выносить тяжело раненых и убитых; мимо проплыли носилки, на которых лежал Халльдор – он был жив и все пытался что-то сказать жене, державшей его за руку. Гудрун, стоявшая рядом с ведуньей, вдруг отчаянно вскрикнула и закрыла лицо руками – четверо хирдманнов вынесли на плаще Бёрка. Его темноволосая голова запрокинулась, глаза были закрыты. И когда его положили на землю, она подошла и, опустившись рядом, дрожащими пальцами коснулась его щеки. И испуганно отдернула руку, потому что лицо Бёрка было теплым, а на шее размеренно билась жилка.
Почувствовав прикосновение, хёвдинг открыл глаза. Увидев Гудрун, еле слышно спросил:
– Если выживу, пойдешь за меня?
Весна ничего не ответила, просто обняла его и заплакала…
А Йорунн не отрывала взгляда от четверых, осторожно сходивших на берег и крепко державших края алого с золотом плаща. Асбьерн ярл шел, слегка пошатываясь, но никому другому не доверил нести побратима. С ним были еще Стейн, Хаук и Лешко. И увидев мертвенно-белое лицо своего мужа, Йорунн почувствовала, как вся кровь отливает у нее от сердца и земля уходит из-под ног... Словно сквозь пелену до нее долетел голос Сакси:
– Я сделал для конунга все, что мог. Теперь его судьбой распоряжаются боги…

Было так.
Асбьерн тоже искал среди сражавшихся Олава Стервятника, но удача послала ему одного за другим двух чужеземных вождей. Они были искусными бойцами, и ярлу пришлось постараться, чтобы убить одного и оглушить второго. Не успев отдышаться и вытереть меч о край плаща, он заметил, что на соседнем драккаре раненого Бёрка теснят сразу трое викингов, и хотел уже поспешить к нему на подмогу, как вдруг услышал где-то неподалеку очень знакомый хриплый смех.
Стянутые баграми корабли почти соприкасаясь бортами. Ярл легко перепрыгнул с одного чужого драккара на другой, а потом и на палубу Мстящего Волка. Увидел, как погибает охваченный пламенем Ястреб, и как на носу стоящей напротив лодьи веселится однорукий Олав. Трое его лучников, почти не целясь, пускали куда-то вниз стрелу за стрелой…
Хаук схватил Асбьерна за рукав:
– Там Эйвинд и Халльдор! Но те из наших, кто пытался спасти их, уже на дне.
Ярл поднял голову и посмотрел вверх. Потом бросил еще один взгляд на Олава.
– Мачта горит, – негромко сказал он. И тут же отдал приказ: – Рубите форштаг и ванты!
А сам отодвинул запор, удерживавший мачту в креплении. Щелкнули перерубленные канаты, и тяжелая мачта заходила ходуном, а потом, разворотив деревянный упор, повалилась туда, куда ее направляли.
Если удача благоволит человеку, все получается лучше, чем им было задумано. Пылающий верх мачты ударил по Стервятниковой лодье, снес носового дракона и задел не успевшего увернуться Олава. Раздался страшный хруст – то ли дерева, то ли костей, и предатель с отчаянным воплем свалился за борт. Двое лучников, не удержавшись, последовали за ним, третий барахтался на носу, прижатый горящими обломками.
Асбьерн и Хаук прыгнули в воду и поплыли туда, где то появлялась над поверхностью, то исчезала мокрая голова Халльдора – Эйвинда уже давно не было видно. Хаук подхватил молодого хёвдинга, в плече которого торчала стрела, ярл набрал в грудь побольше воздуха и нырнул… Через какое-то время он вынырнул, чтобы сделать короткий вдох, и снова ушел в глубину. Его не было очень долго, и многие из тех, кто следил за ним с корабля, потеряли надежду. Но вот темно-зеленые волны расступились, нехотя выпустив Асбьерна из своих холодных объятий. Ярл задыхался и жадно хватал ртом воздух, из ноздрей у него текла кровь… но руки крепко держали отбитого у безжалостной глубины побратима. Только бы этот бой не оказался напрасным!
На выручку к искалеченному, обезумевшему от боли Олаву не пришел никто. Беспомощно трепыхаясь и захлебываясь соленой водой, он успел увидеть, как молодого Халльдора, а затем Асбьерна с Эйвиндом поднимают на борт Мстящего Волка. И еще ему показалось, что раненый конунг пришел в себя, повернул голову и бросил на него прощальный взгляд.
Это было последнее, что видел Олав в своей жалкой жизни.

С гибелью Стервятника бой не закончился. Пришлые викинги не думали отступать, раненых и убитых на стороне Эйвинда становилось все больше… Но именно тогда, когда надежды на победу почти не осталось, вдалеке показался небольшой, быстро летящий по волнам корабль. Сначала Асбьерн подумал, что кто-то спешит на помощь к чужеземцам, но оказалось наоборот. Со стремительно подлетевшей лодьи на недругов обрушился ливень острых звенящих стрел. Лучники в одинаковых зеленых плащах, прикрываясь длинными щитами, били почти без промаха, а командовал ими молодой темноволосый воин, не из здешних. И еще больше удивился ярл, увидев на том корабле Сакси, стоявшего у рулевого весла.
Уже потом оказалось, что Сакси привел с собой воинов своего младшего брата, пожелавшего служить Эйвинду. И эта помощь пришлась весьма кстати: появление лучников с острова Нюд решило исход битвы.
Еще до захода солнца все было кончено. Чужеземным лодьям прорубили днища и подарили их всемогущему Вана-Ньёрду вместе с телами погибших викингов и теми, кто уцелел. А потом повернули домой. Ветра не было, море было спокойным, и корабли шли на веслах – медленно, потому что лишь немногие из выживших могли грести.
Лешко не отходил от Эйвинда. Он не убрал руку с его плеча даже когда Сакси пришел, чтобы вынуть стрелы и позаботиться о ранах вождя.
– Вот и все, – проговорил молодой ведун, склонившись над конунгом. – Ты исполнил свой долг, Торлейвссон.
Эйвинд закрыл глаза. Спать… Сил у него не осталось, каждый вдох он делал с огромным трудом. Жизнь его уходила в море вместе с кровью. Жизнь моя… любовь бесконечная… Йорунн…

…Йорунн смотрела на небо сквозь набежавшие слезы. Как страшно терять свое счастье, как коротко оно на земле! Что будет с нею, если любимый, единственный покинет ее? Молодая женщина прикрыла глаза… И тут сами собой в памяти всплыли слова, сказанные ведуном на ее свадьбе: «Смерти нет… есть бесконечная жизнь в бесконечных мирах, где любящие души встречаются вновь и вновь, чтобы разделить одну судьбу на двоих…». Из невообразимого далеко эхом отозвались строки песни, которой суждено появиться на свет много-много сотен лет спустя: «Весь мир стал лугом… А мы – цветами… А мы – друг другом…». И внезапно Йорунн осознала: смерти действительно нет. Есть порог, за которым ждет новая жизнь, новые встречи – на земле или где-то еще.
Страх исчез. И в этот самый миг она почувствовала, что вокруг становится светлее…

Лешко не боялся Смерти. Но он точно знал, что она есть, и что она сейчас рядом.
День и ночь он сидел возле Эйвинда конунга, лишь изредка убирая ладонь с его стянутой повязками груди, в которой с трудом угадывалось дыхание. Жена вождя приносила ему поесть, уговаривала отдохнуть, подремать хоть немного, но Лешко упрямо качал головой. За все время он только попросил принести ему маленький ножик да свежую дубовую ветку – мол, чтобы было чем занять руки, если сон вдруг начнет одолевать.
Все это время Смерть сидела неподалеку и ждала.
Он видел ее во многих обличьях; сейчас она была похожа на женщину с белым и неподвижным лицом. В бездонных провалах ее глаз клубилась холодная мгла, длинные косы стелились по полу, тонкие, но такие цепкие руки замерли на коленях.
– Уходи, – снова и снова говорил он ей. – Я тебе его не отдам.
– Рано или поздно ты уснешь или упадешь замертво, выбившись из сил, – отвечала Смерть. – И тогда я заберу его. Не надейся, что я уйду без добычи.
Лешко хмурился, вырезая какие-то знаки на податливом дереве. Черные провалы глаз внимательно следили за ним.
– Простой оберег не поможет, – улыбался бесцветный рот. – Только чистое железо или серебро, выкованное твоими руками, примет силу заветных слов.
Лешко молча выглаживал острым лезвием подсыхающие края. Дуб – древо вождей. Кому как ни ему придавать силу, защищать от напастей и сражаться с судьбой?
– Отчего вы боитесь меня? – спрашивала его Смерть. – Оттого ли, что не ведаете, что творится там, за чертой? Боитесь, и все равно хотите узнать… а ведь я открываю вам дверь в неизведанное.
Глаза предательски слипались. Лешко подержал ладонь над горящей лучиной и тихо охнул от боли. Помогло.
– Ты мог бы служить мне, а не бороться со мной, – упрекнула его Смерть. – Из тебя получился бы колдун, равных которому не сыскать… но ты, глупец, выбрал бесславный и бессмысленный путь! Как бы ты ни старался прогнать меня, однажды в назначенный час я снова приду и возьму то, что мне причитается.
Лешко усмехнулся, стряхивая с рубахи кусочки дубовой коры. А потом положил на грудь конунга готовый оберег – Перунову секиру, украшенную звездой о восьми лучах. Хранитель Живого огня, податель Живой воды, священный знак Алатырь!
– Я знаю, что ты задумал! – Смерть потянулась к нему, оскалила зубы. – Только посмей это сделать, и клянусь, я заберу тебя вместо него!
Лешко ее не слушал. Он вдруг с необыкновенной ясностью осознал, как сильно устал от жизни и от своей доли… Люди всегда будут сторониться его, пугать его именем малых детей. И никогда не отыщется та, что станет в слезах молить за него всесильных богов, стоя на холодном ветру возле моря.
И еще он помнил, как однажды в Рикхейме жена вождя Йорунн не побоялась пойти против всех и встать на его защиту…
Лешко завернул рукав, провел острием ножа по запястью и принялся щедро поить оберег свежей кровью, словами древнего заговора возводя нерушимую стену между вождем и Смертью.
Он успел закончить прежде, чем костлявые, цепкие пальцы схватили его за плечо…

Йорунн открыла глаза и увидела, как над ее головой медленно расходятся облака, и в просветах виднеется ясное синее небо.
– Спасибо, Матушка, – прошептала молодая женщина и бросилась к дому. И пока она бежала, вся будущая жизнь с удивительной ясностью промелькнула перед ее внутренним взором. Йорунн знала, что однажды придет день, когда она вдруг поднимет склоненную над шитьем поседевшую голову и тихо скажет встревожившейся старшей невестке:
– Скоро я покину вас, доченька…
А через несколько дней к берегу причалят боевые лодьи с вестью об очередной славной победе, только на этот раз слова будут пропитаны скорбью. И сыновья вынесут на руках тело Эйвинда, встретившего смерть в бою, как и полагается воину, с оружием в руках. И Йорунн подойдет к нему, зная, что сейчас в Рикхейме так же выносят тело Асбьерна, сражавшегося плечом к плечу с побратимом, и так же молча, без слез, идет к своему любимому Фрейдис. И в глазах ее сыновей и дочерей печаль смешана с гордостью.
Последний раз в этом мире Йорунн погладит серебристые волосы мужа, поблагодарит за прощальный дар Великую Мать, прижмется лбом к холодным рукам Эйвинда и закроет глаза с тем, чтобы открыть их там, куда ушел ее возлюбленный. А Фрейдис попросит ведунью о последней услуге, и та не посмеет ей отказать…
Для них снарядят погребальные лодьи и выведут их в море. И скоро на крыльях золотого огня, дарующего свободу, но не забвение, они покинут мир живых, чтобы однажды вновь вернуться на землю и снова найти друг друга.
Но это все будет много, много позже…
А пока молодая женщина подошла к постели своего мужа, взглянула в его глаза и, улыбнувшись сквозь слезы, тихо проговорила:
– Здравствуй…
 
ЭПИЛОГ

…Туристический даблдекер направлялся в Осло.
Гид на время прервал свой увлекательный рассказ о Норвегии, по дорогам которой ехал автобус. Пассажиры любовались пейзажами – справа и слева мелькали заливы, которые сменялись скалами, а те, в свою очередь, лесами... В салоне тихо играла музыка, женский голос зачаровывал напевом на чужом языке. Некоторое время две подруги, впервые приехавшие в эту страну, тоже смотрели в окно, но вот одну из них разморило, и девушка, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза и задремала. Солнечные лучи скользнули по ее лицу… Вот они отразились сотнями бликов от поверхности моря… Послышались крики чаек… Волны мягко плеснули в бок драккара… Молодая пленница-ведунья замешкалась на сходнях, оглядывая незнакомый скалистый берег. Послышались голоса, замелькали лица, из ниоткуда сами собой всплыли имена. Такие знакомые – и позабытые, занесенные песком времени и вышедшие вновь на свет из мрака памяти, из глубины веков…
Девушка открыла глаза и долго еще терялась в догадках, что именно это было – воспоминание? Игра воображения? Романтическая мечта, навеянная рассказом экскурсовода, или что-то еще?
Наверное, только древние боги удивительной северной страны знали правду. Но вряд ли даже они догадывались, что однажды это видение превратится в историю, история обретет своих героев, а те оживут на страницах книги, которую вы только что закончили читать…


Элина Лисовская, Мария Роше
07. 2007 – 01.2012